Ярмарка памяти

Любовь всемогуща, а пути ее неисповедимы. С одинаковой силой она подчиняет себе и будущую королеву, и неграмотного деревенского мальчика, волею небес влюбившихся в одного и того же человека. «Юнги все любят». И он тоже всех любит, но как-то по-другому, как можно любить родителей или сестер: сильно, преданно, спокойно. Он не бросает на ветер ненужных признаний, но ежечасно доказывает свою любовь делами. И все же это не то. Любил ли он кого-нибудь так же отчаянно и страстно, как Тэхён любит Чонгука? Как Принцесса любила его самого? Юнги скрытен, и на этот вопрос у Тэхёна нет ответа. А Чансун находит еще один вопрос, на который тоже ответить не так-то просто. Внимательно выслушав рассказ Тэхёна о мастерской, Чансун не спрашивает ни о любви, ни о планах Юнги на личную жизнь. Она спрашивает: – Он счастлив? И Тэхён теряется, мнется, отворачивается к столу, теребит попавшийся под руку кожаный переплет книги. – Я не знаю. Ему тяжело. Было еще тяжелее, сейчас уже не так, но все же тяжело. Он работает наравне со всеми, а на нем еще и ответственность. Не знаю, счастлив ли он, но не думаю, что он представляет свою жизнь какой-то другой. – Значит, конфликт с… Намджуном ему не нужен? Чансун будто давится именем Гиены и выплевывает его через силу, но в остальном ее спокойствие даже пугает. Что ж, Тэхён прекрасно понимает, что она хочет услышать, и он рад, что их желания совпадают: – Не нужен. Как минимум ему придется искать иные пути сбыта. Здесь, судя по всему, мимо Гиены и муха не пролетит. Если Юнги и вывернется, то это станет ему очень дорого. Нашелся второй человек – тот, который на самом деле первый, а может и единственный. Тот, под прикрытием которого у Тэхёна есть шанс вырваться из цепких когтей шантажа. – А в изобретательности ему не откажешь, да? – по мрачной улыбке Чансун понятно, что речь идет как раз о шантажисте. – Ладно, по крайней мере, теперь я знаю, ради чего буду его терпеть. Тэхён со вздохом облегчения отступает на пару шагов назад, оставляя Принцессу почти наедине с ее Юнги. Все разрешается благополучно. Чансун не выйдет замуж ни за толстяка, ни за плешивого вояку, ни за жестокого рабовладельца. Ее будущий муж молод и красив, а с его подлостью и безразличием ее примирит вера в то, что она будет страдать за любовь. Не слишком счастливое будущее, но и не самое плохое. Особенно, если учесть, что у Тэхёна с Чонгуком в этом случае тоже появляется надежда. А Юнги умен. Вот, значит, почему он ушел в Деревню! Сообразил, что в Городе его убьют, и ушел. Мысли разбегаются. Какие еще открытия ждут сегодня Тэхёна? Случилось и так слишком много, но это явно не конец, Тэхён чувствует: все только начинается. Он, словно в дурмане, листает огромную книгу на столе Намджуна. И в какой-то момент осознает, что именно видит. Эта книга не заполнена даже на четверть – первые записи датируются лишь прошлой осенью. Но Тэхён, не стесняясь, обследует стол и находит ее предшественницу – толстенный, тяжеленный, от корки до корки исписанный том в потертом коричневом переплете. Каждая сделка оформлена аккуратно и подробно. Купил: когда, у кого, за сколько. Продал: когда, кому, за сколько. Прибыль: сумма, проценты. Часто между первой и второй строчками вписаны расходы: на ремонт, перевозку, временное хранение или содержание. Гиена со своим лучшим в городе вином не появляется достаточно долго для того, чтобы понять: Тэхёна и Чансун никто не собирался угощать – их специально оставили в комнате вдвоем, чтобы они могли обсудить свое положение и сделать выбор. Стервятники не сомневаются, что выбор будет верным, и не будут им мешать. И в то время, как Чансун молча прощается со своей несбывшейся мечтой, воодушевленный идеальным состоянием записей Тэхён листает время назад – в ноябрь, указанный в расписке.

