Ярмарка памяти

День проходит совершенно непримечательно. Чансун не расположена говорить о Намджуне, поэтому вчерашний обед они не обсуждают. Тэхён работает допоздна, а в полночь ждет Чонгука на их обычном месте возле сторожевой башни. Чонгук не появляется. Последние два дня они встречались прямо на представлении и о сегодняшнем свидании вообще-то не договаривались, но Тэхён все же надеялся. Он считал встречу саму собой разумеющейся, ведь до этого они не пропустили ни одной ночи. Но Чонгук решает иначе. Тэхён старается не грустить: скорее всего, Чонгук занят его поручением. Если хорошенько подумать, он и не должен был приходить, ведь темная ночь – самое время, чтобы вести переговоры с ворами и разбойниками, а за один раз найти «волшебника»-Джина вряд ли под силу даже Чонгуку. Однако и следующим вечером Чонгук снова не приходит к сторожевой башне. И тогда Тэхёна охватывает серьезное беспокойство. Что, если с Чонгуком что-то случилось? Он, конечно, хорохорился и хвастал, что со многими завсегдатаями злачных мест на короткой ноге и чуть ли не в дружеских отношениях, но кто же поручится за воров? Вдруг из-за этих пятидесяти монет Чонгука избили? Это для Тэхёна пятьдесят монет – десятая часть его имущества, а на самом деле сумма-то немаленькая! Или негодяям не понравилось, что Чонгук ищет их товарища? А вдруг… А вдруг сам Джин, узнав, что его ищут, сделал с Чонгуком что-нибудь ужасное? К полуночи Тэхён уже раздавлен виной и страхом. Из-за него, из-за его сумасбродной идеи встретиться с настоящим убийцей Чонгук пострадал или даже… Думать об этом Тэхён не хочет, но воображение художника и без его желания дописывает силуэт лежащего в сточной канаве Чонгука – неподвижного, окровавленного, мертвого. Когда стрелка на башенных часах подкрадывается к часу, мужества ждать больше не остается. Тэхён спускается вниз к ярмарочной площади, потому что вокруг нее больше всего притонов и забегаловок, соответствующих понятию «нехорошее место». Если Чонгук еще жив, если не валяется в канаве с пробитой головой, то он должен быть где-то здесь. Тэхён кидается к первой попавшейся двери, буквально вваливается внутрь. Душно, тесно, накурено, в тусклом свете закопченных ламп шевелятся люди-тени. Одни ругаются, другие звенят бутылками и горланят песни, третьи уже храпят. Тэхён продирается сквозь людское месиво, его хватают за одежду, что-то орут, бранят, смеются. Место ужасно, Чонгука нет, и через несколько кошмарных минут Тэхён вырывается наружу, переводит дух. Пережитое гадко и страшно, но неизвестность еще страшнее: если будет нужно обойти все подобные места, Тэхён обойдет все. Следующая дверь. Опять дым, гвалт и теснота, опять грязные лапы и пьяные крики. Чонгука нет. Тэхён мечется по узким переулкам, от ужаса подкашиваются ноги, а пересохшее горло отказывается пропускать воздух. С каждым хлопком двери от надежды на чудо откалывается кусок: Тэхён уже почти уверен, что Чонгук погиб. Пятая дверь, восьмая, десятая… Грязь, вонь, шум… От вины и горя Тэхён готов умереть, и кажется, что хуже уже быть не может, но он ошибается. Может. Он находит Чонгука. Этот притон – самый темный и вонючий. Сквозь дым ничего не видно, и на Чонгука Тэхён почти натыкается: тот восседает в куче старых подушек, в одной руке держит за горлышко винную бутыль, а второй… тискает извивающуюся у него на коленях девку. Один жалкий миг Тэхён даже счастлив – бездумно, всего лишь потому, что Чонгук жив и не лежит в канаве. А потом мир вокруг куда-то девается: пропадает прогорклый запах, исчезают люди, звуки вязнут и растворяются во тьме. Время замирает. Тэхён видит только Чонгука – видит, как его глаза, еще секунду назад сощуренные от дыма и веселья, становятся огромными, наполняются недоумением и страхом. Видит, как бутылка выпадает из руки, медленно изливаясь черной жижей на засаленную подушку. Видит, как девица с обнаженной грудью хватает Чонгука за шею, тянет к себе, а Чонгук сидит каменным изваянием – не обнимает ее в ответ, но и не отталкивает, не прогоняет. Все, ради чего Тэхён живет, задыхается сейчас в пошлых объятиях голых женских