Ярмарка памяти

– А ты целовался! – заявляет Чансун прямо с порога. И, смеясь, требует ответа: – С кем? Она появляется в Зале почти сразу после Тэхёна. Тэхён, конечно, спит недолго, но просыпается очень легко: новый день означает новое свидание с Чонгуком. И, хотя свидание снова состоится лишь в полночь, Тэхёну совершенно не хочется спать. Он уже ждет, и его душа поет от счастья. – С Соён? Или с Миной? – Принцесса, подтащив Тэхёна поближе к окну, настырно изучает его губы. Имена, которые она называет, кажутся случайным набором звуков. – О, нет! Только не говори, что с Джису! Тэхён с блаженной улыбкой на лице молча пожимает плечами. – Не скажешь? – притворно дуется Принцесса. – Ну и ладно, не больно-то и хотелось! Тогда я тебе тоже не скажу, что Соён уже двадцать пять, Мина безнадежно тупа, а от Джису потом не отвяжешься. И вообще, найди себе кого-нибудь получше, чем кухарки и служанки. Конечно, Тэхён не может рассекретить личность своего любимого, поэтому намеками и увертками подводит Принцессу к мысли о том, что встречался с циркачкой. Принцесса не удивляется и весь день подкалывает Тэхёна ловкостью его выбора: любят эти легкомысленные девицы не хуже опытных шлюх, а романтики куда больше. И вообще, когда оплата не почасовая, то можно и не платить, так? И обойтись без слез и сантиментов: «Не успеет надоесть – глядишь, а цирк уехал». Еще вчера таким мнением о себе Тэхён был бы оскорблен и расстроен, но сегодня даже рад: его незаконная любовь получает прикрытие, а возможные отлучки на ярмарку – «благовидный» предлог. В этот раз к обеду не ждут никаких гиен, поэтому Принцесса соглашается присоединиться к семье и тащит с собой Тэхёна. Обед и сегодня напоминает балаган: близнецы ведут себя отвратительно и не менее шумно, чем целая труппа циркачей. Тэхёну неловко, тем более, что из посторонних он один, нет даже министров. И вскоре его неловкость перерастает в потребность хоть что-то изменить. Возможно, его порыв глуп и не слишком уместен, но он ухитряется заткнуть идиотов-Принцев обещанием, что, пока они молчат и едят спокойно, он будет их рисовать. И не просто так, а нарисует их настоящими воинами, сражающимися… – С тиграми! – С медведем! – наперебой кричат мальчишки, но после действительно воцаряется тишина. Конечно, Тэхёну приходится выполнять обещание, зато королевская семья получает возможность обедать спокойно. – Мне кажется, завтра стоит продолжить, – кивает Тэхёну Король, заканчивая обед. А чуть позже, когда Тэхёна вновь приглашают в Малый Зал, Принцесса вручает ему кошелек с деньгами: – Вот. Отец передал. Сказал, что аванс за портрет, но, по-моему, он нанимает тебя нянькой.