***

Он был одним из двадцати трех рабов, купленных оптом у человека по имени Гисон – имя Тэхёну незнакомо. За всю партию Намджун уплатил аж тысячу тридцать монет, вероятно, не сторговавшись на тысяче. За одного же раба получилось около сорока пяти – деньги совершенно смехотворные, но, прочитав дальнейшие записи, Тэхён понял причину. Они были обузой для владельца или владельцев. Двадцать три человека, все мужского пола. Тэхён шестнадцати, еще двое семнадцати лет, остальные намного старше: сорок восемь, пятьдесят три, шестьдесят один… Почти старики и почти дети, не выдержавшие рабского труда. Состояние всей партии определено Намджуном как «оч. плох». Надо отдать Гиене должное: прежде, чем продать, она приняла некоторые меры по приведению товара в порядок. Вряд ли из исключительно гуманных побуждений и, ясное дело, не лично, но Намджун почти месяц лечил и откармливал рабов, потратив на еду и лекаря – конечно же, не Джина, а какого-то другого – немалые деньги. И под конец даже расщедрился на двадцать две рубахи. На этом месте Тэхён решил, что кто-то из невольников умер, но оказался неправ. Все расходы, включая закупочные, Намджун честно разделил на двадцать три, получив при этом среднюю сумму, в которую ему обошелся один человек, – чуть меньше двухсот монет. Далее следовал отчет о продаже. Юнги когда-то говорил, что Намджун избавился от конкурентов, работая на количество и не пытаясь выжать из каждой сделки непомерную прибыль, хотя себя, конечно же, не обижал. Теперь Тэхён увидел этому подтверждение: все двадцать три невольника были распроданы в розницу всего за два дня, что свидетельствовало об умеренности цен, – шестнадцать человек в первый день, остальные семь во второй. Вложения, конечно же, окупились. Даже последний из рабов – одноглазый дядька пятидесяти трех лет в состоянии «удовл.» – был продан за двести пятьдесят монет, принеся таким образом прибыль в двадцать пять процентов. Остальные рабы на момент продажи имели состояние «отн.хор.» или даже просто «хор.» и ушли по триста и больше. Самый дорогой – хромой пацан семнадцати лет: «отн.хор, увеч.хром.пр.н., 390, 95%». Но это, если не считать самую первую из семи вторых строчек. «Тэхён, 16, непригодн., 1000, 400%». Вместо имени покупателя – «освоб., расписка». А четыреста процентов обведены в аккуратный жирненький кружочек, словно медаль за разгромную победу хитрости и подлости над жалостью и благородством. Тэхён был единственным, кого не удалось ни подлечить, ни откормить. Спустя месяц он стал абсолютно непригодным к труду. Тем не менее, Гиена ухитрилась нажиться и на нем! Двадцать два пусть не совсем здоровых, но трудоспособных мужика в новых рубахах – и рядом больной ребенок в лохмотьях. И мужики выглядели лучше, и Чонгук из жалости выложил все, что у него было и даже не было. «Увидел тебя в кандалах, да так жалко стало, жуть…» «Ты стоял такой несчастный…» – вспоминает Тэхён слова Чонгука. Теперь понятно, почему акробата раздражал вопрос о деньгах: за еле живого и не стоившего даже монеты Тэхёна Гиена ухитрилась содрать с него столько же, сколько могли стоить два здоровых юноши. Чонгуку было просто стыдно, что он не смог противостоять такому разнузданному скотству. А Намджун – редкостная свинья. Еще и издевался: «…Он очень изменился… я и подумать не мог, что увижу его таким веселым... забыть о таком приятном знакомстве было ну никак невозможно!» Ясное дело, невозможно! Четыреста процентов за мертвеца! В тупом бешенстве Тэхён листает книгу еще – сначала немного назад, потом вперед. Не вчитывается в детали, смотрит только на проценты прибыли. Ну, точно! В основном в пределах пятидесяти. Реже шестьдесят-семьдесят, иногда восемьдесят, несколько раз даже больше ста – сто пять, сто двенадцать, сто десять… Следующая медалька – на этот раз с числом «420%» внутри – появляется в книге через три с лишним месяца, в самом начале марта. За пять тысяч двести монет Намджун втюхал бедолаге по имени Бомсу захудалую мастерскую, выкупленную в тот же день у кого-то, кто даже не удостоился упоминания имени, помеченный лишь презрительным «болван». За мастерскую «болван» получил тысячу, описание подробностями не изобиловало: «гонч.