рук. А Чонгук просто смотрит на Тэхёна – пьяными испуганными глазами. – Ой, какой краса-а-авчик! Иди к нам, Гуки сегодня угоща-а-ает! – на Тэхёна тоже вешается какая-то полуголая девка, и мир стремительно возвращается, обрушиваясь пьяным ором толпы. Тэхён шарахается от потаскухи, вырывается из ее цепкой хватки и кидается вон из притона. Шаг, еще шаг. Потом быстрее. Только бы убраться из этого страшного места. Тэхён переставляет одеревеневшие ноги, будто к ним привязаны веревочки. Он видел такие игрушки. На ярмарке. Не в этот раз. Когда-то давно… Он помнит… Стук… стук… стук… К его шагам примешиваются еще одни – быстрые, догоняющие. Тэхёну кажется, что это все тоже не сейчас, что это какие-то непрошенные воспоминания: побег в никуда, шаги сзади и нестерпимая боль в груди… Все перепутывается, кроме веревочек, что дергают Тэхёна за ноги. Шаг, еще шаг, еще… – Тэхён! Тэхён вздрагивает. Голос Чонгука, испачканный чужими руками, но неизменно любимый, заставляет его замереть на месте. Ужасно хочется развернуться, кинуться навстречу, еще раз услышать свое имя из любимых уст и убедиться, что увиденное минуту назад было обыкновенным ночным кошмаром, таким же, как вернувшийся пожар. Но пальцы Чонгука на заду распутной девки – совсем не сон, и Тэхён бежит прочь – дальше, в гору, не останавливаясь. – Подожди! Тэхён спотыкается, поскальзывается, врезается в угол стены... Ноги заплетаются, но сами ведут его во Дворец, к тому месту, где он чувствует себя почти как дома. Или чувствовал. Потому что сейчас Тэхён не чувствует ничего, кроме отчаяния и боли. У него нет ни одного желания, разве что… Тэхён все же оборачивается – только раз, убедиться, что Чонгук по-настоящему живой, что никакой вины за Тэхёном нет… Живой. Отталкиваясь от стен проулка, Чонгук изо всех сил пытается догнать Тэхёна. – Тэхён! Да стой же ты, дурак! Тэхён! Тэхён – дурак. Дурак. Дурак… Такой дурак, что невообразимо тошно, но впереди уже дворцовые ворота, и Тэхён, отрешенно махнув рукой стражникам, обрывает эту омерзительную погоню. Подняться к себе уже не хватает сил. Ноги подкашиваются, голова идет кругом, и он падает на дорожку возле угла домика, приваливается спиной к каменной кладке. Ощущения напоминают ему то утро, когда он проснулся в деревенском бараке с чистым листом вместо памяти. Только сейчас нет Чимина, никто не улыбается и не зовет на завтрак. Тэхён долго сидит в изнеможении, размазывая слезы непослушными руками. Преданный и брошенный, он не видит смысла жить дальше. Он бы умер, но это страшно. Он бы взвыл, но что-то мешает – какая-то неуместная гордость, или воспитание, или вынесенное из глубины детства чувство, что человек должен вести себя по-человечески. А может, все проще? Может, Тэхён не такой уж и сильный? И редкие икающие стоны – это все, на что он способен? Из прилепившегося под крышей ласточкиного гнезда прямо на голову сыпется какой-то мусор. Тэхён отползает в сторону, проклиная собственную никчемность, запущенность дворцового хозяйства и комнату, в которую не хочется возвращаться – комнату, заваленную, наверное, уже сотней разных нарисованных Чонгуков. Нарисованным бумажным счастьем. Глупыми поруганными мечтами… Снаружи за дворцовой стеной что-то происходит: слышатся мужские голоса, потом тихий стук. Если во Дворец лезут грабители или отряд повстанцев-северян, Тэхён с удовольствием станет их первой жертвой. Ради этого он даже готов помочь им перебраться через стену. Знать бы еще, как: высокая и гладкая, сверху она утыкана железными пиками и острыми кусками стекла. Голоса за стеной стихают, потом слышится довольно громкий хлопок, и очередной всхлип замирает в горле: через стену летит человек. Сердце Тэхёна летит вместе с ним, вместе с ним переворачивается в воздухе прямо над смертельно ощерившейся стеной, вместе с ним камнем падает вниз. Прыжок Чонгука не такой высокий, как на представлении, но и приземляться ему приходится отнюдь не на мат. Он обеими ногами втыкается в траву, падает и, перекатившись через спину, замирает. – Боже! – хрипит Тэхён и бросается к Чонгуку, вмиг обретая как смысл жизни, так и