Ярмарка памяти

Неизвестно, в словах ли Принцессы дело, или в завышенных ожиданиях, но представление Тэхёну не нравится. Скучно так, словно он видел все это тысячу раз, а от воя толпы и визга маленьких Принцев шумит в ушах. Тэхён разочарован: гимнастки нездорово худые, медведь слишком сонный, ковры грязные, а кинжалы сплошь с облезлыми рукоятками. Карлик, со времени его появления на картине Тэхёна, изрядно растолстел и больше не ходит на руках, у жонглирующей булавами девушки безнадежно изношенное платье. Все выглядит дешевым, потрепанным и старым. Даже люди. Почти до самого конца Тэхён не понимает, чем его могло зацепить это жалкое зрелище, да еще настолько, чтобы вспомнить его наравне с пожаром. Но все меняется, когда на помост выходят акробаты – двое мужчин, голые по пояс и босые, один в серебряном, другой в золотом трико. Сначала они исполняют трюки на ковре – занятно, но ничего необычного: колесо, сальто, еще сальто… Они то двигаются синхронно и симметрично, то по очереди подбрасывают друг друга для двойного сальто; их сильные гибкие тела очень похожи, но для Тэхёна они словно луна и солнце – обычная серебристая луна и ослепительно сияющее солнце. Тэхён смотрит на двоих, а видит только одного акробата – Золотого. Его спина в жизни еще красивее, чем на картине. Мышцы переливаются уверенной мощью, на смуглой коже играет закат, и Тэхён вцепляется в перила, чтобы не упасть, потому что ноги вдруг отказываются держать его отяжелевшее тело. Он словно попадает во власть дурмана. Ему уже все равно, что подумает о нем Принцесса, он ждет того момента, когда… Да. На помост выносят доску-качалку. Первые прыжки невысокие, но скоро оба акробата взмывают вверх почти до уровня балкона. Серебряный просто подлетает в воздух, он лишь помощник, его задача – подбросить Золотого, который переворачивается в воздухе то вперед, то назад, то складываясь, то прогибаясь, заставляя толпу то в напряжении замереть, то с облегчением выдохнуть. Он ухитряется точно попасть на свой край доски, а если потом и оступается, то быстро возвращается назад, пока его напарник еще в воздухе. От скорости происходящего захватывает дух. Тэхён даже не замечает, как на помосте появляется что-то вроде большой подушки и еще один серебряный акробат. Золотой встает на один край доски, а оба серебряных с разбегу прыгают на второй. И Золотой летит. Высоко, очень высоко, выше балкона, с бешеной скоростью переворачиваясь в полете не то два, не то три раза, а может и все четыре – Тэхён посчитать не в состоянии. Толпа на дворцовой площади замирает, молчат даже близнецы: всем кажется, что человек сейчас просто расшибется в лепешку, но акробат прилетает прямо в середину подушки, приземляется на ноги и тут же соскакивает на помост. Под рев толпы трюк повторяется еще дважды. Полеты отточены годами тренировок, но все равно невероятно опасны: здесь нет права на ошибку, это игра если не со смертью, то с увечьем, и играть в нее способны лишь очень смелые люди. Тэхён, конечно, не Чимин, но в этот миг он тоже не верит, что перед ним обычный человек, который ест, спит и носит полотняные штаны. Акробат – это Бог и Дьявол сразу. Нет, Тэхён не узнает его лица, но оно настолько прекрасно, что перехватывает дух. Побелевшие пальцы сжимают перила, а сердце готово выпрыгнуть из груди и полететь навстречу безумно красивому мужчине в золотом трико. – Ну, на этого хоть смотреть не противно, – голос Принцессы возле самого уха возвращает Тэхёна на землю. Акробаты завершают представление, толпа взрывается аплодисментами, и с балкона спешно уводят возмущенных окончанием праздника детей. Теперь очередь Короля. Он произносит небольшую речь, выражает почтение уважаемой публике и замечательным артистам; публика и артисты, задрав головы, внимают Королю. И только Золотой Акробат сморит не на Короля, а на Тэхёна. А Тэхён смотрит на него.

