Ярмарка памяти

Тэхён учится доверять, учится любить так, как любят его. За несколько следующих дней Чонгук ни единым словом не напоминает ему о старых ошибках и не дает ни малейшего повода для новых. А Тэхён старается быть хорошим учеником. Апрель сменяется маем, ночи становятся более теплыми, а поцелуи – жаркими. Тэхён уже готов и к большему, но от его намеков Чонгук только расстраивается. Им банально негде. Ну, в самом деле, не на улице же? Они, конечно, пытаются найти приличный заброшенный дом или хотя бы чистый сарай, но Чонгуку все время что-то не нравится. И Тэхён понимающе соглашается: на месте Чонгука он бы тоже чувствовал свою вину в том, что не может обеспечить подходящего для их сказочной любви помещения. По этой же причине Тэхён не предлагает снять на недельку какой-нибудь домик – ведь расплачиваться придется ему, а это станет для гордого циркача еще большим унижением. Тэхён – замечательный ученик. Чонгук обещает ему, что все будет хорошо, и Тэхён старается находить во всем только хорошее. И совсем не страшно, что сейчас между ними не случается ничего, кроме долгих поцелуев. У них впереди вся жизнь. Все будет хорошо. Они встречаются каждый вечер, не пропустив ни одного. С Чонгуком не всегда просто: он вспыльчив, и в его голове полно каких-то странных понятий, вероятно, уходящих корнями в бродячее детство и ранний тяжелый труд. Тэхёну приходится следить за каждым своим словом, чтобы не ляпнуть чего-нибудь лишнего. И дается ему это намного сложнее, чем в разговорах с Чансун, слугами и министрами – там ничего лишнего не ляпается как-то само собой. Да, Чонгук другой, из другого мира; Тэхён чувствует между ними такую же пропасть, как и с Чимином, но кто сказал, что в отношениях не может быть сложностей? К тому же, с Чимином Тэхён очень хорошо ладил. А Чонгук на самом деле не дуется по пустякам и, когда нужно, легко признает правоту Тэхёна. Настолько легко, что Тэхён мог бы и не особенно стараться – его все равно простят и зацелуют, – но Тэхёну не хочется расстраивать любимого даже в мелочах. Тэхён – очень хороший ученик. У них не так много тем для разговоров, но им хорошо и в тишине. Зато как приятно перебирать длинные волосы Чонгука, когда он, умаявшийся за день, дремлет, положив голову Тэхёну на колени! Тэхён мечтает о будущем, считает звезды и пытается найти себя среди них – на седьмом небе от счастья. Домой он приходит глубокой ночью, и спать ему остается совсем мало, но все эти дни его сон на удивление спокоен и крепок. Конечно, жаль, что ему не снится любимый, но, с другой стороны, пожар или еще какие-то кошмары ему тоже не снятся. Память не подбрасывает новых знаний, и Тэхён видит в этом благословенную возможность полноценно выспаться за жалкие четыре или пять часов. Во Дворце ничего особенного не происходит. Тэхёну нет необходимости от кого-либо прятаться, потому что Король не любит устраивать приемы. На его обедах и ужинах – одни и те же люди: либо только семья, либо семья и министры. Тэхён его понимает: глупость сыновей уже сложно списывать на возраст. Тэхён закончил с набросками и работает на холсте, Принцесса подкалывает его за вечно опухшие губы и счастливые глаза, а мелкие Принцы считают старшим братом. Он несколько раз разговаривает с Королем, и все больше склоняется к мысли, что Юнги был в оценке монарха чересчур резок. Что ж, Юнги тоже человек, а людям свойственно ошибаться: Юнги до разбитых в кровь рук не хотел, чтобы Тэхён уезжал в Город, но Тэхён нашел здесь свое счастье.

