Ярмарка памяти

Во Дворце уже заканчиваются приготовления к торжеству, маленькие Принцы который день изображают воинов, дубася всех подряд деревянными мечами, даже Король, обычно задумчивый и угрюмый, ходит, гордо выпятив грудь, и лично отдает приказы. – Повесьте против лестницы, рядом с «Северным Сиянием»! Да повыше! – отдает он распоряжение, нетерпеливо потирая руки: – Да огородите ленточкой, а то испортят! Обязательно кто-нибудь напьется, как сапожник. Вчера Тэхён закончил портрет Принцессы. В нем не хватает глубины и искренности, но в этот раз неудовлетворенность легко побеждается жадностью. Тэхёну нужны деньги, и поскорее. А Королю с Королевой в таком виде собственная дочь нравится гораздо больше настоящей: настоящую Чансун, со всеми ее терзаниями и несчастной любовью, они не хотят замечать, избегают и даже боятся. Настоящая Чансун останется только на нескольких рисунках-набросках, которые непременно будут забыты после того, как Принцесса станет Королевой, а художник тем или иным способом уйдет из ее жизни. А пока довольный Король приглашает художника на праздничный ужин. Нет, конечно же, не приглашает, а приказывает. Но не развлекать убогих сыновей, и даже не просто отужинать в высочайшем обществе, нет – Король приказывает Тэхёну составить компанию Ее Высочеству. В этой игре Тэхён далеко не главная фигура, но все же значительная. Цель Короля – задобрить дочь и обеспечить ее лояльность на время Праздника. А Тэхён – отличное средство, в текущий момент, пожалуй, единственное. Дело в том, что Чансун ненавидит Праздник Победы. Именно в этот день, четыре года назад, ее отец устроил что-то вроде парада по случаю завершения войны: тогда она в последний раз видела своего солдата, а наутро проснулась без памяти. Естественно, приказ не обсуждается. Выбора у Тэхёна нет, но есть очень нехорошие предчувствия. Во-первых, в дальнейшем Король не потерпит зависимости от какого-то художника и очень скоро «попросит Джина». А во-вторых, на Праздник Победы во Дворец слетелись все те, кто может узнать и погубить Тэхёна даже без трат на наемного убийцу. Гостевой дом переполнен, Тэхён и так шарахался от каждой тени, и очень рассчитывал провести сегодняшний вечер у себя в комнате, но теперь ему придется стать открытой мишенью: спутника Принцессы будут разглядывать с особым пристрастием. Теперь спасти Тэхёна могут лишь два «если» – если он изменился до неузнаваемости, или если его родители каким-то чудом умерли своей смертью. Господи, ну почему он до сих пор не смог ничего вспомнить?! Насколько все было бы проще и понятнее! Тэхён пытается искать в сложившейся ситуации плюсы и находит только один: свидания сегодня все равно не будет. Сегодня ночью должна состояться встреча с «хмырем», и Тэхёну хотелось пойти вместе с Чонгуком, но Чонгук сказал, что Тэхён будет там как бельмо на глазу, забрал сто монет «Принцессы» и пообещал быть осторожным. Так что Тэхёну хотя бы не придется отказываться от вечера с любимым. Ну и Чансун, наверное, будет с ним чуточку приятнее, чем без него.

***

Слуга приносит Тэхёну праздничное платье, но помочь с переодеванием не навязывается: в домике полно более важных и требовательных гостей. Немного позже прибегает одна из девочек с кухни, вымывшая по такому случаю лицо. Она провожает Тэхёна до оранжереи – здесь его ждет Принцесса. Двор уже кишит гостями, но никому из них нет дела до экзотических цветов и недозрелых бананов. В оранжерее душно и тесно, над скамейками и лабиринтами дорожек нависают лианы и огромные листья, неестественно сочная зелень восхищает и давит одновременно. И, если бы не нарядное платье Чансун, ее можно было бы искать тут до ночи. – Стану королевой – отменю к чертовой матери! – зло шипит девушка, конечно же, имея в виду Праздник. У нее дрожат губы, а щеки лихорадит нездоровой краснотой. Тэхён никогда не видел ее в таком состоянии и понимает, что ни сам Праздник, ни воспоминания о несчастной любви не могут вызвать настолько сильных чувств: случилось что-то еще. Чансун сует в руки Тэхёну измятые клочки дорогой белой бумаги и отворачивается, пряча слезы. После нескольких неудачных попыток, разгладив обрывки на скамейке, Тэхён читает коротенькое письмо: «Многоуважаемая Чансун, вынужден Вас предупредить, что двое небезразличных Вам людей находятся в весьма затруднительном положении. Обещаю Вам, что постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы они не пострадали, но я всего лишь торгаш, и мои возможности, увы, небезграничны. Искренне Ваш…» В невольной брезгливости Тэхён даже отдергивает от записки руки. Чансун горько усмехается: шантаж – наигнуснейший способ напомнить о том, что кое-кто спит и видит себя на месте ее отца. Сказать, что Тэхён разочарован – не сказать ничего. Намджун представлялся ему интересным человеком и достойным соперником, хоть и не образцом нравственности и морали. Занятным мерзавцем, если уж на то пошло, но никак не вульгарным подлецом. И теперь Тэхёну было за него до боли стыдно: если бы не знакомый почерк, он бы вообще подумал, что Намджуна подставили, потому что все не так, не в его стиле. Слишком грубо. Отчаянно, прямо и грубо. – И какие у тебя проблемы? – спрашивает Принцесса. – Чем эта падаль может тебе навредить? – А при чем тут я? – А кто? Можно подумать, здесь целая толпа людей, которые мне небезразличны! Только ты. Представь себе, я с самого утра ломаю голову, кто второй, но так и не поняла. У меня больше нет ни