***

Пятьсот – это много. За все картины Тэхёна – и первые, «Пожар» и «Ярмарку», и последующие – Намджун платил Юнги по тридцать-сорок монет, что было для мастерской очень серьезной прибылью, позволяющей Тэхёну гордиться своим вкладом в дело. Поэтому пятьсот монет кажутся ему суммой просто баснословной. Теперь Чонгук может быть спокоен: Король не обижает своего художника. Даже если по какой-то причине эти деньги останутся единственной наградой, Тэхён не расстроится: это и так уже больше, чем он ожидал. А еще Тэхёну очень хочется сделать Чонгуку подарок, вот только он не представляет, какой, потому что память его так и не радует: Тэхён по-прежнему знает о своем любимом только то, что Чонгук рассказывает сам. В эту ночь Чонгук уводит Тэхёна в какой-то богатый сад возле реки: хозяев нет в Городе, а слугам и в голову не придет стеречь ночью деревья, на которых нет плодов. Яблони только-только зацветают, в воздухе пахнет молодой листвой, а Тэхён, млея в нежных объятиях Чонгука, пытается выведать что-нибудь о его насущных потребностях и желаниях, чтобы потом превратить это знание в сюрприз. Но Чонгук, кажется, озабочен ровно тем же: он мало рассказывает о себе, зато все время переводит вопросы на Тэхёна: чем его кормили на королевском обеде? Не предлагают ли ему стать придворным художником? Как долго он сможет задержаться в Городе? А может, останется насовсем? В самых смелых мечтах Тэхён, конечно же, навсегда остается с Чонгуком. Может быть, Тэхён станет бродячим художником и будет путешествовать вместе с цирком. Может, наоборот, избавит Чонгука от его опасной работы и заберет с собой в Деревню. Или вообще останется при дворе и тогда уж точно сможет содержать и себя, и Чонгука. Самым сложным будет не обнаружить их отношений и не дать повода для доноса. Рассказывать обо всем этом Тэхён стесняется, но ему очень хочется хотя бы обнадежить Чонгука тем, что их потерянная и чудом возрожденная любовь не оборвется снова: – Я попробую задержаться как можно дольше, меня хорошо принимают. И еще, знаешь, у меня тут есть одно дело… – Какое? – ласково тычется в шею Чонгук. Тэхёну мокро, щекотно и удивительно приятно. – Хочу найти двух людей… Точнее, я даже не уверен, что только двух, я ведь их так и не вспомнил. Первого я, наверное, найду сам, по крайней мере, у меня есть одна зацепка. А второй… Скажи мне, у кого я жил? Ты ведь знаешь? Это был один человек, или, может, семья? Тэхён еще вчера пытался расспросить Чонгука о своем прошлом: ему было страшно неудобно от того, что Чонгук знает о нем много такого, чего Тэхён не знает сам. Но Чонгук совсем не обращал внимания на болезнь Тэхёна, он уверял, что все это не стоит и выеденного яйца, и что самое главное – это их будущее, а не прошлое, и уж тем более не прошлое отдельно взятого Тэхёна. «И вообще, ты думаешь, нам тогда было дело до разговоров? Что мы с тобой теряли время на рассказы о нашем сопливом детстве? Да у нас рты другим были заняты!» – смеялся Чонгук, и Тэхён тут же принимал игру, занимая рот тем, чем надо. – Нет, не семья. Это был… А зачем он тебе? – Поговорить с ним. Мне все-таки хочется узнать о себе побольше. Ну и заодно отблагодарить. – Отблагодарить? Его?! – Ну да. Ты же сам сказал, что я сирота, и если меня приютил посторонний человек… – Тэхён! – Чонгук аж подскакивает, да еще так, что бьется головой о яблоневую ветку: – Уй! Чёрт… Ты что?! Не вздумай его искать, Тэхён! Он сумасшедший, я же говорил тебе, он идиот! Ненормальный! Запирал тебя все время, заставлял какие-то черепки раскрашивать! И нас с тобой разлучил, ты же сам говорил про деревню! Он же, как тебя увидит – всё! Конец! Он нам даже встретиться не даст! Да он… Да он скорее убьет нас обоих! – Так это был Колдун? Я жил у Колдуна? Тэхён пытается ощупать пострадавшую макушку Чонгука, но тот перехватывает его руку и вцепляется так крепко, словно боится, что Тэхён прямо сейчас побежит кого-то искать: – Слушай, я не знаю, почему ты называешь его колдуном, по-моему, он просто выжившая из ума скотина. И тебе, черт