ул., 2 от ярм»… Чансун никак не может насмотреться на двух немного разных нарисованных Юнги, а Тэхён листает дальше. Записи все так же аккуратны, и легко прослеживается рост объемов торговли: сделки становятся крупнее, большинство из них совершает уже не сама Гиена, а специально нанятые постоянные люди. Вроде того жирдяя, что приезжал за керамикой в Деревню. Кстати, эту керамику Тэхён тоже находит и очень удивляется тому, что прибыль Намджуна на всех сделках с Юнги не превосходит тридцати процентов. В сентябрьских записях, через полгода после второго, Тэхён замечает третий кружочек: в нем «450%» на перепродаже жилого дома господину Сухо, и… – Ха, похоже, я оказался прав. – Что?.. В дверях стоит Джин и крутит в руках свой блестящий плащ, словно размышляет – надеть или не надеть: – Да мы тут с Намджуном немножко поспорили. Я предположил, что вы все еще заинтересованы в этих записях, а наш хозяин изволил сомневаться. И проиграл. Перевод: «Я отлично знаю, что ты все еще ничего не помнишь». Но это Тэхён уже давно понял, и слова лекаря, снова провозглашающие одну и ту же истину, кажутся обыкновенным издевательством. Тэхён вцепляется в край стола, потому что его вдруг посещает нехорошая мысль – исправить расположение частей на красивом лице лекаря путем рукоприкладства. Он слышит язвительные слова Чансун: предмет спора ее, слава Богу, не интересует, зато факт проигрыша Гиены выводит из оцепенения: – Очень надеюсь, что вы спорили не на стакан водки, а на что-то более существенное. Лекарь ехидненько улыбается: – Девочка моя, я поражаюсь вашей проницательности! Отнять сейчас стакан водки у уважаемого Намджуна я бы не осмелился! Тем более, вы же знаете мои отношения с арифметикой. У меня на все одна цена и одна ставка. Кстати, о приятном: скоро начнется фейерверк, полагаю, нам пора вернуться во Дворец. А вы, Тэхён, не сочтите за труд сообщить об этом хозяину. А также о том, что он должен мне тысячу монет. – Отчего же будущий король не пойдет с нами? – спрашивает Чансун и не может удержаться от издевки: – Или он чересчур увлекся, отмечая… победу? Джин – не заклинатель, а сама змея! – радостным шипением подтверждает: – Дорогая моя, и вы еще смеете сомневаться в собственном здравомыслии? Идемте же скорее, ваш отец… – Хорошо, Джин, я готова, – резко обрывает его Чансун. – Только раз уж мы сейчас разойдемся, то позвольте мне попросить вас обоих об услуге. Если завтра утром я проснусь не в своей памяти, то вы двое убедите меня в том, что я любила этого негодяя. Обещаете? Думаю, вам я поверю. Хоть до свадьбы побуду счастливой. И пусть спрячет эти картины куда подальше! Бросив прощальный взгляд на Юнги, она больше не оборачивается и направляется в сторону двери столь решительно, что гасит на своем пути несколько свечей. – Уверяю вас, вы ничего… – начинает Джин, но Чансун уже выталкивает его из кабинета. Хлопает дверь. Гаснут еще свечи. Тэхён остается в логове зверя. Желание немедленно сбежать проходит спустя минуту-другую размышлений. Найти Чонгука он все равно не сможет, Джин во Дворце и никому из них сейчас не угрожает, а Чансун своим