***

Есть мечты большие, а есть маленькие. Сегодня сбывается одна маленькая мечта Тэхёна: ему удается уйти из Дворца днем, и его путь лежит прямиком на ярмарку – на цирковое представление. Он с трудом протискивается сквозь толпу зевак. Чонгук говорил ему, что на весенних представлениях всегда собирается много народу: за место возле помоста Тэхёну действительно приходится изрядно поработать локтями. Но сразу после этого его ждет настоящее чудо. То, что с высоты дворцового балкона казалось полным убожеством, в этом новом ракурсе вызывает бурю самых разных чувств – от почти детского восторга и ожидания до… узнавания! Затаив дыхание, Тэхён оглядывается вокруг. Он действительно вспоминает. Не все, далеко не все – как и говорила Чансун, это лишь крохотные кусочки, какие-то нелепые детали и обрывки, – но это воспоминания: знакомый узор по низу красного шатра, привычный ладоням край помоста под полысевшим ковром, потертая пряжка на медвежьем ошейнике… Все эти, казалось бы, никому не нужные мелочи яркими вспышками врываются в мир Тэхёна. До этого момента там существовало только настоящее, а прошлое было чем-то непонятным, вымученным полуснами-полубезумием. И вот прошлое приходит к нему не во сне и не в магии движения кисти, а по своей воле. И пусть оно не позволяет слишком многого – ничего страшного, Тэхёну пока достаточно и мелочей. Ему представляется, что сейчас уже лето: какое именно – год или два назад, – он не знает, просто для него майское солнце печет совсем по-летнему. Он с удивлением смотрит на свои рукава: вроде бы, он торопился и не успел переодеться, его рукава должны быть испачканы кобальтом, и их нужно закатать, чтобы не позориться перед Чонгуком, – но рукава чистые, одежда не рабочая, а значит, это тоже воспоминания. Тэхён ловит удивленный взгляд вышедшего на помост Чонгука, широко ему улыбается и точно знает, что сейчас запахнет пылью из старого ковра. Хлипкий помост скрипит и кривится каждый раз, когда два акробата приземляются после прыжков и сальто. Чонгук еще пару раз успевает посмотреть на Тэхёна, теперь тоже с улыбкой, а потом приносят доску. Тэхёну становится очень страшно, и этот страх ему тоже знаком. Тэхён считает прыжки Чонгука: этих, которые подряд, с одним переворотом, должно быть девять или десять, потом крошечный перерыв, а потом те три – самые опасные… Один… два… пять… шесть… гул толпы нарастает, раскачивая громкость в такт прыжкам. Восемь… девять… десять. Аплодисменты, свист и громкие крики сливаются в единый дружный рев. Чонгук несколько раз кланяется и встает на край доски. Отсюда, снизу, полет впечатляет и пугает намного больше, чем с королевского балкона. Тэхён видит только Чонгука, первый раз взлетающего под самые облака, и чувствует, что звуки за спиной не такие, как должны быть. Он помнит – помнит! – что эти страшные секунды всегда сопровождались тишиной и замиранием множества сердец, но сейчас находятся нелюди, нарушающие закон. Среди нескольких криков особенно выделяется один, и, хотя слов не разобрать, он перекрывает толпу, даже когда та обрушивается восторгом при приземлении Чонгука. Тэхён пугается, что крики помешают Чонгуку, но, к счастью, все заканчивается благополучно, и Чонгук готовится ко второму полету. Толпа снова почти затихает, и вот тогда Тэхён уже ясно слышит вопль: – Тебе нельзя сюда! Нельзя! Уходи! Кричат совсем рядом, позади Тэхёна, и голос кажется ему знакомым. Голос громкий, резкий, с надрывом, какой бывает у нездоровых, одержимых безумием людей, но Тэхён совершенно определенно его знает. Все происходит очень быстро. Тэхёна сильно, будто клещами, хватают за локоть, и в этот же момент серебряные акробаты подкидывают Чонгука в воздух. Тэхён готов заорать от боли, но соображает, что это может напугать Чонгука. Он терпит, не кричит и не отрывает от Чонгука напряженного взгляда. Полет длится всего пару секунд, но их оказывается достаточно: обернувшись, Тэхён уже не успевает рассмотреть того, кто на него напал, потому что безумца отдирают от его руки и куда-то тащат. Толпа буквально засасывает жертву в свое чрево: человек вмиг исчезает среди переполоха и возмущенных голосов: «Держи его! Лови! Бей! Сюда давай!» – Уходи! – раздается последний раз, уже издалека, и Чонгук, вообще не понятно как разобравшийся в происшествии, вместо третьего трюка спрыгивает с помоста и пытается протолкнуться вслед за нападавшим. Тэхён бросается за Чонгуком, успевает перехватить его и повиснуть на мокром от пота плече: – Не надо, стой! Оставь его! Клубок из орущих мальчишек и размахивающих