возьми, не за что его благодарить! Если только за то, что он сейчас не ошивается где-нибудь поблизости и не точит нож, чтобы вспороть мне брюхо! Картина понемногу начинает складываться. Тэхён жил у сумасшедшего и расписывал глиняные горшки. И, естественно, сумасшедший разозлился на Тэхёна, когда узнал о его любви к циркачу-мужчине. Его даже можно понять, у них с Чонгуком нет оправданий, кроме того единственного, что друг без друга они не могут. Но сумасшедший решил во что бы то ни стало разлучить их и, когда у него это не получилось, вынудил Тэхёна уехать из Города. Как? Скорее всего, так же, как и заставил Юнги взять Тэхёна в мастерскую: шантажом или угрозами. Чем можно было надавить на Юнги, Тэхён так и не узнал, но, что касается его самого, тут легче легкого: Колдун просто пригрозил как-то расправиться с Чонгуком, если Тэхён не уедет. Того же доноса было бы вполне достаточно. В выстроенную мозаику ложится абсолютно все: неприятный и болезненный вид Колдуна, состояние Тэхёна в первые дни в деревне, потеря памяти от невозможности быть с любимым – точно, как и у Чансун. Даже просьба Юнги не ходить на ярмарку, и та наверняка продиктована Колдуном: Тэхён не должен был встретиться с Чонгуком. Действительно, скотина! Но от судьбы не уйдешь. Судьба – она все видит. И никакие козни Колдуна не смогли ей помешать: она сама устроила им с Чонгуком встречу, назло всем сумасшедшим этого мира. То, что казалось цепочкой случайностей, было ответом всемогущей судьбы на попытку помешать двум влюбленным сердцам быть вместе. Не просто так Тэхёну вспомнился пожар, не просто так он начал писать картины, не просто так его позвали во Дворец, не просто так приехал цирк… И самое чудесное, почти невозможное: еще не вспомнив Чонгука, Тэхён в один миг влюбился в него снова! Вот это уж точно – судьба. А сердце не подвластно болезни, оно не забывает и не ошибается. – Я понял, – выдыхает Тэхён. – Значит, одним долгом меньше. – Одним? А второй какой? Ты еще кого-то собрался благодарить? – Да, но его я, наверное, и сам найду. – Кого? – Того прохожего, который меня выкупил. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь вернуть ему все его деньги, я даже не знаю, сколько он за меня заплатил… – Ты собираешься… дать ему денег? – Ну… да. Если бы тебе кто-то подарил свободу – просто так, из сострадания, не требуя ничего взамен, – разве он не был бы достоин твоей благодарности? – Погоди, то есть человек просто так выкупил тебя из рабов, а ты теперь хочешь унизить его своими деньгами? Показать ему, что вовсе не считаешь его поступок… как это… бескорыстным? Идея откровенно ставит Тэхёна в тупик: ему и в голову не приходило посмотреть на свое желание под таким углом. В день, когда он узнал от Юнги о том добром прохожем, Тэхён дал себе слово его найти и по возможности вернуть долг. Конечно, если этот человек баснословно богат и давно забыл о несчастном мальчишке, деньги и правда будут выглядеть неуместно, но это уже будет видно потом, когда Тэхён его найдет. Сейчас же Тэхён ощущает потребность выразить свою бесконечную признательность хотя бы на словах: – Да нет же, это будет просто благодарность, разве благодарностью можно унизить? – Благодарностью нет, а деньгами – можно. Как ты не понимаешь, он же сделал это не из-за денег! Это первая их с Чонгуком размолвка. Тэхён заранее готов идти на уступки, тем более, что понимает: Чонгук отчасти прав. И пусть с другой частью Тэхён не очень согласен, он не будет расстраивать любимого. Чонгук же тоже хочет, как лучше. И доказывает свою правоту так горячо, словно этот вопрос для него очень важен. – Когда ты так говоришь, я даже и не знаю… – Тэхён делает последнюю попытку объяснить свою точку зрения: – Но вдруг тогда у него были лишние деньги, а сейчас ему не хватает? Ведь бывает же так, что люди попадают в беду, и им самим нужна помощь… – Да не попал он ни в какую беду, с чего ты взял? И деньги твои ему не нужны! Чонгук уже шипит от злости, и на руке Тэхёна снова сжимаются его сильные пальцы. Они давят, словно тиски, и