явным согласием выйти замуж за Гиену дала некоторую иллюзию безопасности. Понятно, что временную, но Тэхёну много и не нужно: Намджун сам поставил его на одну доску с Юнги и, пока не будет подписано брачное соглашение, резких движений делать не станет. А за эти дни Тэхён успеет и подрисовать хоть десяток мертвецов, куда там Королю нужно, и получить причитающиеся ему деньги, и вместе с Чонгуком убраться из Города. После сегодняшних восторгов Король не поскупится, и им точно хватит на все: на покрытие долга, на повозку с лошадью и даже на первое время, пока они не найдут себе спокойное место и не начнут честно зарабатывать на жизнь… В доме стоит гробовая тишина. Тэхён находит Намджуна в кухне, явно не предназначенной для приема гостей. Но здесь тоже чисто, хотя и стоит тяжелый винный дух. Намджун сидит за столом, сложив голову на руки, а в стекло лампы бьется крупный мотылек – глупое одинокое создание, обреченное на скорую смерть. Чего ожидать от пьяного торговца, Тэхён не знает. Но когда при появлении гостя Намджун встает, то не кажется ни высоким, ни грозным. Как и любой датый мужик, он слегка покачивается и пытается поймать глазами нечто убегающее от его взора. А, судя по тому, что нечто не просто убегает, а разбегается в разные стороны, уводя за собой глаза Намджуна, во славу собственной подлости Гиена надралась от всей своей мерзопакостной души. Звук пощечины разлетается по дому. Дернув головой, но ухитрившись не потерять равновесия, Намджун собирает непослушные глаза в положение, более-менее близкое к обыкновенному: – Это за всё? – глухо спрашивает он и оседает обратно на табурет. Морщится запоздало и как-то кисло – скорее не от боли или оскорбления, а разочарованно, словно ожидал не оплеухи, а удара мечом. Тэхён усаживается за стол напротив Гиены. Теперь их лица разделяет графин с водкой и слишком маленькое для врагов расстояние. – Вы скотина, трус и проиграли Джину тысячу монет. – Отчего же сраз… ик… трус? Я не т-трус. – То есть скотина и проигрыш вас не смущают? – К-какой про…ик…рыш? Если т-ты еще не понял, то… ик… я-о-о-о-ум-мею вкладывать деньги. За какую-то тысчонк-ку… ик… я узнал, что кувшин т-твоей памяти пуст, как этот… Намджун тычет пальцем в графин, но, заметив, что в нем еще немало осталось, светлеет лицом, а палец направляет в сторону печей, где сиротливо приткнулся точно такой же графин, но уже расставшийся со своим содержимым: – …Н-нет, как вон тот… Интересно, вспомнит ли завтра будущий король, что получил по физиономии от какого-то художника? Может, для верности, треснуть его графином? – Чем же ценно это знание? – Тэхён все-таки отдергивает руку, потянувшуюся к печи – он не привык решать проблемы таким варварским способом, – но тут же об этом жалеет. – Тем, что ты од-дин! – радостно выдает Гиена и сопровождает свое заявление наглым икающим смехом. От этих слов Тэхёна коробит. Очень хочется сказать, что это неправда, что у него есть Чонгук, и сволочь-Намджун прекрасно об этом знает, но тогда придется оскорбить имя своего любимого упоминанием в пьяном споре, а это категорически невозможно, поэтому Тэхён только огрызается: – А, по-вашему, меня должно сопровождать целое войско? Грохает табуретка: Намджун подскакивает вместе с ней: – Войско?! Какое войско?! Ты меня что?