***

Ужин, на который приглашены артисты цирка, – это своеобразная дань идее единения с народом, отвратительная, словно пустая кость, брошенная голодной собаке. Король с Королевой садятся за стол как можно дальше от артистов, предоставляя право нюхать запах народа детям и министрам. Принцесса снова оказывается права: танцовщицы и гимнастки совсем не стесняются своих голых плеч и пьют не меньше мужиков, а от всего стола циркачей заметно смердит. Наверное, это не очень-то приятно, но Тэхён не замечает. Для него запах пота – это, прежде всего, свидетельство тяжелого труда, неизбежная плата за ловкость и силу. Тэхён сидит возле Принцессы, боком к циркачам, и украдкой наблюдает за Золотым Акробатом. Золотой Акробат и за столом ведет себя очень смело – может, даже чуть слишком смело, с примесью наигранной развязности, словно хочет показать, что в его мире король – это он, а настоящий Король может катиться со своими подачками ко всем чертям. Акробат подливает девушкам вино, жестикулирует, рассказывает своим друзьям что-то смешное. Тэхёну очень хочется услышать его голос, но из-за музыкантов и непрекращающейся перебранки между Вторым и Третьим Министрами ничего не слышно. Зато каждый раз, когда Тэхён поворачивает голову к столу циркачей, он на миг встречается взглядом с Акробатом – тот словно чувствует Тэхёна, сразу смотрит в ответ: по-змеиному резко и недолго, но Тэхёну хватает, ему просто нужно удостовериться, что все это не сон. Глаза Акробата очень выразительны, в них нет никакой наглости или превосходства, зато есть удивление и дикая, загнанная жадность. Тэхён теряется, отворачивается, боится, что его интерес заметит Принцесса или кто-то еще, но уже через минуту не выдерживает и смотрит снова: ищет широкие плечи и собранные в хвост волосы, дожидается еще одной встречи с бездонными черными глазами и умирает от счастья. Если это не любовь, то Тэхён не знает, что это такое. Королевская чета первой покидает зал. Принцесса пытается увести и Тэхёна, но он ухитряется задержаться и, делая вид, что помогает няньке справиться с мальчиками, находит возможность оказаться рядом с циркачами. Акробат моментально вычисляет его маневр и тоже приближается. Весь вечер щедро разливавший вино своим друзьям, он оказывается неожиданно трезвым: – В полночь возле башни. Придешь? – спрашивает он так быстро и тихо, что, не глядя на его губы, можно и не понять. – Да, – беззвучно выдыхает Тэхён. Его переполненная чувствами душа вот-вот покинет тело, и остается лишь молиться, чтобы этого не случилось раньше полуночи. Ожидание чуда – это еще большее чудо, но это все же ожидание. Прихватив из Малого Зала тушь и бумагу, Тэхён запирается у себя в комнате и рисует – сначала пару бестолковых набросков Принцессы, просто чтобы при необходимости оправдаться, а потом его – Золотого Акробата. Еще никогда кисть Тэхёна не летала по бумаге так проворно, а линии, несмотря на дрожь во всем теле, не получались такими уверенными. Тэхён заново проживает вечер и окружает себя Акробатами: Акробат раскидывает руки в полете, Акробат смотрит снизу на королевский балкон, Акробат салютует кубком вина – только рисунки и удерживают сердце в груди, а Тэхёна – в его клетке. Наконец, долгожданный миг настает. Выбравшись за