руками мужиков, поглотив сумасшедшего, быстро удаляется в сторону ярмарочных ворот. – Убью! – рычит Чонгук и легко стряхивает с себя Тэхёна. Толпа ревет: вместо последнего прыжка акробата, всего лишь завершающего цирковое представление, их ждет не менее захватывающее зрелище – мордобой. И то, что главным действующим лицом будет тот же самый артист – ловкий и сильный циркач в золотом трико, – только подогревает интерес. Поэтому Чонгука услужливо пропускают вперед, расступаются перед ним, давая дорогу, а Тэхёну приходится продираться на правах рядового зрителя – одного из тех, которых, словно стаю голодных собак, теперь тоже тянет за разгоряченным в своем гневе акробатом. Конечно же, Тэхён успевает только к шапочному разбору. Виновник происшествия уже повержен и наказан. Скрючившись, он лежит на земле и неуклюже сучит ногами в попытке скрючиться еще сильнее. Он прячет от ударов лицо, и грязные тонкие пальцы, словно когтистая птичья лапа, скребут окаменевшую землю, смешивая кровь с дорожной пылью. Чонгук и какой-то толстый дядька в натянувшейся на пузе шелковой рубахе на чем свет стоит матерят друг друга. Дядька грозится засудить Чонгука за порчу его раба, а Чонгук, не стесняясь, обвиняет толстяка в том, что тот выпустил на улицу сумасшедшего убийцу. Народ вокруг большей частью принял сторону артиста: каждый его пинок сопровождается одобрительным ревом – похлеще, чем после трех оборотов в воздухе. Сцена омерзительна. Но оттащить Чонгука Тэхён не успевает: на месте происшествия, словно из ниоткуда, появляется очень необычный человек – красивый молодой мужчина, одетый в длинное, разноцветно сияющее нечто вроде плаща или халата и исполинских размеров чалму. Он не делает ничего особенного, лишь легонько кривит губы, но в его фигуре столько превосходства и величия, что толпа мгновенно затихает. Толстяк, как и многие другие, с почтением и страхом кланяется незнакомцу, а Чонгук поспешно хватает Тэхёна за руку и тянет в сторону цирка. Они останавливаются только возле шатра, и Тэхён, наконец, переводит дух: – Кто это был? Ты его знаешь? – Да хрен какой-то надутый, видел его пару раз, – Чонгук по очереди обсасывает ссадины на костяшках. – Таким побоку, кто прав, а кто виноват! Кто богаче, тот и прав! Если встретишь – даже не разговаривай, беги сразу… – Я не о том. Я об этом, который… раб. Зачем ты его так сильно? – Сильно? Это ты называешь сильно?! Или ты будешь дожидаться, пока он нас убьет? Я ж тебе говорил, что он сумасшедший, а ты все не веришь, да? – Так это он? Колдун? – Козел он! Скотина! Убить его мало! Если б не этот чертов звездочет!.. Тэхён снова чувствует себя глупым и убогим. Еще одно воспоминание оказывается слишком жалким и приносит лишь страх. Оказывается, Тэхён помнит голос того, кто помешал его счастью, заставил их с Чонгуком страдать в разлуке и сомнениях всю осень и всю зиму. Голос сумасшедшего, который хочет разлучить их снова. Тэхён помнит голос опасности, но опасность нужно знать в лицо. А лица-то Тэхён не помнит. И не видел. Пока Чонгук переодевается и приводит себя в порядок, Тэхён возвращается обратно к месту побоища. Он покупает бутыль вина и жадно прислушивается к выступлениям тех людей, что мнят себя очевидцами. Как и всегда в таких случаях, рассказы отличаются, как небо и земля. Одни говорят, что сумасшедший был молод, чуть ли не подросток, другие – что лет сорока и никак не меньше. Одни видели, как он побросал в пыль все хозяйские покупки, другие – как даже ударил толстяка-хозяина и грозил ему ножом, чтобы удрать. Кто-то жалуется на недостаточное усердие акробата: мол, такой сильный мужик мог бы навешать люлей заодно и толстяку, а раба вообще убить – была бы знатная потеха. Кто-то возмущается тем, что богач в чалме выкупил безумца и не дал учинить над ним справедливую расправу. Ему отвечают, что тот, который в чалме, – это не просто богач, а заклинатель змей и алхимик, что он тоже «с придурью» и наверняка будет испытывать на сумасшедшем свои яды. Предлагаются и еще более дикие идеи – их Тэхён уже не слушает. Он вроде бы понимает, что Чонгук снова прав, но остается неприятный осадок: перед глазами все еще стоит картинка лежащего в пыли Колдуна, вспоминается его нездорово худое тело и судорожно скрюченные пальцы. Тэхён непроизвольно трогает свою руку, и тень неразумной жалости тут же рассеивается: там, где в него вцепился Колдун, очень больно. Тэхён только сейчас замечает и кровавое пятно на рукаве, и то, что сам рукав наполовину оторван. Сумасшедший, несмотря на свой болезненный вид, был очень силен.