боль разлетается по телу немым вопросом: «За что?» Почему Чонгук так злится? Почему делает ему больно? Тэхён вроде бы не неженка, но именно боль отрезвляет, и слова Чонгука отдаются в голове противным треском, словно огонь пожирает что-то такое же огромное, как их любовь. Во все стороны летят искры нелепых подозрений и ужасных вопросов. Чонгук почему-то не хочет, чтобы Тэхён отдавал кому-то деньги? Почему? Просто беспокоится о его материальном благополучии? Или… рассчитывает на эти деньги сам? Но ведь такого не может быть! Про те пятьсот монет Чонгук даже не знает, а если бы и знал… Чонгук же не такой, он любит Тэхёна не из-за каких-то призрачных денег! Почему тогда Чонгук выходит из себя, почему принимает это недоразумение с деньгами так близко к сердцу? – Зачем ты так говоришь, Чонгук? Откуда ты… – последней надеждой спастись из огня Тэхён цепляется за остатки логики: – Ты его знаешь, да? Знаешь, кто это, поэтому и знаешь, что ему не нужны деньги? Его голос дрожит. Рука немеет. Единственный шанс выжить – это услышать: «Да». Иначе, если любовь Чонгука окажется ненастоящей, Тэхёну нечего делать на этом свете. Странно, что его сердце все еще бьется, потому что вместо ответа на такой простой вопрос Чонгук молчит. Чонгук молчит, а Тэхён смотрит на него, словно привороженный. Лицо Чонгука, даже злое, – все равно самое прекрасное, что существует на свете. Тэхён готов смотреть на него сквозь любую боль, только бы Чонгук ответил. Тэхён будет терпеть, только бы все было по-настоящему, только бы этот мир не рухнул. Чонгук разжимает тиски на запястье Тэхёна и как будто в рассеянности его ощупывает. Он открывает рот, но не произносит ни звука. Злоба на его лице медленно сменяется сначала изумлением, а потом легкой улыбкой. В его черных глазах мелькают искорки неподдельной радости, словно он придумал отличную шутку или ему пришла в голову потрясающая идея. Но идея приходит в голову Тэхёну: его догадка вспыхивает молнией, поглощая адское пламя вместе со всеми порожденными им сомнениями. Тэхён даже задыхается от мысли о том, как же все на самом деле просто: – Это… был ты? Чонгук так и молчит, но обнимает его и тянет к себе, а Тэхён льнет к широкой груди и глотает потоком хлынувшие слезы. – Прости меня, прости-прости-прости… Я такой дурак, я… как ты вообще можешь меня любить, если я не помню даже этого? Прости, я наверное уже тысячу раз благодарил тебя, но я не помню ни одного, поэтому буду благодарить снова, пока… господи, пока снова не забуду… прости меня… Чонгук не прерывает его, лишь тихонько гладит по спине, давая возможность успокоиться и прийти в себя: – Все хорошо, Тэхён, ты ни в чем не виноват… Честное слово, все будет хорошо… Но сколько бы Тэхён ни лил слезы, а себя он простить не сможет: почему он усомнился? Как мог искать корысть там, где закипало гневом истинное благородство? Чем вообще Тэхён заслужил любовь этого святого человека? – Значит, вот как мы познакомились, да? И… ты поэтому вчера не хотел мне рассказывать? Не хотел напоминать? – Я думал, ты не знаешь… ну, то есть, не помнишь. В общем, я думал, что тебе будет неприятно об этом узнать… то есть вспомнить… – О чем? О том, что я был невольником? – сквозь слезы улыбается Тэхён. – Я же все равно не помню… Но, скажи мне, как? Где ты взял столько денег? И в ноябре? В ноябре же вас уже не бывает в Городе? – В ноябре? – недоверчиво переспрашивает Чонгук, и Тэхён растерянно кивает: – Ну да, у меня есть расписка Намджуна, там же ноябрь… Сердце замирает: неужели снова? Не проходит и минуты, как тот же мерзкий червь сомнения словно насмехается над ним! Конечно же, Тэхён больше не подозревает Чонгука в том, что он говорит неправду – не имеет права подозревать! – но что-то не сходится. Зачем бы Намджуну врать в какой-то расписке о продаже одного из сотен рабов? Права была Чансун, ему везде мерещится ложь и злой умысел. Да он сумасшедший! Больной! Этот бред должен прекратиться: вот-вот, сейчас, еще один миг – и Чонгук рассеет все его нелепые страхи… – Странно, – Чонгук