еще один жуткий приступ страха потерять свою любовь. Секунда или две, пока Чонгук лежит и не шевелится, кажутся Тэхёну вечными. – Твою ж мать… – сквозь зубы выплевывает Чонгук и пытается подняться. Это ему почти удается: лишь наступив на левую ногу, он с шипением оседает и еще раз довольно злобно ругается. Но в этот момент Чонгук замечает застывшего подле него Тэхёна: неровного света фонаря у ближайшего угла Дворца едва хватает, чтобы увидеть, как с лица Чонгука сходит злость и сменяется чуть виноватой улыбкой: – Помоги что ли. Не до утра же мне тут сидеть? В голосе Чонгука еще нет привычной нежности, но и злости тоже больше нет. – Ты что?.. Ты как… зачем? – бормочет Тэхён, падая перед любимым на колени. Будет ли прок от его помощи, Тэхён не знает, но ему очень нужно хотя бы просто дотронуться, обнять и поверить: не мираж. В голове совершенно не укладывается, что Чонгук рискнул жизнью, чтобы догнать и объясниться. Значит, он любит! Если бы не любил – разве решился бы на это безумие? – Так это… Чего ты убежал-то? – Чонгук смотрит с простоватым недоумением: он не видит в своем поступке ни отваги, ни риска. Подумаешь, позвал друзей-циркачей, подтащил доску и сиганул через смертоносную стену – обычное дело! – Как же ты?.. Господи, зачем?.. Ты же мог разбиться! От ужаса у Тэхёна дрожат колени, а руки, беспорядочно хватающие Чонгука за одежду, кажутся слабыми и чужими. – Да ладно! Я? Разбиться? Ты что, глупый, я же всю жизнь только это и делаю! Да если бы я… Меня б давно… – Чонгук, наконец, встает на обе ноги, опираясь на плечо Тэхёна. Чуть покачивается, переминается, немного приседает. – Не, ничего вроде. Не сломал, в смысле… – Здесь же могло быть что угодно: камни, кусты, мусор какой-нибудь! – Какой еще мусор? Ты же вчера мне кошелек кидал. Отсюда? Отсюда… Какой еще, к чертям, мусор? Тэхёну остается только подивиться: он действительно кинул кошелек прямо с этого места. Только позавчера, а не вчера… Какой же он дурак! Он снова чуть все не потерял! Сидел, наматывая сопли, жалея свою никчемную жизнь, в то время, как Чонгук… Господи, Чонгук же еще и выпивший! Как же он отважился? И как сумел? В таком-то состоянии! Понадеявшись только на то, что Тэхён, бросая деньги, стоял на ровном месте! Но Чонгук вроде бы не так уж и пьян: до комнаты Тэхёна он идет вполне уверенно, и даже на узкой, ведущей на второй этаж лесенке лишь слегка замедляет ход. – А ничего тут у тебя… – оглядывается он и, схватив со стола свечу, лезет в шкаф: – Ух ты! Это тебе столько всего дали? – Ну да… я же говорил, меня не обижают… Видеть Чонгука среди этих пестрых тряпок непривычно, но Чонгук не теряется, напротив, это роскошь парчи и шелка теряется рядом с ним. Тэхён дрожит всем телом и, пока Чонгук изучает содержимое шкафа, запирает дверь на ключ, словно боится, что счастье опять от него ускользнет. Насмотревшись на тряпки, Чонгук нерешительно обнимает Тэхёна: – Что ж ты у меня такой шальной-то, а? В его голосе и любовь, и как будто чуть-чуть вины. Тэхён всхлипывает: – Я думал… ты не приходил… я как увидел… – Что, глупый? Что ты увидел? Что я спаиваю разную сволочь и прикидываюсь таким же отребьем? Так с ними по-другому нельзя, они по-другому не понимают. Не так уж приятно, между прочим... – Прости. Я знаю, что не имел права тебе не верить, но я как помешался… я… я не могу без тебя. – Ну, тихо-тихо, все будет хорошо, иди ко мне. Чонгук забирается на кровать прямо поверх покрывала и приглашает в свои объятия. Кровать добротная: она легко вмещает их обоих и не возмущается ни единым скрипом. Чонгук подтягивает обмирающего Тэхёна к себе и целует. Он пахнет вином и дымом, а Тэхён никак не может справиться со слезами: рядом с циркачом королевский художник, остроумный собеседник Принцессы и отважный победитель красных драконов снова чувствует себя лишь жалким больным мальчишкой – совершенно безмозглым и не способным принять ни одного правильного решения. – Зато у меня есть, чем тебя порадовать, – шепчет Чонгук, когда они, наконец, отрываются друг от друга. Тэхён уже с трудом соображает, о чем идет речь: – Ты… нашел Джина?