дворцовую стену, Тэхён почти бегом несется к башне. Он не знает дороги и ориентируется только по направлению, но сердце его не подводит, не дает заблудиться среди извилистых улиц и темных подворотен. Акробат уже ждет, нетерпеливо оглядываясь в пляшущем пятне сторожевых огней. Он издали замечает Тэхёна, бежит навстречу, и они останавливаются в двух шагах друг от друга, словно разделенные невидимым барьером. Акробат одет в теплую пеструю жилетку, обычную рубаху и штаны, какие Тэхён носил в деревне, а волосы, освобожденные от стягивавшего их шнурка, блестящей черной волной падают на плечи. Он все так же божественно красив, но сейчас он не артист, и его красотой не нужно делиться с другими. Он смущенно улыбается и робко протягивает руку. Тэхёну кажется, что Акробат хочет до него дотронуться, но тот указывает на казенный наряд, в котором Тэхён так и остался после ужина: – А ты… очень красивый в этом… – Спасибо, это… не мое. Щекам становится нестерпимо жарко. Тэхён знает, что выглядит неплохо, но всеми словами ругает себя за то, что не додумался сменить это вычурное платье на что-нибудь попроще. У бродячих артистов не может быть столь дорогой одежды, и теперь получилось, что глупый Тэхён унизил Акробата, а себя выставил невоспитанным хвастуном и позером. Конечно же, он не хотел. Он просто не подумал – его бедный разум еще на балконе взлетел вверх вместе с Золотым Акробатом, сделал сальто, но так и не вернулся обратно. – Я даже не сразу тебя узнал… Смотрю: вроде ты, а вроде как совсем другой… Ты изменился… – Да?.. – рассеянно переспрашивает Тэхён. Он просто не знает, что на это ответить. – Да. Повзрослел. И стал очень красивым… То есть, ты, конечно, всегда был красивым… Акробат неловко умолкает, словно чего-то ждет от Тэхёна. За ужином их взгляды еще можно было принять за внезапно вспыхнувшую страсть. Но теперь понятно, что они были знакомы, причем близко. Что скажет Акробат, когда узнает, что Тэхён его не помнит? Что сделает этот отважный и невероятно талантливый красавец, настоящий король цирка, когда поймет, что Тэхён – больной, и в любой момент снова его забудет? Разве это приятно, когда тебя все время забывают? Это вообще можно вынести? Тэхён бы, наверное, не вынес, но ему не понять – он знает лишь обратную сторону этой «медали». Признаваться очень страшно. Но не признаваться нельзя, потому что рядом с огромным и светлым чувством, что привело сюда Тэхёна, презренной лжи нет места. – Прости, я… понимаешь, я не совсем здоров, и… Слов почти не различить, и Акробат, прислушиваясь, застывает на месте. Тэхён готовится умирать. Он уже видит, как сейчас его назовут сумасшедшим, как Акробат отвернется и уйдет, как сам Тэхён побежит следом, будет плакать и умолять вернуться. Но Акробат вдруг бросается к Тэхёну, хватает его за плечи и заглядывает в глаза: – Господи, опять, да? Я так и знал! Тэхён! Ты снова меня забыл? Опять ничего не помнишь? Нет никакой брезгливости, нет ни обиды, ни злости – кажется, развязка этой сцены приносит облегчение не только Тэхёну. – Да, я… Со мной такое было, да? Скажи… Вместо ответа Акробат сначала улыбается, потом хохочет – да так, словно это он сумасшедший, – а потом тянет Тэхёна за угол, в узкое пространство темного переулка. И там целует.