озадаченно чешет затылок. – В ноябре, говоришь? А мне казалось, это было позже. Было так холодно. Честное слово, как будто зимой. Точно не в декабре? Видишь, я и сам забыл, ну, ноябрь – так ноябрь, какая разница-то? А в Городе я был один, без цирка… это… ну, долгая история. – Расскажешь? – облегченно выдыхает Тэхён. Ему нужно учиться доверять, потому что, несмотря на все доводы разума, ему все еще чудится легкий осадок не то фальши, не то недосказанности – не то случившейся, не то грядущей. Чертова болезнь… Чертовы сомнения. И бедная Чансун, ей пришлось еще хуже: Тэхён предупрежден, и все равно сомневается, а она ведь даже не знала, что такое может быть! Чонгук медлит и смотрит куда-то мимо, в темноту ветвей – он не хочет рассказывать, Тэхён явственно ощущает его нежелание, и ему становится еще хуже от того, что он поставил Чонгука в неловкое положение. Он уже собирается забрать свою просьбу обратно, но тут Чонгук все же начинает: – Ладно, это, конечно, не очень-то меня красит, но… так и быть. В общем, я тогда сбежал. Понимаешь, после войны дела наши шли не очень, народ и без цирка лапу сосал. Хозяин озверел, гонял нас, как чертей, совсем замучил… и кормил нормально только медведя... Я тогда решил: все, ухожу. Накопил, сколько смог, денег и еще… честное слово, так неудобно, но… в общем, еще и у хозяина стащил. Совсем немного, не думай, что я вор какой-то, он тоже с нами не очень-то справедливо обходился! Ну и убежал в Город. Хотел купить повозку с лошадью – один друг предлагал по дешевке продать, – а потом забрать сестру и начать свое дело. Взяли бы парочку учеников, и потихоньку-помаленьку… Не в больших городах конечно, но много ли нам надо, сам понимаешь, все не на чужого дядьку. – Но ты ничего не купил, – почти всхлипывает Тэхён. Он представляет, как полуголодные артисты падают от слабости, и как Чонгук бережно завязывает в узелок жалкие монеты, пропитанные потом, унижением и виной. Сердце разрывается. – Не купил. Увидел тебя в кандалах, да так жалко стало, жуть… Какая, думаю, я свинья, что себя жалею, когда тут с мальчишкой такое происходит! Понятное дело, мне пришлось вернуться. Повинился, ничего, хозяин-то не дурак, чтобы лучший номер терять, не ерепенился, взял обратно, только велел долг отработать. А вот с твоим Колдуном, или как ты там его называешь, – это я облажался, что правда – то правда, моя промашка. Не думал я, что он окажется такой гнидой… – Почему же твоя? – Ну, так я же сам тебя к нему устроил! Тоже не помнишь? Взять тебя с собой я не мог, сам понимаешь. А ты сказал, что умеешь рисовать. Ну, я тебя и отвел в гончарный ряд. Никто брать не хотел, только этот – и его-то еле уговорил… Дура-а-ак… Надо было нам с тобой как-нибудь вдвоем остаться… Только деньги я все отдал, а кроме как сальто крутить, я больше ничего и не умею. Мы бы с голоду померли, честное слово. Или бы нас вообще камнями забили, сумасшедший и тот сразу понял, что у нас с тобой дело нечисто. Ты на меня такими глазищами смотрел, прямо как вчера на балконе… Чонгук еще долго рассказывает о том, как Колдун подговаривал каких-то мужиков подпилить доски помоста, как гонялся за Тэхёном по ярмарке, запирал его в сарае, плохо кормил и не платил за работу. Потом рассказывает о цирке: оказывается, доска называется не качалкой, а подкидной, и раньше в их номере было еще два человека, которые страховали Чонгука – практически ловили его той самой «подушкой», а потом хозяин выгнал этих двух «лишних», потому что Чонгук так насобачился прыгать, что они просто топтались на месте. От рассказов про три оборота в воздухе и приземление на мат размером с обеденный стол у Тэхёна мороз по коже и неприятная слабость в коленях. Цена этому безумному зрелищу кажется ему слишком высокой, риск неоправданным. – Прости мой вопрос, я понимаю, что тебе неприятно говорить о деньгах, но все же… ты еще должен своему хозяину? Много? – Теперь уже немного, не печалься… – Чонгук лезет целоваться, но Тэхён уворачивается, настаивая на ответе. – Ну, хорошо, хорошо… тридцать с