одного человека, из-за которого я могла бы уступить шантажисту! Тэхён невольно перебирает тех, из-за которых мог бы он. В первую очередь Чонгук. За него он готов отдать все. А еще Чимин. И Юнги. И остальные из мастерской. И маленькая Йерим. И Чансун. И, наверное, еще кто-нибудь, кого он пока не вспомнил. А бедная Принцесса вспомнила всех, но самым близким для нее человеком оказался случайный художник. Это настолько печально, что Тэхён даже не находит правильных слов: – Может, он имел в виду братьев? – Он не идиот. – А если это просто блеф? Тогда ты свободна в своем выборе… – Да нет же, Тэхён! Я сейчас покажу тебе этот выбор, сам увидишь – в любом случае я выбрала бы его! И он не мог этого не понимать! У меня никогда не было этого выбора, просто с ним была иллюзия каких-то… не знаю… честных отношений что ли? А теперь? За кого я выйду замуж? За последнюю скотину? Они покидают оранжерею через другой выход: в тени деревьев их не видно, зато Тэхён получает возможность рассмотреть одного из претендентов на трон и руку Принцессы: – Вон там, возле дверей, толстяк рядом с министрами. Ага, за толстяком, оказывается, еще и министры – Второй и Третий. Их носы, словно флюгеры, повернуты в сторону кухонь, откуда тянет копченым мясом, а на рожах написано: «Когда уже позовут за стол?» Но толстяк не дает им себя обойти – его туша вполне позволяет – и очень рьяно что-то доказывает: на не поместившемся в воротник загривке залихватски перекатываются складки жира. – Что, не нравится? Еще есть владелец каменоломен и рудников. Он несколько изящнее, но, если обращается со своими рабами хотя бы вполовину так, как о нем говорят, то, честное слово, я лучше лягу под этого. Пробравшись во Дворец со стороны служебных помещений, они идут мимо королевских спален. Здесь слышен дружный рев двух мальчишек, которые время ужина проведут в своей комнате. Их Король тоже боится, а Тэхёна на всех не хватает. – Ничего, на фейерверк выпустят, – отмахивается Чансун. Крутая темная лестница и пара извилистых коридоров приводят их на узкий внутренний балкон – что-то вроде галереи, нависающей над парадным входом и относительно небольшим Первым Залом. Внизу толпится множество гостей, включая и упомянутых министров, которым удалось-таки обойти толстяка и проникнуть внутрь. Тэхён прищуривается, стараясь подробнее рассмотреть ближайшую группу мужчин, их лица, жесты и манеры. Кто-то из этих людей может быть его дядюшкой или двоюродным братом. Или, учитывая их традиции в сфере брачно-половых связей, и тем и другим одновременно. – А вот и наш номер первый, отец был бы счастлив увидеть своим зятем именно его, – шепчет Чансун и указывает на мужчину с широкими плечами и круглой проплешиной на макушке. Тот стоит прямо под галереей, и у Тэхёна возникает детское желание плюнуть на сияющий среди напомаженных волос островок черепа. Грудь колесом и громкий каркающий голос выдают в полулысом военного. Чансун подтверждает: – Вдовец, свел в могилу жену и целое войско солдат, вышел в отставку, а все неймется. Вчера с отцом весь вечер северянам кости мыли. Вдовец усердно машет руками в сторону стены под галереей. Его Величество Король, бороздивший волны своих подданных с видом радушного хозяина и покровителя, как по заказу останавливается возле него и дружески хлопает по монументальному плечу. Окружающие замирают в приступе благоговения, и речь Его Величества, обращенная к бывшему вояке, разносится по залу: – Помнишь, как мы их, да? Раз, раз, раз – как свиней! Сначала ведьм, от греха подальше, потом ублюдков этих породистых, а потом и старого упыря! А написано-то как, а?! Великолепно! Я просто пять лет сбросил! Считай – вторая молодость! Тихий шелест дорогих тканей дополняется гулом подобострастных придыханий и отдельными придушенными возгласами тех, кто посмелее: гости выражают абсолютное согласие с кровожадным восторгом Короля. Между зрителями и стеной натянута шелковая лента, и Тэхён вспоминает приказ огородить портрет Принцессы. Только сопроводительный текст никак не может относиться к портрету. – О чем это он? Тэхён продвигается дальше по галерее и свешивается через перила, но тщетно: отсюда не видно ни самой картины, ни половины восхищенной публики. Льстивое тявканье свиты нарастает; Чансун морщится, словно у нее болит зуб: – О Боже! Неужели их повесили рядом?! – вопросительный взгляд Тэхёна заставляет девушку пояснить: – Там твоя работа и еще один сюрприз от Гиены. С утра притащил, в подарок папочке как главному победителю северян: «Льщу себе надеждой, что эта картина послужит достойной оправой для драгоценных мемуаров Вашего Величества!» Тьфу, дрянь какая… Чансун передразнивает подобострастный тон Намджуна, и Тэхён снова ничего не понимает: он представлял Намджуна другим, да нет – он видел его другим! Насмешливым, высокомерным и ловко это скрывающим – но только не под лестью и лизоблюдством. Намджун умело лавировал между собственным достоинством и преданностью Его Величеству, держался с Королем почти на равных – то есть точно на одну ступеньку ниже монарха. Не больше и не меньше! Чтобы Намджун дважды так низко пал – в это Тэхён не может поверить. – …Что? Или ты думал, что многоуважаемый торгаш ограничится атакой с одного фланга? Торгаш, оказывается, тоже спрятался под балконом, потому что следующие слова Короля обращены к нему: – Умеете вы угодить, господин Намджун, ох, как умеете! – Счастлив стараться, Ваше Величество, – отзывается