Ярмарка памяти

Если у Тэхёна появляется возможность сбежать из Дворца до ужина, он обязательно ею пользуется. Представление подходит к концу: ступая на ярмарочную площадь, Тэхён видит взлетающий над толпой силуэт в золотом трико. В эту минуту торговля замирает даже на дальних от помоста рядах – везде, откуда видны полеты акробата, люди перестают щупать ткани, стучать по горшкам и пробовать прошлогодний урюк. Никто не сбивает цену, никто не нахваливает товар – головы дружно поворачиваются в сторону цирка. В эту минуту все, что плохо лежит, уплывает в более ответственные руки. Эта минута – самая урожайная для ворья всех мастей, будь то пятилетний оборванец, ухвативший горсть изюма, юнец-карманник, избавивший деревенского простака от выбора между подарком жене и походом в бордель, или матерый волчара, чья лапа успела опустошить мошну ростовщика. И когда толпа вокруг помоста дружными аплодисментами благодарит артистов за представление, по всей ярмарке уже раздаются вопли, один другого громче: – Помогите! – Обокрали! Чонгук и его друзья кланяются публике, медведь и карлик, оба со шляпами в зубах, выпрашивают у зевак мелкие монетки. Тэхён продирается сквозь толпу по направлению к помосту. – Стой! – Держи вора! Кто-то больно бьет его в спину, отталкивая с дороги. С другой стороны подхватывают, не дают упасть. Тэхён благодарит, морщится, снова идет вперед и не сразу понимает, что кричат уже ему: – Тебе нельзя сюда, Тэхён, уходи! Голос опасности – стонущий, с подвывом – Тэхён узнает сразу. Слова те же самые, что и четыре дня назад. И тот, кто извергает из себя этот полуживотный крик, где-то совсем рядом, позади Тэхёна, готовый снова схватить и оставить на теле кровавый след. Чонгук опять оказался прав: он просил быть осторожным, предупреждал об опасности, но Тэхён – глупый мальчишка! – всегда все забывает. Обернувшись, он оказывается нос к носу с безумцем: тот вновь выследил Тэхёна и вновь намерен помешать счастью двух влюбленных. «Бешеный». «Ты будешь дожидаться, пока он нас убьет?» «Точит нож, чтобы вспороть мне брюхо». Ножа нет. Но протянутая к Тэхёну костлявая рука тоже отнюдь не выглядит несущей добро. Тэхёна снова кто-то толкает, и похожие на когти пальцы промахиваются, судорожно хватая воздух. Сумасшедший не выше Тэхёна и худой настолько, что кажется скелетом, на который по недоразумению повесили одежду. Второй рукав пустой и вывернут внутрь, сама рука подвязана к телу – ее контуры проступают под грубой серой тканью. Тэхён знает: так делают, когда сломаны кости. Половины лица не видно совсем – на голове намотана белая тряпка, она же закрывает и левый глаз, а то, что осталось на виду, выглядит как сплошное синее месиво, и только взглянув на него, Тэхён в ужасе отшатывается: если этот кошмар оставили без повязки, то что же тогда там, под тряпкой? – Уходи, Тэхён! – снова стонет Колдун и тоже дергается, но не от Тэхёна, а за ним. Пытается достать, схватить, утащить за собой. Рядом взвизгивает женщина и закатывается плачем перепуганный ребенок. Собственное имя, переходящее в звериный вой, отдается в висках Тэхёна пронзительной болью воспоминания: все это было, точно было, не раз было – ярмарка, толпа, представление, этот голос, зовущий по имени, требующий подчиниться и уйти. Тэхён снова шарахается, пятится назад, натыкается на людей, его опять толкают, и сумасшедшему, наконец, везет: он падает на колени, но вцепляется Тэхёну в штанину: – Нет, только не туда! Нельзя! Уходи! Тэхён пытается вырвать свою ногу из хватки сумасшедшего и в ужасе таращится на шевелящуюся щель рта. Он не может понять, как человек в таком состоянии вообще способен издавать хоть какие-то звуки. – Пошел вон, урод! – Чонгук налетает как ветер и пинком сбивает Колдуна с колен. Тот падает, бьется головой, пачкая свои повязки в пыли, но рука по-прежнему держит штанину Тэхёна. – Да отцепись ты, гнида! Чонгук делает безуспешную попытку разжать его пальцы, рычит почти так же безумно, бьет кулаками и пятками – остервенело, не целясь, попадая и по спине, и по сломанной руке, и по тому, что осталось от лица. Один из зевак кидает в Колдуна камень, другой ввязывается в драку и тоже бьет – уже не голой ногой, а тяжелым сапогом. Колдун не уворачивается от ударов, сносит их, словно неживой, но не ослабляет хватки. Кулак, сапог, кровавая пена вокруг рта, белые клещи пальцев, пыль, кулак, сапог… За считанные секунды этого побоища Тэхён тоже сходит с ума и, подставляясь под удары, пытается унять взбесившегося Чонгука – кем бы ни был безумец-Колдун, такой жестокости нет оправдания. И когда второй мужик поднимает свое подбитое железом копыто, чтобы с