***

– Так значит, ты правда все забыл? Совсем-совсем ничего не помнишь? Как тогда? – Да я и про «тогда» не помню, – смущается Тэхён. Акробат устраивается в нише стены и сажает его себе на колени: здесь их никто не увидит и не побеспокоит. Тэхён счастлив. Зацелованные губы жжет желанием целоваться снова. – Но ваш карлик, вроде, был не такой толстый… – Да он жрет, как скотина! Больше, чем мы с медведем! Честное слово! Тэхён смеется: он представляет себе карлика, воюющего с медведем за свиную ногу. Акробат тоже смеется, разгоняя своим звонким голосом все страхи. Они смеются вместе. Потом снова целуются, смеются и опять целуются. – Тэхён, милый мой, я же думал, что ты меня бросил… А выходит, ты просто забыл! Ничего, это не страшно, ты скоро все вспомнишь, это же здорово, Тэхён! Ты даже не представляешь, как это здорово! Я так переживал, что больше никогда тебя не увижу… Кстати, где твой чокнутый? Или ты от него убежал? – Какой чокнутый? – О, значит, ты один? И за тобой никто не следит? – Следит? За мной кто-то следил? – настораживается Тэхён, хотя ему сейчас откровенно не до этого. – Ну да, тот идиот… Вот черт, ты даже не помнишь его, да? Тэхён, любимый мой, милый, значит, нам больше никто не помешает? Ты ведь больше не оставишь меня, да? Пожалуйста, скажи мне, что ты меня любишь, Тэхён! Ты ведь любишь? – Прости, я не знаю… Тэхён не знает, как выразить то, что чувствует, он замирает на полуслове, и в этот миг лицо Акробата искажается, словно от боли: – Не знаешь?.. – Нет! – Тэхён хватает его за руку, торопится объяснить. Что с того, что он не помнит? Вспомнит! Он же всегда знал, что любит, а сердце не обманешь. Акробат ждал его все это время, он не забыл, так зачем его мучить, почему не сказать ему правду? Чем он виноват? Тем, что любит Тэхёна даже больным и все прощает? – Нет-нет, я не об этом! Я не совсем нормальный и мне ужасно стыдно, я ведь даже не помню, как тебя зовут! Не помню, но… люблю. Слезы льются сами собой, а Акробат уже снова целует его, беспорядочно и жадно касается губами лба и волос, слизывает капельки со щек: – Все будет хорошо, Тэхён, честное слово, все будет хорошо…

***

Акробата зовут Чонгук. Его родители были циркачами, и они с сестрой тоже выступали с самого раннего детства. Сестра – гимнастка, но ей уже тяжело, потому что с возрастом дают о себе знать старые травмы, гибкость теряется, а юные конкурентки не дремлют. Сестра всего на два года младше Чонгука. «А сколько тебе лет?» – спрашивает Тэхён. «Циркачи столько не живут», – улыбается Чонгук. Чонгуку двадцать шесть. Они примерно одного роста, но Тэхён еще не совсем мужчина, а Чонгук взрослый и сильный. Он готов защитить от любых невзгод, рядом с ним не страшно быть больным и слабым. Он обнимает нежно и крепко и все время утешает и подбадривает. Он уверяет, что Тэхён все скоро вспомнит, и рассказывает разные милые мелочи из их общего прошлого: как Тэхён прибегал на его представления, как они искали укромные уголки и пробирались туда тайком, чтобы никто не видел, как целовались ночи напролет… – Спасибо тебе, спасибо… – шепчет Тэхён. – За что? – удивляется Чонгук, и Тэхён снова не знает, что ответить. За что он благодарен Чонгуку? За то, что Чонгук не отворачивается от полоумного художника. За то, что соглашается взять на себя заботу и ответственность, хотя вовсе не обязан признавать их отношения. За то, что Чонгук мог бы сейчас целовать самую красивую девушку Города, а он рассказывает больному мальчишке, как ловил его, падающего со стены, когда они убегали от каких-то сторожей и собак. За то, что Чонгук называет вещи своими именами и не боится их незаконной связи. Да, он не выдумывает сказок о двух храбрецах, идущих наперекор общепринятым нормам, не утверждает, что гордится своей извращенной страстью. Они оба знают, что будут изгоями, вынужденными скрываться даже от самых близких людей. Но Чонгук готов рисковать, чтобы быть вместе с Тэхёном. И за это Тэхён ему благодарен. А