Гиена, и Чансун закатывает глаза. – Я не воин, на отвагу и подвиг я, увы, не способен, но невозможно не преклоняться перед доблестью… – Что там такое? На картине? – спрашивает Тэхён у Принцессы, стараясь отвлечься от разговора внизу. Он бы с радостью вообще заткнул уши, потому что слушать льстивую околесицу Гиены на тему гениальных замыслов и победоносных стратегий становится противно. – Редкая мерзость, казнь Северного Короля. Если честно, меня утром чуть не стошнило – сначала записка, потом еще и это... «Намджун, где вы взяли это чудо? Какое величественное зрелище! Какой талант! Кто же художник? Отчего он не рисовал мою дочь?» – Чансун передергивает плечами от отвращения, изображая восторг отца. – Когда я узнала, что автор этой гадости мертв, я даже расстроилась: с удовольствием посадила бы его на кол. Не представляю, как человек в своем уме может день за днем извергать на полотно смерть! Скажи, ты согласился бы писать мертвецов? Вопрос застает Тэхёна врасплох. Ему совсем не хочется признаваться в том, что его первая картина переполнена смертью от края до края. Да, у него были причины ее написать. Да, он, пожалуй, был тогда не совсем в своем уме. Да, Чансун смогла бы понять его и не осуждать, но в этом случае нужно рассказать ей все с самого начала, а время и место для таких откровений слишком неподходящие. – Это должно быть очень неприятно, – выдавливает Тэхён глупую недоправду, но ему кажется, что те ужасные ночи, когда он раз за разом горел на своем «Пожаре», дают ему право на молчание. Между тем внизу, возле картин, слащавое словоизвержение Намджуна прерывается женским вскриком, в котором тонет испуганное «двенадцать». Зал погружается в тишину, Чансун озабоченно переглядывается с Тэхёном, а затем раздается вопрошающий глас Короля: – Намджун! Как это понимать? Их же действительно двенадцать! Вы же… торговец… – последнее слово звучит подчеркнутым оскорблением, а в целом удивление медленно, но верно перерастает в гнев: – Вы же умеете считать! Это что – заговор?! – Ни в коем случае! – горячо возражает Намджун. – Прошу прощения и взываю к безмерному великодушию Вашего Величества, но я – Ваше Величество безусловно правы! – всего лишь жалкий торговец, а потому никак не предполагал, что настоящие воины будут обращать внимание на такую мелочь! То, что автор картины был северянином, никак не умаляет ее достоинств. Отнюдь! Картина лишь подтверждает то, что побежденный Вашим Величеством народ глуп, невежествен и верит в нелепые легенды! А Вашему ли Величеству не знать, как все было на самом деле? Король легко меняет гнев на милость, поскольку получает прекрасный повод еще разок рассказать, «как все было на самом деле». Каждое его слово вызывает у подданных все более восторженные вздохи облегчения, и многие из них даже кажутся Тэхёну вполне искренними: здесь никого не смутить жестокостью, люди воспринимают убийства просто как отличную гарантию собственной безопасности. – О, несомненно! Будьте спокойны, мы уничтожили всех. Я бы не допустил подобной небрежности, хотя мои генералы и просили отдать им девчонок, чтобы поразвлечься. Знаете, как уговаривали? Красавицы там были, ничего не скажешь! Понимал я тогда моих воинов, ох, как понимал! Но я не позволил, всех заставил перерезать! Всех! Выволокли их на площадь и – раз! раз! раз! Да нарочно согнали людей – и из Столицы, и из деревень! Побольше! Чтобы все видели! Видели и боялись! Только народ-то у нас – дурак! Верно подметили: дурак! Король замолкает, объятый сладостью воспоминаний, и Намджун тут же укрепляет позиции: – Но если Вашему Величеству угодно, чтобы картина отражала всю правду, так во Дворце есть отличный живописец! Уверен, он сочтет за честь исправить это досадное недоразумение и придать полотну историческую точность. Всего-то дел – дорисовать еще одного человека! – Верно, верно, это вы, господин торговец, замечательно придумали. Очень жаль, что вы не воин, очень жаль. Чансун захлебывается возмущением: – Ты понял, да? Понял, что он сделал? Негодяй! «Затруднительное положение»! Подлец! Впутал-таки тебя! Я постараюсь, Тэхён, честное слово, постараюсь убедить отца, чтобы он не заставлял тебя марать руки о ту картину… Тэхён не понимает, в чем затруднительность его положения. Даже если, по словам Чансун, картина тошнотворна, даже если его самого тянет сблевать от того, с каким наслаждением Король смакует собственные зверства, – Тэхён как-нибудь переживет. Возьмет себя в руки и нарисует, что там Король хочет. Главное, как говорит Чонгук, чтобы хорошо заплатили. – А что не так с картиной? Чего все испугались? – Да ерунда это! – отмахивается девушка. – Очередная байка про чудесно спасшуюся принцессу. Или принца, я уже запуталась. Неужели ты не слышал? Странно. До деревень, наверное, плохо доходит, но здесь, в Городе, этих сказок – на любой вкус. То оживший принц собирает войско мятежников, то северную принцессу видели в каком-то борделе, то она вообще пробралась во Дворец, чтобы перетравить нас всех в отместку. Понятно, конечно: любой поверженный народ должен придумать себе сказку, иначе им просто не во что верить. Вот и выдумали, будто кого-то из детей Северного Короля мой папаша забыл прирезать. Ну, помнишь, я тебе говорила, что там этих детей было аж одиннадцать человек, а северянам приятно думать, что наши до стольких считать не умеют. Точно. «Одиннадцать детей, и ни одного урода». Гадкая штука – жизнь. Северным принцам и принцессам