чем-то там монет. Этим летом я с ним рассчитаюсь. Тридцать монет? Всего-то?! Тэхёну даже не верится, что Золотой Акробат, настоящий король цирка зарабатывает так мало, что тридцать монет ему нужно копить целое лето. Конечно, Тэхён не особенно разбирается в деньгах: видимо, раньше – чтоб этому сумасшедшему Колдуну пусто было! – ему тоже не приходилось держать их в руках. Но теперь, имея в своем распоряжении полтысячи, Тэхён с трудом сдерживается, чтобы сейчас же не отдать Чонгуку и тридцать, и все остальные монеты. Если бы не боязнь оскорбить любимого своим поступком, Тэхён уже бежал бы во Дворец за кошельком Короля. – А вообще? Сколько всего ты отдал Намджуну? – Может, хватит об этом, а? – хмурится Чонгук. – Я же говорю, мне тогда было совсем не до денег, ты стоял такой несчастный… Какая теперь разница? Не в деньгах дело… – Я понимаю, прости… Тэхёну, конечно, хочется знать, сколько стоила его свобода. Но примерно предположить он вполне может: Чимин говорил, что надеялся продаться за пятьсот монет. Пятьсот монет за ребенка! Паршивый королевский кошелек! Тэхён хоть сейчас мог бы стать владельцем человека! Эта арифметика плохо укладывается в голове Тэхёна, но еще больше его волнует другая. Чимину, когда он собирался продаться в рабство, было пятнадцать, Тэхёну на момент сделки с Намджуном – шестнадцать. То есть, цена не должна сильно различаться, и, даже если Чимин был слишком самонадеян, Тэхён не мог стоить меньше, чем монет четыреста или четыреста пятьдесят. И если Чонгуку так мало платят, то как он ухитрился их скопить? Никак. Именно эту неправду и почувствовал Тэхён – почувствовал естественное желание Чонгука чуть-чуть приукрасить действительность, приуменьшить трудности и оправдать свои поступки перед любимым человеком – желание понятное, но совсем ненужное. Да, точно, здесь-то Чонгук и соврал: большая часть денег была не его. Украдена. И насчет «тридцати с чем-то там» монет Тэхён тоже сомневается: «с чем-то там» – это не две и не пять. И получается, не тридцать, а сорок. Нет, даже не сорок. Тэхён уверен: больше. Просто Чонгук его жалеет – не хочет пугать и расстраивать, не хочет, чтобы Тэхён чувствовал себя обязанным. Так сколько? Сто? Двести? Триста? Какую на самом деле сумму должен Чонгук из-за Тэхёна? Сколько еще вынужден будет вернуть тому человеку, что заставляет его рисковать жизнью на потеху толпе? Тэхён и правда больной, если смеет хоть каплю сомневаться в Чонгуке. Конечно, он тоже не станет расстраивать Чонгука: сделает вид, что верит его благородной и самоотверженной лжи. Так ли важна сумма, если Тэхён все равно собирается расплатиться по всем долгам и подарить Чонгуку самую лучшую повозку с самой молодой и сильной лошадью? Тэхёну остается только выдоить из королевской семейки побольше денег. И желательно поскорее, потому что беда может случиться на любом представлении, а, по закону подлости, она как раз случается именно тогда, когда рукой подать до счастья. – А ты знаешь, как найти Намджуна? – Зачем тебе Намджун? – Чонгук, вроде бы немного успокоившийся, резко отстраняется от Тэхёна, словно получает удар. И Тэхён с опозданием понимает, как не вовремя прозвучал его вопрос, став от этого двусмысленным и подлым. Губы Чонгука кривятся, а в голосе слышатся боль и страх: – Ты хочешь спросить у него? Ты что… ты мне не доверяешь что ли? – Нет-нет, что ты! – Тэхёну не везет. Он не имел в виду ничего такого, он просто глупый больной мальчишка, готовый в ногах валяться у своего любимого, только бы вымолить прощение: – Я не буду говорить с ним о деньгах, мне бы только узнать, у кого он меня купил! Можем пойти к нему вместе, и ты сам спросишь, как сочтешь нужным. Хочешь? Или хочешь… ну, хочешь – вообще не пойдем… Тэхён заканчивает уже еле слышно, растеряв по дороге вообще все желания, кроме одного – во что бы то ни стало убедить Чонгука в своем полном доверии. Тэхён замирает, словно в ожидании приговора: он готов принять любое наказание, потому что пусть и не сейчас, пусть полчаса назад, но он согрешил – усомнился и