еще за то, что в его рассказах нет ни крупицы пошлости, а в ласках – ни единого лишнего движения. У Тэхёна не возникает даже мимолетного ощущения стыда или невозможности ответить тем же – той неловкости, которой были наполнены их с Чимином ночи, украденные у здравомыслия и морали. Конечно, Тэхён уже не ребенок, а Чонгук – тем более, и со временем они зайдут гораздо дальше поцелуев, но Тэхён не хочет торопиться, не хочет пачкать их чистое чувство своими естественными, но все же низменными желаниями. Не сейчас. Сейчас он еще не готов наполнить любовь тем, что Чимин когда-то назвал пугающим и грубым словом «мужеложство». И Чонгук без слов понимает эту грань: он обнимает так, как брат обнимал бы брата, держит на коленях – как отец держал бы сына, и лишь страстные поцелуи выдают всю силу его отнюдь не братской и не отеческой любви. Влюбиться сильнее уже вроде бы и невозможно, но Тэхён влюбляется. Ему отчаянно хочется целовать и ласкать не останавливаясь, хочется потянуться чуть глубже под рубаху Чонгука и провести ладонью по его сильной спине, хочется рассказать о том, как долго он ждал, и как никогда больше не отпустит. Тэхён все еще не может поверить своему счастью и не понимает, чем его заслуживает. – Ты так рассказываешь, что я даже представляю, как нам было хорошо… – А может, ты просто вспоминаешь? Сколько уже прошло? С тех пор, как ты забыл. – Много. Я потерял память в августе, примерно в середине… – Понятно. Ты как раз в августе и пропал… Я думал, что ты… Ай, ладно, теперь же это неважно! – Да, меня увезли отсюда, как-то заставили уехать, я не знаю. Какой-то худой мужчина… – Ну, точно! Я как знал, что эта свинья нам нагадит! Что он с тобой сделал, Тэхён? Найду – убью эту тварь, честное слово! Порывистость Чонгука и льстит Тэхёну, и одновременно пугает. Тэхён не сторонник насилия даже из мести, он не так воспитан, а Чонгук – артист, выросший в жестоких условиях бродячей жизни, человек вспыльчивый и вольный: в отблеске сторожевых факелов его черные глаза светятся готовым к бою негодованием. Тэхёну безумно хочется их целовать и совсем не хочется добавлять Чонгуку лишних забот и риска: – Нет-нет, что ты! Может, он и негодяй, но не нужно! Бог с ним, у него же все равно ничего не вышло, да? И со мной не случилось ничего страшного, я просто жил в деревне и работал в мастерской… Тэхён и правда так думает. Восемь месяцев беспамятства и мучительного поиска утраченной любви – это плата за счастье, такое огромное, что не жаль отдать и больше. Да и провел их Тэхён в замечательном месте среди замечательных людей: его жизнь была насыщенной и интересной, жаловаться на такую судьбу – грех и глупость. И сейчас, на коленях у Чонгука, зацелованный до полуобморочного состояния, Тэхён с легкостью прощает Колдуну эти несчастные месяцы – просто потому, что готов прощать и любить весь мир. – …Конечно, отсюда это далеко, но ведь мы же встретились, значит, это судьба – представляешь, как все сошлось, я здесь первый день, и вы обычно позже приезжаете… – Погоди, как это – первый день? А как же Принцесса? – А что Принцесса? – Разве ты ей не жених? Мы думали… – Жених?! – смеется Тэхён. Смеется больше не над нелепым предположением Чонгука, а над тем, как забавно выглядят на его лице недоумение и растерянность: Чонгук как будто молодеет на несколько лет, превращается в такого же, как Тэхён, мальчишку. – Нет, конечно, я ее просто рисую! Мы с ней отлично поладили, и она пригласила меня на представление и ужин. Я же говорю: судьба… – Рисуешь Принцессу? Так ты художник? – Ну да… Ты что, Чонгук, что с тобой? – выражение растерянности как-то уж очень долго не проходит, чем вызывает беспокойство Тэхёна. – Нет, ничего, просто удивлен, что ты… Ты такой, в этом платье… ты как принц, честное слово… Мы все подумали, что Король, наконец, нашел себе зятя. Значит, ты просто художник? И хороший? – Надеюсь, раз меня пригласили во Дворец. А что, разве я раньше не рисовал? – Вроде, рисовал… – Чонгук