посчастливилось родиться без кровосмешения – здоровыми и красивыми. Они могли бы произвести на свет таких же здоровых и красивых детей. Но все, что от них осталось – глупые легенды и отвратительные воспоминания Короля. «Раз, раз, раз – как свиней!» И ведь кто-то еще додумался это нарисовать! Да так, что Король в полном восторге. – …Нет, я скажу отцу, он не посмеет тебя заставить… Тэхён открывает, было, рот, чтобы поблагодарить Чансун за заботу, потому что действительно не слишком хочет «марать руки», но буквально на кончике языка слова сменяются на другие. В Зал только что вплыла Королева, и гости единой приветственной волной качнулись в ее сторону. Намджун тоже вынырнул из-под балкона – великолепием своего наряда он ухитрился выделиться даже сейчас, а вот с яркостью вышла промашка, потому что рядом с ним… – Кто это? Чансун, вон тот, слева от Гиены? Ты его знаешь? Слева от Гиены – ярмарочный разводила. «Хренов звездочет», алхимик, заклинатель змей, чокнутый богач и нынешний владелец Колдуна. Без чалмы, но все в том же оглушительно ярком, переливающемся всеми цветами радуги плаще. – Конечно, это наш лекарь, я тебе о нем говорила! Надо же, хоть один приятный сюрприз! Он не любит подобные сборища, но это здорово, что он пришел, – Чансун с трудом, но берет себя в руки и теперь даже кажется довольной: – Он милый. Знаешь, что про него говорят? Будто бы он придумал эликсир молодости, но никому его не показывает. Тэхёну не нравится то, что между двумя его жизнями – дворцовой и той, в которой есть Чонгук, – обнаруживается не очень понятная связь, но он старается не подавать виду и поддерживает шутку Принцессы: – Ага, а у нас в деревне колдуны водились! – Нет, правда! – притворно дуется девушка и тянет Тэхёна обратно в темные коридоры Дворца. – За то время, что я его знаю, он ничуть не изменился! Музыка сменяется на призывно-торжественную, гостей приглашают в Большой Зал, но Чансун не хочет ни встречаться с Гиеной, ни портить себе настроение созерцанием казни Северного Короля. Они вновь спускаются узкой лестницей и попадают в Большой Зал с другой стороны.

***

В течение ужина в Большом Зале царят патриотизм, патетика и пафос. Подобострастные речи сменяются восторженными рукоплесканиями, бесконечные тосты пропитаны враньем и лестью. А Тэхёну не до пафоса. Он сидит, как на иголках, ожидая, что в любой момент кто-нибудь укажет на него пальцем и закричит: «Вот он, сын такого-то! Держи его!» Тэхён рассмотрел уже всех гостей, но так никого и не узнал. Ни одно лицо и ни один голос не вызвали ровным счетом никаких воспоминаний. Память больше не торопится его радовать: немного подразнив ярмарочными картинками, она опять забилась в нору, а Тэхён, словно немощный старый пес, не может ухватить ее и вытащить на свет даже кончик хвоста. Чертова «ярмарка»! Если бы он только мог хоть что-нибудь вспомнить! Он все еще не знает, кем были его родители, когда и отчего они умерли, и с чьей стороны ему ждать угрозы. Упрямая болезнь и так ужасно злит Тэхёна, а теперь на арене появляется еще и лекарь, и Тэхену кажется, что это неспроста, что его снова загоняют в какую-то ловушку. Убеждения, что память в принципе вернется, Тэхёну отчаянно мало. Его охватывают нетерпение и беспокойство: хочется все вспомнить прямо сейчас – родителей или тех, кто его вырастил, встречу и все до единого свидания с Чонгуком, даже Колдуна, рабство и пожар – только бы не оставаться больше в беспомощном неведении! В какой-то миг злость вскипает в нем с такой силой, что он почти готов вскочить и закричать: «Посмотрите на меня! Внимательнее! Кто-нибудь знает, кто я?!» – но этикет обязывает благочестиво внимать и вкушать, и Тэхён сначала терпит, а потом и постепенно успокаивается. Вокруг не слышно ни удивленных возгласов, ни многозначительных перешептываний – его даже не слишком пристально разглядывают. Он напрасно боялся: слух о том, что рядом с Принцессой всего лишь «рисовальщик» ее портрета, быстро вычеркивает его из списка интересных гостям персон. Вино льется рекой, слуги только и успевают, что приносить и подливать, однако лекарю подливают одну воду. Он сидит рядом с Гиеной, сосланной в дальний конец стола: ход под Короля пока не помог Гиене обойти прочих женихов в глазах Его Величества. Король пьет от души, но Тэхён знает: его вино щедро разбавлено обычным виноградным соком – монарху не пристало напиваться, как сапожнику. Королева слегка касается кубка сросшимися в благодушной улыбке губами, а выглядит при этом так, словно давно мучается запором. После ужина под ее тяжелым взглядом Чансун по очереди общается со своими женихами и еще десятком гостей, видимо, из самых важных. Для генерала и рабовладельца Тэхён – лишь грязь под ногами, с толстяком завязывается весьма любопытный разговор о полномочиях Королевского Суда, но все это не имеет ни малейшего смысла, кроме того, что сам по себе Тэхён по-прежнему никого не интересует. Его никто не узнает: ни дядюшки, ни братья, ни те и другие одновременно. Что ж, надо признать, что испытывать по этому поводу обиду и разочарование было бы крайне глупо. Тэхён чувствует себя все увереннее и нашаривает взглядом Намджуна. Теперь, когда опасность быть узнанным вроде бы миновала, любопытство Тэхёна требует разобраться, почему с Гиеной случилась такая странная метаморфоза. Но Намджун, обычно заполняющий собой все пустое пространство возле Принцессы, сегодня предусмотрительно держится поодаль, склеившись