размаху переломить Колдуну и вторую руку, Тэхён кричит: – Нет! – и с силой отталкивает мужика. Избиение прекращается. Мужик, выругавшись и смачно плюнув в сторону Тэхёна, убирается вон, а онемевший от удивления и негодования Чонгук застывает на месте. Зато их полумертвая жертва словно оживает: – Тэхён, не верь этому человеку, прошу тебя, уходи! – причитает сумасшедший, безумно сверкая кусочком глаза между заплывших век. Он торопится, и его скрипучий голос то и дело срывается в хрип: – Вернись к Юнги, рисуй, ты ведь любишь рисовать, Тэхён! У тебя так хорошо получается, так красиво! Ты помнишь, как расписывал чаши? Птицами и кружевом, как на твоих занавесках, помнишь? Уходи, пожалуйста, этот человек тебя обманет! – Это я-то обману? – тут же взвивается Чонгук. – Я?! А ну, давай, покажи ему – где они, эти кружева, а то он что-то забыл! Отведи его, покажи! Где они, твои занавески?! Безумие, выстоявшее против двух сильных мужчин, вдруг отступает перед простыми, разумными словами: рука Колдуна разжимается, выпустив измятую штанину, и сумасшедший с протяжным стоном скрючивается в пыли. Он больше не пытается ни посмотреть на Тэхёна, ни удержать его. – Слава яйцам! – выдыхает Чонгук, отряхивая одежду Тэхёна. – Не порвал. – Господи… добили бы уже, что ли. Чего ж мучается-то, а? – причитает рядом беззубая старуха, и Тэхёна от ее голоса чуть не выворачивает наизнанку. Ни старуха, ни остальная толпа не знают сострадания. В равнодушных глазах на десятках безликих лиц – лишь разочарование безвременно окончившимся действом. – Сами добивайте! – злобно огрызается Чонгук и тянет Тэхёна подальше от места расправы и оставшегося на земле Колдуна. Тэхён вяло перебирает ногами, чуть ли не падает. На его беду, кто-то когда-то научил его уважать настойчивость и отвагу. Каковы бы ни были цели безумца, он боролся изо всех сил, невзирая на страшную боль и риск быть убитым. Минуту назад Тэхён был готов встать на сторону своего врага и сразиться с отвратительной безжалостной толпой, он даже пошел против любимого человека. Но враг вдруг сдался так легко и глупо, что Тэхён почувствовал себя преданным и оплеванным, ущербным и… уже в который раз очень виноватым перед Чонгуком. Чонгук замечает состояние Тэхёна, останавливается, заглядывает в глаза: – Что случилось? – Подожди… – Тэхён совсем не уверен в том, что хочет сделать. Даже наоборот, если бы Чонгук не остановился и не заговорил, Тэхён бы не решился: – Давай вернемся, я хочу его спросить… – О чем еще его спрашивать, он же чокнутый! Занавески, мать его! С кружевами! Ты что, поверил? Да вы с ним жили в таком сарае, что наша повозка в три раза больше! И спали на сухой ботве! Какие, к хренам собачьим, занавески?! – Я… Чонгук, но я же помню эти занавески, а он сказал… – Да ни черта ты не помнишь! И веришь всяким уродам! Мне не веришь, а ему веришь, да? Почему?! Он же больной! От этих жестоких слов Тэхёну становится еще гаже, но против правды он бессилен: – Я тоже… больной… – О, Господи! – Чонгук, и так не остывший после драки, снова распаляется, и его ярость нападет на того, кто ближе – на глупого, ничего не понимающего мальчишку, вновь оскорбившего его недоверием: – Ладно, я идиот, ляпнул, не подумал. Но ты-то не дурак, понимаешь, что это совсем не то! Ты разве делаешь кому зло? Или рвешь одежду? Или, может, задумал кого убить? – Нет, конечно, но… – Хорошо, – терпение Чонгука лопается, и взрыв отдается болью в запястье: сильные пальцы акробата дергают и выворачивают руку так, что жжет кожу. – Идем! Покажу тебе твои чертовы занавески! Может, тогда поверишь?! Идем, идем! Авось, найду эту вашу крысиную нору, чтоб ей пусто было! Они уходят с ярмарки прямо так – Чонгук босиком и в золотом трико, а Тэхён в растрепанных чувствах и с непонятной тяжестью в груди. Пока петляют по Городу, солнце садится за горы и наступают сумерки. Чонгук пару раз заводит Тэхёна в какие-то не те тупики, чертыхается, разворачивается и ищет дальше. Наконец, находит. Они оказываются на задворках неуютной полузаброшенной улицы и останавливаются перед неказистым строением, напоминающим скорее курятник, чем дом. Обращенную на улицу стену пересекают несколько трещин, в самую большую можно просунуть ладонь. – Во. Кажись, здесь. Видишь окно? Я к тебе сюда приходил, и ты через него убегал… пока твой тронутый кружево на занавесках гладил! Чонгук язвит. Он все еще злится на Тэхёна, а может, просто не знает, чем доказать свою правоту. Ведь на сарае не написано, что здесь год назад жил бывший невольник по имени Тэхён. И сарай не вызывает у Тэхёна абсолютно никаких воспоминаний. Даже больше – Тэхёну отчего-то кажется, что