словно сомневается в ответе, но, увидев замешательство Тэхёна, сразу поправляется: – Рисовал, рисовал, конечно, но не картины, а какие-то… горшки что ли расписывал. Или плошки… – Правда? Я и сейчас их расписываю, как-нибудь покажу тебе, они должны быть… – Тэхён спотыкается на слове «ярмарка», вспоминая совет Юнги, но потом соображает, что все равно будет ходить туда к Чонгуку. – Они продаются где-то на ярмарке, надо просто найти. – Ага, обязательно найдем, – улыбается Чонгук. Он снова становится самим собой и целует Тэхёна в щеку. – Значит, во Дворце ты только первый день… И как? Тебя там не обижают? Принцесса, я видел, не обижает, а остальные? Тебе хоть заплатят за работу? – Принцесса сказала, что если портрет понравится, отец не поскупится. И меня не обижают, не беспокойся, даже наоборот, видишь: одели как принца, комнату дали в гостевом доме – там, где разных послов принимают, а уж про краски и говорить нечего – самые лучшие… – Это хорошо, но главное, чтобы заплатили, я эту публику знаю, сначала обещают золотые горы, а потом – хрен что получишь. Так что ты не очень-то им верь. Все врут. Половину вперед потребуй или еще как… Вчера, по дороге во Дворец, Тэхён был почти пленником и на оплату своего труда не рассчитывал, а сегодня столько всего случилось, что упоминание Принцессы о гонораре его, конечно, порадовало, но очень быстро вылетело из головы. – Угу, – согласно мычит он прямо в губы Чонгуку. – Ну их всех, пусть врут... Лучше расскажи мне, как мы с тобой познакомились. – Как познакомились? Может, в другой раз? – Почему? Разве это какая-то страшная тайна? Тэхёну кажется, что их первая встреча должна быть еще более романтичной и волшебной, чем сегодняшняя, и скрывать от него все подробности – просто преступление со стороны Чонгука. Но Чонгук притворно закатывает глаза и тянет: – Ну-у-у… Представляешь, я тебе сейчас все выложу, а ты завтра и приходить не захочешь. – Убедил, – улыбается Тэхён, хотя поцелуи убеждают его гораздо лучше, чем шутки, пусть и такие милые. – Так и быть, приду. Назначай свидание. – Хорошо. С утра пораньше мы шатер ставим, чтобы до представления успеть, а… – Чонгук! Боже, какой я идиот, тебе же нужно спать, почему ты не сказал? – Тэхён приходит в ужас уже от того, что Чонгук завтра будет исполнять свои трюки уставшим. А если еще и не выспавшимся… – Идем скорее! – Да ладно, мне не привыкать, не страшно! Но ты, наверное, прав, тебе тоже нужно идти, а то проспишь, и Король рассердится. Им бы только повод найти, чтоб не платить, уж я-то знаю. В ворота Дворца Тэхёна пропускают беспрепятственно: то ли у стражников настолько наметанный глаз, что они уже успели его запомнить, то ли им плевать, кто туда заходит, – было бы хорошее платье да уверенная поступь. Во Дворце и вообще Тэхён уловил некоторую склонность к безалаберности и упадничеству, как будто Король устал от своего положения и только и ждет того часа, когда сможет передать эту ношу кому-то другому. Чонгук ошибается: и будущий портрет дочери, и, тем более, какой-то четвертый по счету художник Королю абсолютно безразличны. Его, оставшегося при сыновьях, но без наследника, и собственная дочь волнует только как наживка для жениха. Тэхён мало что знает о Короле. В мастерской о нем почти не говорили, эту скользкую тему обходил стороной даже Инсон, а все потому, что Юнги, так и не простивший Королю войны, считал его жестоким самодуром, недостойным упоминания без крайней на то нужды. Возможно, когда-то Король и был таким, но сейчас в это трудно поверить: задумавшись и заблудившись, Тэхён случайно оказывается под окнами Дворца, за которыми слышны вопли маленьких Принцев – они все еще представляют себя циркачами. Время к рассвету, няньки не могут справиться с детьми, а почти посторонний человек спокойно разгуливает возле королевских спален. Если Король не может навести порядок в собственном доме, то ему не до государства, и Принцессе действительно пора замуж.