… Обм… об… – расплывшееся лицо вдруг заостряется и сереет, взгляд становится колючим и напуганным, теряет мутную осоловелость: – Не-е-ет, я не так п-пьян, меня не обманешь… ик… даже не пытайся! – Да где уж мне, убогому! – примирительно ехидничает Тэхён. Минутный страх противника напоминает ему о первой встрече с «красным драконом» – той, что случилась на обеде у Короля. Они с Намджуном словно на время меняются местами: Тэхён больше не чувствует себя беспомощной жертвой шантажиста, напротив, ему кажется, что он имеет над Намджуном какую-то непонятную власть, и шантаж – это всего лишь способ от нее избавиться. Тэхён не знает, в чем его сила. Не понимает или просто не помнит. Но очевидно, что их с Намджуном борьба за освобождение взаимна, и у Намджуна толком не получается это скрыть даже в трезвом виде – что уж говорить о нетрезвом? Конечно же, Тэхён не пытается оправдать своего врага, но уверенности заметно прибывает: – Зачем вы так с Чансун? Она уже смирилась, забыла – зачем вы ей напомнили? Вам же с ней жить, а вы сами подложили в вашу постель третьего. – Много ты понимаешь, д-дорогой х-ху… ик! …дожник… – резкий поворот беседы не смущает пьяного дракона: собрав в разбегающихся глазах всю умудренность мудростью мудрых, он разражается поучительной речью: – Любовь – это з-зло! Она делает из людей глупых ик… овец и баранов. Знай: легче всего управлять женщиной влюб-бленной! Хотя… тебе это вряд ли-и-ик... пригодится. Намджун умолкает с довольным видом победителя: ему кажется, что этот маленький бой он выиграл. Но осведомленность Гиены уже не является для Тэхёна чем-то неожиданным и новым. Равно как и подлость. – То есть, каждый раз, как вам будет от нее что-нибудь нужно, вы будете угрожать ей расправой с Юнги? – Ага-а-а… С-су.. ик! …щественно облегчает взаимопомина… п-по-ни-ма-ни-е.. ик… Что уставился? С-скотина я или нет?! Овладеть глазами в степени, достаточной для испепеления взглядом, у Намджуна не выходит, зато его дыхание буквально сбивает с ног: от жара и запаха можно упасть замертво. Тэхён морщится, но терпит, молча и уверенно смотрит в ответ. Огнедышащая тварь сопит, раскаляется злостью и, словно оживший вулкан, из клокочущих глубин души извергает словесный поток, перед которым бессильны даже вызванные питьем преграды. Ни разу не запнуться и не икнуть – в его состоянии уже подвиг, но Намджун ухитряется еще и четко сформулировать мысль: – Пойми, кто-то должен вытащить эту страну из нищеты! Избавить от преступности и рабства! Прекратить бессмысленные войны! Я знаю, как это сделать! И сделаю! И ты мне не помешаешь! И никакая чертова любовь мне тоже не помешает! Дракон заканчивает свою речь таким медвежьим ударом кулака по столу, что графин с водкой подскакивает, и Тэхён только чудом успевает его поймать. Он никогда раньше не пил водки, но сейчас прикладывается прямо к горлышку и обжигает себе рот крепким пойлом. С другой стороны к графину уже тянется лапа Намджуна, но Тэхён, увернувшись, успевает сделать еще один огненный глоток: взбодренный таким жестоким способом рассудок тут же подсказывает следующий шаг. Прямо через стол Тэхён запускает руку Намджуну за пазуху и, не встречая ни малейшего сопротивления, достает оттуда два немного помятых рисунка. Эти маленькие портреты нравились Тэхёну больше остальных: из целой кипы набросков Намджун безошибочно выбрал именно те, на которых Принцесса получилась настоящей. «Что у трезвого на уме…» – Боже… Вы еще и идиот. Почему вы ей просто не скажете? – А она мне поверит?! Издеваешься?! Всех особ королевской крови с детства учат не доверять разным проходимцам, скотам и клоунам! Или эта мысль тоже вытекла из твоего дырявого кувшина? Намджун выхватывает у Тэхёна графин и, словно умирающий от жажды, заливает в себя всю оставшуюся водку: – Любовь – тупик! Удел глупцов, безумие и одержимость! – пьяный крик эхом отражается от каменных стен, и Намджун ловит его с наслаждением, будто это не он убеждает себя сам, а сотни голосов – верноподданные Его Нового Величества – провозглашают его Новый Закон Жизни – непреложный, всеобщий и затмевающий великим смыслом честь, порядочность и благородство. Умолкнув, он долго изучает опустевший графин, а потом все-таки открывает Тэхёну истинную причину такого самозабвенного законотворчества. А заодно и выносит себе приговор: – Я знаю Юнги, я ему не конкурент… ик… Скверно в-вышло… Тэхён отрешенно наблюдает, как тело крепкого мужчины сдается на милость зелью. Намджун роняет отяжелевшую голову на сжатую в кулак руку, но кулак разжимается, и голова с глухим звуком бьется о стол. Стол предназначен для приготовления пищи и испещрен порезами и царапинами, но, как и все вокруг, тщательно выскоблен и вымыт. Весь дом Гиены – оплот основательности и порядка. Сейчас Тэхёну кажется, что если кому и под силу справиться с бременем главы государства, так это ему. Жаль, что его средства завоевания власти, мягко говоря, бесчестны, но Тэхён готов его понять. Простить – вряд ли, ведь под ударом оказались два лучших человека на свете, Юнги и Чонгук, но понять – готов. Намджун вожделеет не одного только трона. Так же, как Тэхёну нужен Чонгук, Намджуну нужна Принцесса. Он просто потерял голову. Побоялся, что отец убедит Чансун выбрать другого, не вынес неизвестности и хватил через край. Тэхён хочет думать, что на месте Намджуна поступил бы по-другому, но абсолютной уверенности у него нет. Ведь и он из-за Чонгука становится «глупым бараном» и лишь задним умом понимает, насколько глупым. Намджун тоже сделал глупость. И напился отнюдь не от радости, а от страха. Он испугался того, что натворил, и согласен быть последним подлецом, только бы не признавать, что одержим и безумен. То есть влюблен. Вымотанная переживаниями Гиена, наконец, погружается в забытье, хотя назвать его блаженным было бы неверно. Демоны достают Намджуна и во сне, вынуждая то раз тридцать подряд повторить имя Принцессы, то стонать и неуклюже биться лбом о кухонный стол.

***

Тэхён дважды выходит на улицу, но все же возвращается обратно. В первый раз он наблюдает, как праздник растворяется в сгустившейся тьме и пьяные мужчины и женщины, вяло перебирая ногами, бредут в направлении бедных кварталов. Во второй раз Тэхёна на улице встречает одинокий занимающийся рассвет, а из хозяйственной постройки во дворе слышится сонное фырканье лошади. Большой холеный пес с умными глазами провожает Тэхёна до улицы и потом обратно к дому: не лает, не рычит, без толку не виляет хвостом – просто спокойно идет рядом, словно выполняя обязанности спящего хозяина. В доме Гиены нет ни запертых комнат, ни таинственных чуланов: все открыто, везде порядок, а две спальни похожи, словно близнецы, несмотря на то, что одна из них принадлежит Намджуну, а вторая – прислуге. Запасы еды невелики и обыкновенны, вина тоже не так уж и много, и Тэхён сильно сомневается, что здесь есть то самое обещанное «лучшее в Городе»: хозяин, явно, в еде непривередлив. Как и во всем остальном. Попади Тэхён в этот дом раньше, ни за что бы не поверил, что живущий здесь человек обожает яркие тряпки и мечтает оседлать трон. Впрочем, любовь к необычным нарядам могла быть всего лишь стремлением обратить на себя внимание Принцессы. Проверив, как чувствует себя злостный пьяница, Тэхён до конца изучает «великую книгу обманов» и находит в ней четвертый кружочек с немыслимыми процентами. Да, таких кружочков всего четыре. Первый – освобождение Тэхёна, 400%. Второй – ремесленная мастерская, 420%: куплена за тысячу у безымянного «болвана», продана за пять двести Бомсу. Третий – дом, 450%, куплен за тысячу, продан за пять с половиной Сухо. Вместо имени продавца – емкое «глупец». Четвертый кружок