с милахой-лекарем парой попугаев-неразлучников. Эти два попугая тоже подходят – но позже, когда несколько назойливых теток наперебой выражают восхищение портретом Принцессы и пытаются облобызать оригинал. Увидев лекаря, тетки мгновенно испаряются – скорее опасливо, чем почтительно, и определенно резвее, чем народ на ярмарке: в мгновение ока от них остается лишь удушливый сладкий запах, будто рядом разгромили парфюмерную лавку. Тэхён гадает, помнит ли лекарь их мимолетную встречу, и уже видит легкую тень чего-то зловещего и таинственного, но в следующую минуту «хренов звездочет» открывает рот, и окружавший его ореол неприступности испаряется еще быстрее теток: – Дорогая моя девочка, я бесконечно рад вас видеть! Я счастлив, что вы пребываете в добром здравии и замечательно выглядите! Надеюсь, вы достаточно гуляете? Свежий воздух чрезвычайно полезен, чрезвычайно! И спать! В вашем возрасте непременно нужно больше спать! Особенно на правом боку! Так лучше для вашего доброго сердца! Как вы спите? Бессонница не мучает? Кошмары? Мигрени? Если бы Тэхён собственными глазами не видел, как этому треплу наливали воду, то подумал бы, что тот нахлебался своего эликсира молодости, а заодно и глупости. Высокий, почти мальчишеский голос вкупе со скоростью и пустотой метания слов ставит его куда-то посередине между Чимином и маленькими Принцами, причем ближе к последним. У Тэхёна возникает ощущение, что лекарь не остановится на достигнутом и во всеуслышание докопается до более интимных подробностей, но тот неожиданно меняет цель: – Молодой человек, ваша работа великолепна! Я так рад, что моей девочке, наконец, повезло с художником! Я слышал, что даже ваши наброски достойны того, чтобы быть выставленными на всеобщее обозрение, но раз уж их здесь нет, не позволит ли моя девочка взглянуть на них? Чансун! Прошу вас, проводите меня, мне ужасно хочется посмотреть рисунки уважаемого Тэхёна! «Девочка» ошарашенно молчит – «приятный сюрприз» удивил ее больше ожидаемого, – а лекарь уже обнимает ее за плечи и разворачивает к выходу из зала. Одну секунду Тэхён надеется, что этот гороховый шут уведет Принцессу и даст ему возможность сыграть с Гиеной в открытую. Но у лекаря имеется и вторая рука – кстати, довольно сильная: ей он по-хозяйски сгребает Тэхёна. Не обнимает, а берет в плотный захват. Так они и выходят – втроем одной тесной шеренгой, а Гиена, отсеченная недостаточной шириной дверей, плетется в арьергарде. В коридорах тоже полно гостей, но всех, кто помышлял об общении с Принцессой, отпугивает лекарь, продолжающий громко и визгливо нести чушь: – Наслышан, что вы рисовали и наших маленьких проказников! Удивительно, насколько вы терпеливы, позвольте выразить вам свое почтение, а также принести глубочайшие извинения за ту ужасную, просто-таки немыслимую сцену, что третьего дня разыгралась на ярмарке по вине моего раба. Я не видел, но мне доложили! Во всех подробностях! Конечно же, он понес заслуженное наказание! Так оскорбить вас и вашего достойнейшего друга! Еще раз умоляю о снисхождении, но у меня есть оправдание – я совсем не умею обращаться с рабами! Поверите ли, это мой первый опыт, я просто не устоял и по случаю купил этого невольника! За совершеннейший бесценок! Уверяю вас, бесподобно выгодное дельце! Нет, вы только подумайте! Его купили – ох, только бы не соврать! – чуть ли не за пять тысяч, а мне уступили за… Боже, никогда не любил арифметики, но за какую-то жалкую горсточку, честное слово! Товар, конечно, с изъяном, иначе бы так дешево не отдали, но живой! Его даже не совсем убили! Он даже в состоянии мыть склянки и полоть огород! Правда, одной рукой и глядя одним глазом, и вообще он еле на ногах стоит, но зато совсем не ест, представляете? Никаких расходов! И очень старается. Во всяком случае, когда не убегает, а убегает он, к сожалению, каждый день! Как только на ярмарке показываются циркачи, так и он туда! И где только силы берутся?! Ума не приложу! Ну, не удержишь, честное слово, просто безумно любит… Тут их компания добирается до Малого Зала. Попугай, на секунду умолкнув, заталкивает всех внутрь, хлопает дверью и заканчивает, словно оттискивает печать на сургуче: – …цирк! И тоже мгновенно испаряется. Скинув свой попугайский плащ, королевский лекарь остается в простой и удобной одежде, что отличается от рабочей только более светлой и тонкой тканью. У него сильное, в меру сухощавое тело и приятный, спокойный голос – совсем не мальчишеский: – Кхм… что-то я увлекся… Ну что ж, мы одни, можно больше не паясничать? С лица Чансун исчезает недоумение. Она смеется – немного наигранно, но все же звонко, с облегчением: – Да уж извольте! Что это вы устроили? Какая муха вас укусила? – Зато за нами никто не увязался. Мне показалось, что этот ужин вас немного утомил, так что отдыхайте, прошу вас! «Один мерзавец все-таки увязался», – думает Тэхён, но Чансун, как настоящая Принцесса, умеет держать лицо: ведет себя так, будто в зале, кроме их троих, никого нет: – Ну, вы даете! Я чуть было не поверила, что вы и в самом деле купили раба! Вы – и раба! Только не говорите, что я не в своем уме, я и сама это знаю! Лекарь снова приобнимает Чансун за плечи и ведет к ее любимому подоконнику, на который девушка с готовностью усаживается: от подоконника далеко до стола с рисунками, где, вперив нечитаемый взгляд в ворох бумаги, примерз Намджун. К тому же, лекарь своей фигурой любезно загораживает ей обзор, избавляя