Чонгук выбрал это место случайно, так и не найдя нужного. Опять те же грабли. Опять «заговор», опять сомнения. Они обходят это ветхое жилье вокруг: с северной стороны, между стеной и покрошившимся каменным забором, из-под мусорной кучи пробивается молодая трава, а с других сторон, где днем припекает беспощадное солнце, обломки чьей-то жизни просто втоптаны в бугристую растрескавшуюся землю. Среди этого хлама Тэхён сразу замечает покореженные части гончарного круга и множество черепков глиняной и фарфоровой посуды – от половинок больших горшков до крошева, когда-то бывшего изящным блюдом с ажурным, словно плетеным, краем. Тэхён приглядывается сквозь сумрак вечера, поднимает кусочки глины и фарфора, но росписи на них не находит – ни кружевами, ни какой-либо другой. Возле входа в дом валяется сморщенный трупик голого птенца. – А что там? – осторожно спрашивает Тэхён. Заходить страшно, хотя дом явно заброшен: дверь висит на одной петле, а изнутри не доносится ни звука. – Я там не был. Тэхён перехватывает взгляд Чонгука – усталый, оскорбленный, мрачный. Его губы плотно сжимаются, а складка вокруг них в сумерках кажется резче и чернее. Чонгук любит, но надолго ли хватит его любви и всепрощения? Сколько можно любить того, кто остервенело ищет повод для сомнений? Кто, словно одержимый, везде видит лишь обман? Кто каждый день унижает их связь неверием? Тэхёну вдруг кажется, что еще чуть-чуть – и Чонгук сломается. Снова, уже нарочно назовет его больным и уйдет. И будет тысячу раз прав, потому что Тэхён, тоже уставший от себя и своих болезненных подозрений, с ужасом понимает, что в этот раз одних слов Чонгука ему отчаянно мало. Если бы он хоть что-то вспомнил! Как тогда на представлении. Любую мелочь: щербину на стене, дверную ручку – что угодно! Но ничего знакомого вокруг нет. Чонгук как будто чувствует его настроение и мрачнеет еще больше. Слова глухим раздражением отскакивают от каменной стены: – Иди уже, ищи свои занавески, а то совсем стемнеет. Перешагнув через страх и дохлого птенца, Тэхён заходит внутрь. Эта конура даже меньше, чем комната в бараке деревенской мастерской. Все, что можно было унести и использовать, унесли и, наверное, использовали: на земляном полу валяются лишь такие же, как снаружи, черепки да сухие кукурузные листья. И только стены, когда-то тщательно выбеленные и не утратившие своей чистоты, не дают разрушению и мраку окончательно взять верх. Конечно, нет никакого шанса найти здесь кружевные занавески, но и слова Чонгука остаются просто словами: изнутри комната тоже не вызывает отклика памяти, а окно настолько маленькое, что идея в него протиснуться кажется почти бредовой. Темнеет. По лицу текут слезы, в истерзанной душе бушует пожар сомнений. Почему Чонгук так долго водил его по тупикам и задворкам? Почему, десятки раз встречаясь с Тэхёном под этим окном, он не смог запомнить место? Или Чонгук просто выбрал наугад один подходящий заброшенный дом, чтобы Тэхён успокоился и перестал думать о занавесках? Тэхён выглядывает в окно, надеясь, что хоть этот вид навеет какие-нибудь воспоминания. Ничего. Он всем сердцем хочет верить своему любимому, но его попытки не имеют успеха. Расстроенный разум мучает единственную мысль: неужели Колдун, своими отчаянными воплями поселивший в душе Тэхёна очередного червя сомнения, все-таки смог помешать их счастью? Неужели безумие сильнее любви? Выйти на улицу и посмотреть в глаза Чонгуку стыдно и страшно, но и оставаться в этом склепе уже нет сил. Он собирается с духом и разворачивается к выходу, отчаянно цепляясь взглядом за стены – единственное, что еще можно разглядеть. В закутке возле двери, в самом темном углу чернеет большое бесформенное пятно. И лишь присев и приглядевшись, Тэхён понимает, что это такое. Чонгук ловит его, ревущего, прямо у выхода, прижимает к своей широкой груди, гладит по спине и волосам. Сильные руки понимающе нежны и ласковы. Он все еще зол, но, как и всегда, готов прощать. А Тэхён не может произнести ни слова – все слова кажутся ему бесполезными и пустыми. До дворцовых ворот они идут молча, только Чонгук несколько раз чертыхается, наступая в темноте на острые камни. И каждый раз его боль прожигает сердце Тэхёна: он так ничего и не вспомнил – ни этого убогого дома, ни того, как жил там с Колдуном, ни побегов через крошечное кривое окошко. Но кружевные занавески вспыхнули и сгорели в черном пожаре на белой стене – до последней черточки похожем на рисунок, оставшийся в деревенской мастерской. «Меня зовут Тэхён, – было выведено угольком над черным дымом, возле дверного проема, – и с этого дня я буду рисовать все, что вспомню».