удивил Тэхёна больше остальных. Четыреста процентов, но между покупкой и продажей целых девять дней – необычный для сделок Намджуна срок, особенно, если учесть, что состояние товара при покупке обозначено как отличное. Товар живой: «Хосок, 30, отл., грам». Продан некому Ёнгуку за пять тысяч, куплен за тысячу у «черт бы побрал этого кретина!» Спрашивается: с какой целью Намджун держал у себя отличный товар целых девять дней? Но и это еще не самое странное. Самое странное – даты. Последняя сделка случилась прошлым летом, в августе. А если точнее, то Намджун купил невольника примерно тогда, когда Колдун привел Тэхёна к Юнги. А продал – точно в тот день, с которого Тэхён начал отсчет своей новой жизни. И если сначала Тэхёну казалось, что «кружочки» – лишь метки самых удачных сделок, то это совпадение рождает у него в голове неприятно свербящую мысль, будто не только первая, а и остальные три сделки как-то связаны лично с ним. Тэхён настолько озадачивается вопросом, что пробует разбудить Намджуна и потребовать объяснений, надеясь, что этот факт впоследствии будет Намджуном забыт. Однако, полупроснувшаяся Гиена вдруг шарахается от Тэхёна, как от прокаженного, и, не удержав равновесия, падает с табуретки: – Убирайтесь, сгиньте, вы поведете их на смерть… они за вами пойдут, но в-вы… ты не воин… и я не воин… зачем нам война? – доносится из-под стола почти бессвязная, но очень взволнованная речь. Дождавшись, пока Намджун немного успокоится, Тэхён кое-как помогает ему встать и почти на себе тащит до спальни, выслушивая по дороге обрывки обвинений в адрес нынешнего Короля: – Он понес не туда… нельзя грамотных людей на рудники… нужны школы, я построю школы… дай мне несколько лет… я исправлю… Король делает не то… Все-таки не надо было будить лиха: окосевший «строитель школ» не соображает, кто его ведет, куда и зачем. Спрашивать его о чем-то бесполезно. У него то ли троится в глазах, то ли он принимает Тэхёна за кого-то другого, возможно, за одного из своих конкурентов – рабовладельца или, скорее, вдовца-генерала: – …не надо войны… Сгиньте, убирайтесь прочь! Намджун спотыкается и падает – к счастью, уже на свою кровать, и Тэхёну остается лишь перекатить его на спину да стащить сапоги. Лежачее положение действует на Намджуна усыпляюще: словоизлияние сменяется глубокими вдохами, а Тэхён так и остается ни с чем. Он снова возвращается в кабинет, снова листает книгу, пытается читать между строк. Когда на улице окончательно светлеет, из спальни Намджуна раздаются довольно громкие звуки, но, прислушавшись, Тэхён разбирает лишь имя Чансун…

***

Словно в противовес дому Гиены, лужайка перед входом во Дворец встречает Тэхёна безобразным слоем мусора, а от храпа стражников можно оглохнуть. Если бы сейчас кто-нибудь задумал взять Дворец приступом, то не встретил бы ни малейшего сопротивления. Тэхён хочет хотя бы прикрыть за собой распахнутые настежь ворота, но у него не хватает сил – створки тяжелы, а петли то ли заклинило, то ли никто не додумался смазать. Не судьба. «Интересно, Намджун бы смог?» – думает Тэхён, пробираясь к домику и растирая на ходу занывшие от усилия руки. Уснуть сегодня тоже вряд ли получится – слишком много мыслей требуют внимания, слишком много вопросов остается без ответа. Наемный убийца-лекарь, умный и хитрый, но так и не убивший заказанную жертву. Юнги – тот самый «солдат», ненавидящий само это слово. Гиена – влюбленная и всерьез пекущаяся о благополучии страны… Умывшись, Тэхён хватается за спасительную тушь. Рисование немного успокаивает, мысли замедляют бег, на листе проступают милые сердцу черты. Выбившаяся из хвоста прядь волос, губы, которые