от неприятного зрелища: – Ну что вы, дорогая, не сомневайтесь в себе, вы абсолютно здоровы! Тем более, не могу же я вам так нагло врать! Представьте себе, я действительно купил раба. Девушка раздумывает лишь секунду: – Наверное, на то были веские причины? Надо же, Чансун всерьез считает его милым, добрым и не способным опуститься до рабовладения! Но по коридорному трепу лекаря, глупому и бессмысленному лишь на первый взгляд, Тэхён уже догадался, что перед ним отнюдь не гороховый шут, а такая же хитрая тварь, как и его приятель-торгаш. Лекарь весьма недвусмысленно сообщил Тэхёну, что знает не только о втором избиении Колдуна, но так же и о причинах, побуждающих сумасшедшего каждый день таскаться на ярмарку. А от этого знания рукой подать и до отношений Тэхёна и его «достойнейшего друга». А если учесть, что за ужином и после лекарь и торгаш не расставались ни на минуту, то Тэхён и в самом деле оказывается в «затруднительном положении». Намджун его все-таки обыграл. Ему известно самое главное: с какой «циркачкой» встречается Тэхён. А идея разукрасить чью-то отвратительную картину – это не «затруднительное положение», как подумала Принцесса, а всего лишь мелкая пакость, насмешка, шелковая ленточка на топоре палача. От страха и бессильной ярости у Тэхёна темнеет в глазах. Два стервятника, прикинувшиеся попугайчиками, сжали когти на его горле – и на горле Чонгука тоже. Лекарь, между тем, продолжает заливаться соловьем: – Разумеется, у меня были причины! В противном случае этого человека просто убили бы. А я знал его в лучшие для него времена, когда он еще не влачил столь жалкое существование. – И что же теперь? Вы его вылечите, а потом подарите ему свободу? – О, если бы дело было лишь в телесных ранах! – нацепив грустную улыбку, вздыхает лекарь. – Мой невольник, к сожалению, немного скорбен умом. Свобода для него губительна, ему нужен постоянный присмотр. В своем безумии он может натворить немало бед. – Так он помешанный? И вы не боитесь держать его в своем доме? – Хороший я был бы лекарь, если бы боялся! Но, конечно, пришлось принять меры. Как-никак я за него отвечаю, а вы же понимаете, дорогая, некоторые мои составы очень опасны. – То есть вы не сможете его вылечить? У Тэхёна вот-вот отрастет вторая пара ушей – так напряженно он прислушивается к этому разговору. Хвала небесам, Чансун, желая продемонстрировать Гиене полное и решительное пренебрежение, делает вид, что ей страшно интересен рассказ новоявленного рабовладельца, а сам лекарь, более не изображающий идиота, говорит спокойно и довольно медленно – словно специально дает Тэхёну возможность найти все запрятанные между слов смыслы. – Может и смог бы, но он нисколько не желает быть вылеченным. Видите ли, безумцы никогда не признают, что они безумны. Я видел начало его болезни, я даже пытался ему помочь, однако не имел успеха: как тогда он не считал себя больным, так не считает и сейчас. Это печально, но его одержимость заставляет его видеть во мне врага. Он действительно ничего у меня не ест. Поэтому подмешать лекарство ему в вино никак не получится. Он и воду-то пьет только прямо из колодца! Ну не могу же я залить зельем весь колодец? «Видел начало его болезни». Эти слова лекаря явно о том времени, когда Тэхён жил у Колдуна – тогда Колдун еще не был совсем сумасшедшим, Чонгук ведь тоже сначала не заподозрил ничего дурного. Но каким образом нищий, озлобленный на жизнь ремесленник мог иметь знакомство с лучшим и, как следствие, самым дорогим лекарем страны? Загадка. Не Тэхёна же Колдун собирался лечить! Чем бы он расплачивался? Всего их сарая не хватило бы даже на один взгляд этого лекаря. Да и зачем? Забывчивость Тэхёна как раз была Колдуну очень на руку: к Чонгуку не сбежит, будет спокойно раскрашивать плошки… Нет, здесь таится что-то другое, но не менее опасное: Колдун и лекарь все же были давно знакомы, и получается, что лекарь может знать и самого Тэхёна, и то, что он болен, и то, что Тэхён его не помнит… Даже хуже – что вообще ничего не помнит, что открыт и уязвим для любого бесчестного стервятника, паука и гиены. Чансун права: ничего не помнить – это действительно страшно. А свой последний вопрос о колодце лекарь адресует вовсе не Чансун, а ему. Неожиданный поворот головы, изящные черты, темные глаза с чуть зеленоватым отливом… Взгляд, от которого Тэхён снова чувствует себя зверушкой: немного пренебрежительный, немного усталый, немного любопытный, но не изучающий, а знающий. Лекарь знает. Точно знает про зверушку все. Интуиция не обманывает: люди, которые могут погубить Тэхёна, нашлись. И виноват в этом все тот же сумасшедший Колдун: это он выдал их с Чонгуком секрет подлецам и шантажистам. А Тэхён еще жалел его, не дал добить! Даже поговорить с ним хотел! Какой же он глупец! Почему не поверил в опасность, зачем ходил на ярмарку? Они с Чонгуком могли тихо встречаться ночами и не раздражать опасных безумцев, но Тэхёну было мало! Это он не внял голосу разума, не послушался своего любимого! «Боже, и Юнги просил меня о том же!» – Тэхён вспоминает разбитый о дверь кулак своего хозяина и, наконец, понимает, что взрослый, умный и сам пострадавший от Колдуна Юнги предвидел развитие событий. Слишком поздно. Тэхён от своей любви потерял рассудок и накликал беду! Из-за него акробату в золотом трико, смелому и талантливому мужчине в самом расцвете лет, грозит ужаснейший позор, а может и смерть. А ведь Чонгук ни в чем не виноват! Это