***

– Ну ладно, хоть теперь знаешь, что этот сучий потрох и впрямь чокнутый, – Чонгук осторожно гладит руку Тэхёна. – Прижечь бы чем… Вдруг бешеный?.. Я уж надеялся, что он куда-то сгинул, но такие, видать, не дохнут. Рабом только стал – совсем, значит, опустился. Так ему и надо, козлу драному! Раньше-то свободным был, хоть и нищим. Так что ты поосторожнее: в ближайшие дни ему, конечно, будет чем заняться, но вообще… В этот вечер они находят приют на заброшенном кладбище. Еще не поздно, а здесь их точно не увидят – сюда и днем-то мало кто заглядывает. Чонгук берет с собой два одеяла, одно они расстилают под старым каштаном чуть в стороне от могил, а второе накидывают на плечи. Бутылка переходит из рук в руки и стремительно теряет содержимое. Чонгук ворчит и ругается на «хренова звездочета», потом на хозяина цирка, от которого ему все-таки влетело за невыполненный третий прыжок, а потом даже немного на Тэхёна – за то, что тот не сообразил ни убежать, ни позвать на помощь, да и вообще отнесся к нападению слишком несерьезно. Последнее ворчание выходит, конечно, совсем беззлобным: глотки вина, перемежающиеся долгими поцелуями, делают свое дело. …Задумавшись, Тэхён традиционно промахивается дорожкой между деревьями и оказывается перед самыми важными спальнями государства. Сегодня дети не издают ни звука, зато из соседней комнаты слышны голоса Короля и Королевы. И в другой раз Тэхён ни за что не позволил бы себе ночным вором затаиться под окном и прислушаться, но сейчас ему кажется, что кто-то упоминает какого-то художника. – …Господи, только бы опять не влюбилась! Больно уж красив и воспитан… Слышно не очень хорошо, и поначалу Тэхён даже не может понять, кто это говорит. Но в следующий миг во втором голосе он узнает равнодушную усталость Короля: – Да, было бы некстати. И мальчикам он нравится… Будет жаль… Надеюсь, она видит в нем только Синджона. К тому же, юнцы ее вроде бы никогда не интересовали. – Ну да, – ворчит Королева. Сварливые нотки немного добавляют громкости, – вроде бы! И солдатня ее тоже – вроде бы! – никогда не интересовала! Однако угораздило… И ведь уже не отнимешь игрушку! Она его везде за собой таскает, только что не в кровать! – Вот видишь, значит, все нормально. Они просто друзья, пусть поиграет напоследок, ей скоро замуж… А если угораздит – ну что ж поделаешь? В крайнем случае, опять попросим Джина.

***

«– А тот солдат? Что с ним сейчас? – Не знаю. Не думаю, что он жив. Скорее всего, отец приказал его убить…» Вот так. В крайнем случае, они опять попросят Джина. Если Принцессу еще раз угораздит влюбиться не в того, кого нужно, они – черт побери! – опять попросят Джина! И от художника по имени Тэхён не останется даже мокрого места! Умереть из-за того, что в него может влюбиться Принцесса, будет как минимум нелепо. И еще нелепее будет умереть из-за того, что кому-то покажется, будто в него может влюбиться Принцесса. Джин. Среди головорезов имена не в почете. А если судить по кличке, в своем грязном деле этот человек просто волшебник. Вот не хватало Тэхёну еще одного врага! Если бы Тэхён был трусом или даже просто разумным человеком, он бы переоделся в свои старые вещи и убежал. Ненавидящий Короля Юнги спрятал бы его от стражников. Конечно, о живописи тогда пришлось бы забыть… Плохо, но суть не в этом. Потому что тогда пришлось бы забыть еще и о Чонгуке, а это невозможно. Вдобавок, Тэхён вроде как не трус, и в его разумности тоже есть серьезные сомнения. Тэхёну нужен Чонгук. Тэхёну нужны деньги для Чонгука. Тэхёну нужно во что бы то ни стало закончить портрет и не быть убитым – ни Колдуном, ни врагами родителей, ни Королем с этим их Джином! Тэхён чувствует себя попавшим в ловушку, но сдаваться не намерен: любовь способна победить и не такие страхи. Ввиду накопившегося недостатка сна, он засыпает очень быстро, но впервые за все проведенное в Городе время его сон превращается в кошмар. Тэхёну снится, что его крепко держат. Сначала это вроде бы руки Чонгука, но потом Тэхён понимает, что другие – эти руки еще сильнее, они кажутся огромными, стискивают отнюдь не в объятиях и царапают кожу жесткими мозолями. Тэхён вырывается, кричит, но ему зажимают рот, а зловещий шепот возле самого уха приказывает молчать. Тэхёна пронзает болью, и в нос ударяет запах жженой плоти, а дальше все совсем смешивается и снова заканчивается пожаром: только теперь Тэхён явственно ощущает, что его держит на месте не страх, а какой-то очень сильный человек. Держит и не дает раскрыть рта. Поэтому Тэхён просыпается не от крика, а от удушья.