***

За эти дни – а точнее, ночи – Чонгук многое выяснил. Джин – действительно наемник: «Серьезный мужик, не какой-то там обычный палач. У твоей Принцессы губа-то не дура. А боятся его – жуть как! Говорят, он, если что – сначала отрежет язык, потом уши, а потом и голову, но не сразу, а чтоб помучались. Поэтому и помалкивают все, даже за монеты. Приходится, вот, поить…» Неуловимый убийца, несущий неминуемую смерть на условиях полной предоплаты и наводящий ужас на все городское жулье, скрывается под личиной благородного господина и с кем попало разговоры не разговаривает: если что – или овцой прикинется, или «сначала язык, потом уши…» и далее по тексту. Но все же один хмырь пообещал Чонгуку свести его с каким-то другим хмырем, а тот – с третьим, который уже покажет самого Джина. Первый этап сделки запланирован на ближайшие дни: «второй хмырь» должен приехать в Город на Праздник Победы. – Только это… За просто так хмырь не скажет, – Чонгук смущенно теребит хвост. – Ты поговори с Принцессой, у меня еще немного осталось – монеток восемь или девять вроде… А надо бы снова пятьдесят… А лучше побольше. Сейчас Тэхён так счастлив, что готов отдать хоть все имеющиеся у него деньги, и не расстроится, если вдруг выбросит их на ветер. Но он вовремя вспоминает о своей легенде, поэтому обещает завтра «поговорить с Принцессой». Последние слова только замирают на губах Тэхёна, а Чонгук уже прижимает его к себе и накрывает рот своим – целует сладко и долго, пресекая лишние разговоры и разжигая постыдные желания. Тэхён и боится, и ждет одновременно – но ждет все-таки сильнее. Он хотел бы пойти дальше, но почему-то не может сделать первого шага. Если бы только Чонгук сделал его сам! Тэхён бы не противился, открылся любимому и позволил бы ему все, что угодно! И даже не вспомнил бы о своем непонятном страхе. А движения Чонгука уже не такие резкие и порывистые. Он еще целует, но уже не страстно, а нежно, он обнимает – но не крепко, а ласково и мягко. Наконец, Чонгук не сдерживается и зевает так, что щелкает челюсть: – Прости. Что-то я того… мальца косой. Вроде, пока прыгал, думал, что протрезвел… Тэхён не позволяет себе впасть в уныние. Да о каком унынии может идти речь? Любовь не потеряна, Чонгук жив и здоров, они по-прежнему вместе, и у них все еще впереди. Зачем же расстраиваться по пустякам? – Даже не думай просить прощения, это я должен просить. Спи, сюда никто не войдет, можешь раздеться, и постель сейчас разберем, давай? – Тэхён ластится к любимому, трется лицом о его грудь и шею, а когда поднимает голову, чтобы услышать ответ, видит, что Чонгук уже уснул. Тэхён улыбается и осторожно развязывает шнурок, отпуская на свободу волосы Чонгука. Волосы рассыпаются по узорчатому покрывалу, и Тэхён долго смотрит на эти переходящие друг в друга линии – черные и цветные, простые и затейливые, живые и неживые. Его выстраданное счастье – смелое и настоящее, поставившее на кон свою жизнь, только чтобы сказать Тэхёну, какой он дурак. Однажды они снова окажутся лежащими рядом, но между ними не будет недоразумений, хмеля и посторонних забот. Они сначала зацелуют и заласкают друг друга до звезд в глазах, а потом Чонгук начнет борьбу с застежками на одежде Тэхёна. Их много, всех этих крючков, петелек и завязок, и Чонгук непременно запутается и выругается, потому что не привык к такой одежде, а Тэхён будет счастливо смеяться и мешать Чонгуку поцелуями, ведь его собственная задача проста, как единственная веревочка на штанах Чонгука… Догоревшую свечу подхватывает занимающийся рассвет, и только тогда влюбленный мальчишка немного успокаивается, устраивается рядом со своим счастьем, обнимает себя его руками. Чонгук что-то бормочет во сне и прижимает мальчишку к своей груди. Все будет хорошо. Утро встречает Тэхёна одиночеством, но он тут же находит записку, нацарапанную на уголке одного из портретов Чонгука: «Я одел кой чево из твоей одежды чтоб пройти мимо стражи. Не забуть поговорить с принцесой». На эти строки Тэхён готов молиться как на божественное писание, ласкать пальцами бумагу и глупо смеяться над корявыми буквами и милыми ошибками. Теперь у Тэхёна есть настоящее письмо от любимого человека.