у Тэхёна вечно зудело между ног, это он готов был скинуть штаны по первому слову, а Чонгук ни разу не позволил себе никаких вольностей, хотя легко получил бы от глупого мальчишки все, что угодно! Чонгук же ничего не пытался получить. Напротив, он сделал для Тэхёна столько, сколько не сделал ни один человек на свете, а Тэхён снова все испортил. Нельзя сказать, что Тэхёна не страшат ни позор, ни смерть. Как и любой на его месте, он содрогается при одной только мысли о наказании за предполагаемое мужеложство, но если он сейчас не соберется с духом и не найдет выхода из положения, то его главным наказанием станет смерть Чонгука. Он своими руками убьет любимого человека. …От скрипа двери, а потом и голоса зануды-слуги, Тэхён чуть не лишается чувств. Он испуганно оборачивается, и после резкого движения у него кружится голова: – Ее Величество матушка Вашего Высочества желают видеть Ваше Высочество среди гостей... Намджун, с незатейливым «пошел вон» сквозь зубы, выталкивает слугу за двери. Но за секунду до этого Тэхён замечает, как сверкнувшая перстнями рука прячет что-то за пазуху: на фоне яркой парчи мелькает белый уголок. Белого в этой бархатно-золотой комнате – только наброски Тэхёна, и те никакой ценности не имеют. Но Тэхён уверен, что видел именно бумагу. Да и Намджун все это время крутился у стола с рисунками – в отличие от лекаря, который вроде как собирался этими рисунками восхищаться, но в итоге даже не взглянул. Значит, парочка задумала еще какую-то мерзость, и для этого им понадобился рисунок. Что ж, роли они распределили грамотно: торгаш привычно воровал, а «звездочет» заговаривал зубы и отводил глаза. Зачем им портрет Принцессы? Чего еще ожидать от стервятников? Размышлениям Тэхёна не суждено пойти дальше: они прерываются взволнованным шепотом девушки: – Ради Бога, Джин, спасите меня! Вы же можете сказать им, что мне нехорошо? Можете? Что дали мне лекарство, что мне нужно… ну хоть что-нибудь, пожалуйста! Я не хочу туда возвращаться. Джин?! Она назвала лекаря Джином?! Он ведь не ослышался? И это не дурацкое совпадение? Лекарь и есть Джин? Как будто логично. Король с Королевой «попросили Джина» – а кого, как не лекаря, можно позвать в любой момент? кому, как не лекарю, известны все неприятные тайны? – и тот избавил мир от несчастного солдата. Отравил. Ну конечно. «Некоторые мои составы очень опасны». Милаха, надо же! Купил раба для опытов, держит в страхе все городское отребье и «чуть что – сначала язык, потом уши, а потом голову…» Даже сумасшедший Колдун – и тот понял, что к чему: скорее с голоду умрет, чем... А Чансун верит! И еще считает этого убийцу хорошим человеком! Подлец и лицемер! Как он вообще может смотреть ей в глаза? Да еще заворачивать такие слащавые речи! – О, моя дорогая, я обещал вам небольшой отдых, но вы лучше меня знаете, зачем ваша матушка зовет вас к гостям. Увы, избавить вас от необходимости принять на себя ответственность за страну и разделить ее с вашим будущим мужем, я не могу. Поверьте мне, как врачевателю тел и душ, ваш рассудок в полном порядке, вы совершенно здоровы и должны исполнить ваш долг перед подданными. И чем быстрее вы это сделаете, тем лучше для вас. Вы будущая королева, и я не сомневаюсь, что вы уже тысячу раз все обдумали. Так избавьтесь от гнета ожидания, выберите самого достойного и объявите… Голос Джина полон вкрадчивого, убеждающего спокойствия, и несчастная Принцесса, не ожидавшая столь гнусного предательства, бледнеет на глазах. Для нее тоже наступает момент истины, а от ее решения зависит и… нет, не судьба, так глубоко Тэхён не заблуждается, но хотя бы то, будет ли у них с Чонгуком какой-то шанс ее избежать. Намджуну не терпится заступить на должность Короля, лекарю, по всей видимости, обещано место Первого Министра, а Тэхён, несмотря на захлестывающую его ненависть к этим двоим, готов на коленях умолять Чансун прямо сейчас броситься на шею Гиене и признаться в вечной любви и преданности. Когтистая лапа сжимается на горле, и только мысль о Чонгуке не дает Тэхёну упасть в обморок. Нет, он не может позволить себе растерянности или паники, хотя больше всего на свете Тэхёну хочется сбежать – прямо сейчас, из этого отвратительно бархатного зала – броситься в город, найти Чонгука и увести как можно дальше от опасности. Но только он не знает, где искать, потому что Чонгук сейчас тоже ищет – из-за глупой самонадеянности Тэхёна ищет того самого Джина, что над головой Принцессы нагло подмигивает Гиене, а Гиена уже оказывается позади Тэхёна и тяжелой рукой давит ему на плечо: – А давайте сбежим! – Намджун встревает в разговор без стеснения, будто никакого разговора и вовсе нет: – А что? Можем пойти ко мне, там пусто, слуг я отпустил. Что вы так смотрите? Неужели никто из вас в детстве не убегал с идиотских церемоний? Хватка шелудивой помеси всех зверей на свете слегка, словно вопросительно, усиливается: «Ты ведь не черта не помнишь, мальчик? Ни о побегах, ни о церемониях, да? Я прав?» И тут же к Тэхёну оборачивается Чансун. Она ищет спасения и не понимает, куда подевался ее отважный друг, еще недавно легко ставивший всяких гиен на место. Откуда ей знать, что Тэхён смел и умен только там, где ничто не связано с Чонгуком? А теперь все смешалось, Чонгук тоже попал в силки дворцовых интриг, и Тэхён становится глупым, беспомощным и кругом виноватым. – А точно! Давайте! – подхватывает лекарь с таким рвением, что сразу же возникает мысль: неспроста. – Если вы приглашаете и меня, то я с удовольствием присоединюсь. Ненавижу церемонии! Тэхён натянуто улыбается Принцессе, кивает, словно одобряя эту идиотскую затею, а сам только и думает, что о шансах удрать по дороге. Растерявшаяся девушка верит ему и покорно ведет всю компанию темной лестницей, снова мимо спален, через оранжерею и в обход конюшен сразу к воротам. На улице светло от факелов, она буквально кишит веселящимся народом: людской поток течет во все стороны одновременно, музыка, песни и пьяные вопли во славу Короля перемешиваются в дикий гвалт, востроглазое жулье шныряет в поисках легкой добычи, а нищие и убогие нагло кидаются прямо под ноги в расчете на щедрую в честь Победы подачку... Намджун крепко сжимает локоть Тэхёна. Все богатые дома расположены вдоль реки, выше по течению от центра города – там, где река еще не смердит помоями, где много места для садов, а склон горы защищает от колючего зимнего ветра. И Тэхён надеялся, что они пойдут туда: ввиду дальней дороги это существенно повысило бы шансы на побег. Но путешествие оказывается неожиданно коротким. Они всего лишь обходят ярмарочную площадь: дом Гиены стоит между домами обычных горожан среднего достатка, словно дом обыкновенного лавочника. Он не слишком большой и не сказать, чтобы шикарный – обычный дом. Но вокруг него посажены деревья, которые в душном лабиринте городского центра выглядят оазисом в пустыне. И вместо обычного каменного забора здесь живая изгородь – плотная стена из ухоженных, аккуратно подстриженных кустов. В глаза бросается основательность и порядок, по дорожкам не страшно идти даже в темноте, а ключ в дверном замке проворачивается без единого звука. Дверь тоже не скрипит; лампы загораются мягко и ровно, без копоти. Их сразу ведут в большую комнату, которую можно было бы считать гостиной, но по обстановке это, скорее, рабочий кабинет. Одну за другой Намджун зажигает свечи в настенных светильниках, и из темноты появляются широкие окна, дорогой ковер, стол с письменными принадлежностями. Богато, но неожиданно спокойно, без вычурности и излишеств. На стене – картины. Их две, но справа есть место и для третьей. Картины тут же привлекают внимание Чансун, а вслед за ней – и Тэхёна. Это его собственные картины, только выбор Гиены Тэхёну непонятен: на картинах не изображено ровным счетом ничего особенного. На одной – Йерим с букварем и Юнги с конторской книгой чуть поодаль. Девочка напряженно вчитывается в свои первые слова, а Юнги разрывается между ней, рабочими записями и одолевающим его сном. На второй – Инсон обкатывает новый анекдот, мужчины смеются, и только Чимин чуть растерянно улыбается, то ли не поняв смысла, то ли засмотревшись на своего хозяина. – Вам нравится? – возникает Намджун за спиной Принцессы и та вздрагивает, отпрянув от картин. Ее лицо белее мела, а голос отчего-то дрожит и прерывается: – Да, они п-прекрасны… Когда же они написаны? И… к-кто эти люди? Прежде чем ответить, Намджун долго и странно смотрит на ее бледный профиль. Потом будто отмирает: – Написаны этой зимой, а люди… Просто люди. Из одной деревенской мастерской, я покупаю у них керамику. Но если вы хотите узнать подробнее, то автор картин рядом с вами, спросите у него. – Ты? – Чансун чуть не задыхается. Она оборачивается к Тэхёну так порывисто и резко, что едва не падает. – Я. Уважаемый Намджун, видимо, решил собрать коллекцию моих работ. Загнанный в угол, перепуганный, но еще больше озлобленный, Тэхён позволяет себе огрызнуться: его взгляд нахально скользит по груди Гиены, где спрятан трофейный рисунок, а, может, и не один. В первый момент Тэхёну кажется, будто рядом загорелась занавеска. Недобрый прищур драконьих глаз плохо сочетается с красными щеками, но именно пылающие щеки добавляют сцене нездорового комизма: какого черта грязный шантажист и профессиональный жулик заливается румянцем, когда его уличают в краже жалкого листка бумаги? Что он задумал? Впрочем, цвет лица никак не отражается на способностях Намджуна вести словесные войны: – Но я оказался в выигрыше, не так ли? Все эти работы… – Намджун ехидно выделяет слово «все», – достались мне почти даром, но теперь, когда уважаемый Тэхён столь удачно заявил о себе во Дворце, их цена заметно возросла, я уж не говорю про их ценность! – и снова Гиена делает многозначительное ударение, словно указывая всем неразумным, что цена и ценность – принципиально разные вещи. – Жаль, что с одной из работ мне пришлось расстаться, но я надеюсь, что и она сыграет свою великую роль, а ее истинная ценность не останется… хм… недооцененной. А сейчас позвольте мне оставить вас ненадолго, дабы я мог угостить вас лучшим в этом городе вином. Джин, будьте так любезны, помогите мне. Торговец еще не успевает откланяться, а Принцессе уже нет никакого дела ни до него самого, ни до его умения делать деньги из всего, что попадает в руки. Она как будто забывает о существовании окружающего ее мира и видит только две картины в ровном свете дорогих свечей: – Расскажи мне о них, – просит Чансун, взглядом указывая на нарисованных мужчин, и Тэхён вынужден начать рассказ: – Это мои друзья, я с ними работаю. Этот, в платке, это Чимин, мы жили… Тихий щелчок двери, закрывшейся за парой стервятников, меняет Чансун до неузнаваемости, а Тэхёна заставляет познать истинную разницу между ценой и ценностью его картин: – К чертям Чимина! – решительно обрывает его будущая королева. – Расскажи мне о Юнги.