заподозрил. – Ты что же, хочешь пойти к Намджуну только для того, чтобы узнать, в какой шахте махал ломом? Или сколько раз тебя побили за то, что ты его уронил? Ты вообще головой думаешь? Намджун – та еще скотина, растреплет потом во Дворце… а то и вообще соврет, что ты беглый! Как думаешь, сколько тебе после этого заплатят, а?! Тэхён уже готов разбить свою дурную голову о дерево, под которым они сидят. Ну почему он, такой умный и уверенный в обществе королевского двора, при Чонгуке становится полным идиотом? Почему теряет способность трезво мыслить, почему делает столь непростительные ошибки и позволяет своим терзаниям взять над разумом верх? С чьей подачи Тэхёна так бесцеремонно выдернули из мастерской и приволокли во Дворец, понятно даже ребенку: никакой другой ниточки между Королем и неизвестным деревенским художником не существует, все картины проходили через руки Намджуна. Но знает ли Намджун, что деревенский художник и «невольник мужского пола по имени Тэхён» – одно и то же лицо? Знает ли Намджун, что однажды уже продавал его – в куда более прямом смысле этого слова? Переживая, что Намджун может не вспомнить одного из череды перепроданных им рабов, глупый Тэхён совершенно не подумал о том, что будет, если Намджун его вспомнит. Потому что вопрос оплаты труда – это лишь верхушка айсберга. Тэхён по-прежнему ничего не знает о своем происхождении, но он сирота. Сирота из высшей знати, оказавшийся рабом. А для особ голубой крови простейший способ оставить своего отпрыска сиротой – это впасть в лютую немилость. И, выясняя, кого нужно оплакивать и за что казнили родителей, можно случайно расстаться и со своей головой. Если же Тэхён все выяснит и при этом уцелеет, то, вполне вероятно, будет обязан мстить. Но никакого желания мстить он не испытывает – по крайней мере сейчас, пока не вспомнил свою семью. Сейчас вообще Тэхён хочет только одного – быть любимым. Тэхёну не нужно ни богатства, ни титулов, ни поклонения простых смертных. Обретя все это, он потеряет любовь. Разница в общественном и материальном положении унизит Чонгука и разлучит их теперь уже навсегда. Платить такую цену Тэхён категорически не готов. Обо всем этом стоило задуматься еще вчера, но Тэхёну даже сейчас лезут в голову мысли глупее некуда: знает ли Чонгук, что такое айсберг, или нужно ему рассказать? Тэхён больной. Что с него возьмешь? И в вину своих родителей Тэхён ни капельки не верит. А значит, где-то в окружении Короля у Тэхёна есть враги. Кто они? Как их узнать? Как их узнать первым, пока они не узнали его? Мир знати очень тесен. И пусть годы, проведенные в рабстве и в сарае Колдуна, сделали из Тэхёна-ребенка Тэхёна-мужчину, вполне может найтись кто-то с мозгами и хорошей памятью. И Чонгук прав: напоминать о себе Намджуну – все равно, что дразнить дракона. От Намджуна – а также и от прочих представителей высшего общества – лучше вообще держаться подальше. Чонгук кругом прав. Он старше Тэхёна на семь или восемь лет, а в житейском смысле – намного больше. Он неспокоен, Тэхён все еще чувствует легкую дрожь его рук, но у Чонгука достаточно душевной мудрости, чтобы не обижаться на убогого Тэхёна. Он даже не показывает, насколько оскорблен. Он снова целует: – Все будет хорошо, слышишь? Честное слово, все будет хорошо… Когда Чонгук понимает, что Тэхён осознал опасность своего положения и больше не собирается совать голову в петлю, из его груди вырывается вздох облегчения, а руки, наконец, перестают дрожать. Тэхёну до невозможности стыдно. На поцелуи Чонгука он отвечает робко и неуверенно, а вернувшись домой, долго не может успокоиться. При одной только мысли о том, каких непоправимых ошибок он мог бы наделать, если бы не откровения бедной Чансун и не великодушие Чонгука, его бросает то в жар, то в холод. Он мог разрушить свое счастье, убить дарованное судьбой чудо своим болезненным недоверием. Он мог потерять Чонгука. Он мог ни за что погибнуть сам. Как же здорово, что хоть одного из них двоих любовная лихорадка не ослепляет до полной потери рассудка!