до невозможности хочется поцеловать, легкий залом между бровей, что вырисовывается будто волшебством, а не рукой Тэхёна… Нет, никаким убийцам-лекарям Тэхён не позволит даже глянуть в сторону Чонгука. На Чонгука он будет смотреть сам. Забавно, но один факт, связывающий самые удачные сделки Гиены, тоже напоминает Техену о лекаре: любителю «тысячи монет», наверное, понравилось бы, что именно эта сумма так или иначе фигурирует во всех сделках. И про раба, купленного за пять тысяч, Тэхён тоже слышал от Джина, только речь тогда шла о Колдуне. Нет, что-то не то… Ведь если «Хосок, 30, отл., грам.» и есть Колдун, то как он мог жить с Тэхёном у Юнги в Деревне точно в те дни, когда пребывал собственностью Намджуна? Тем более, тот несчастный Хосок был рабом и раньше, ведь Намджун уже купил его у кого-то – у какого-то «кретина», на которого не пожалел единственного во всей книге ругательства: «Черт бы побрал этого кретина!» Черт бы побрал эти загадки! Нарисованный Чонгук все сильнее хмурится. Он словно уличает Тэхёна в очередной глупости, а Тэхёну хочется увидеть улыбку и понимание. Хочется, чтобы Чонгук его обнял, сказал свое любимое: «Все будет хорошо», – и еще, что Тэхён скоро все вспомнит, и ему не нужно будет придумывать ответы на вопросы, в значимости и даже существовании которых есть сомнения. Черт бы побрал эту болезнь! А что, если Чонгук прав, и Тэхён ищет то, чего не прятали? Слишком много думает? А все эти совпадения – просто… совпадения? О цене в пять тысяч за взрослого грамотного мужчину говорил еще Чимин, вот только за Колдуна вряд ли кто заплатил бы пять тысяч. Что ж, Джин, с его нелюбовью к арифметике, мог что-то перепутать, бывает… Но, интересно, как все же Колдун стал невольником? Ведь в прошлом августе, когда привел Тэхёна к Юнги, он был свободен, и у него было ремесло – он вполне мог заработать себе на пропитание, зарабатывал же раньше! Почему же превратился в живой товар? Окончательно сошел с ума? Совершил какое-то преступление? Чонгук на рисунке, как чувствует, что Тэхён опять думает не о том, – сердится, почти злится. Да, ему не понять метаний Тэхёна: они существуют в разных мирах. Чонгук никогда не поверит в то, что Принцесса может быть несчастной. Чонгуку не объяснишь странного чувства превосходства над Намджуном. Даже о своих снах Тэхён так и не решился ему рассказать – побоялся, что циркач, с детства озабоченный более серьезной проблемой – выжить, – сочтет его кошмары не стоящей выеденного яйца ерундой. Подумаешь, плохо спится! Отработай представление да выпей вина – и будешь спать, как младенец. Нет, Чонгук, конечно, обнимет и успокоит, посочувствует его болезни, но… Не поймет. Он другой. Их любовь – мостик между двумя мирами. Мостик над огромной пропастью. И Тэхён бегает по этому мостику туда-сюда и не может нигде остановиться. В мире Чонгука – простом и жестоком, где еле дотягивают от урожая до урожая, пьют, чтобы забыться, и бьют ради развлечения, – Тэхён чувствует себя чужаком. Чонгук правильно сказал, Тэхён там как бельмо на глазу. Но и со своей стороны – что он может предложить любимому здесь, в своем мире? Снисхождение? Насмешки? Чонгук умеет за себя постоять, но не так. Здесь другие правила игры, и им тоже нужно обучаться сызмала, как и прыжкам на подкидной доске. Как там выдала пьяная Гиена? «Особ королевской крови с детства учат не доверять разным проходимцам, скотам и клоунам…» Закончив рисунок хмурого Чонгука, Тэхён все же засыпает, прямо за столом, прижавшись щекой к бумаге. Он спит совсем недолго, зато крепко. Ему не снится ничего плохого, и он еще не знает, что такое чудо случается с ним в последний раз.