Ярмарка памяти

После обеда мир вокруг понемногу оживает. Заспанная дочка кухарки, которой вчера Тэхён подарил две монетки, приносит ему завтрак – заветренное холодное мясо да подвявшие овощи, наверняка остатки вечернего пира. Есть не хочется, но Тэхён не может обидеть ребенка и ест. Оно и к лучшему: одежда на нем и так уже начинает подозрительно болтаться. Девочка же говорит ему, как бы между прочим, что видела в саду Чансун. Принцесса сидит на скамейке совсем рядом с гостевым домом. На ней простое домашнее платье, а неприбранные волосы струятся по плечам длинными прядями. Фигурка выглядит хрупкой и одинокой – как в их первую встречу, когда Тэхён увидел ее на подоконнике Малого Зала. Тогда это было одиночество во Дворце. Сейчас – во всем мире. Чансун чуть покачивается – медленно, размеренно, едва заметно – и смотрит в одну точку: на помятый листок бумаги, подрагивающий вместе с пальцами. Тэхён, вмиг вспомнив их вчерашнее прощание, подозревает самое худшее, но девушка его явно узнает и взглядом указывает на скамейку, приглашая сесть с ней рядом. – Вот, – протягивает она записку и вздыхает: – Джин оказался прав… «Меня зовут Чансун, я Принцесса, дочь Короля, и иногда теряю память. Двое, которым можно доверять: Тэхён, художник, из спальни направо до черного хода, по дорожке до гостевого домика, там наверх и первая дверь. Джин, лекарь, его позовут днем, если не позовут – попросить Тэхёна». Записка ей не пригодилась, но Тэхён все равно поражен глубиной доверия Принцессы. Он бы на ее месте написал себе подробное письмо страниц на десять, а она оставила все на откуп двум людям, первый из которых – он. – Джин пообещал мне, что я больше ничего не забуду. Что мой разум совершенно здоров, что безумие – это удел влюбленных… Это значит, я больше не люблю, да?.. Вчера я думала, что снова теряю рассудок, а сегодня… Я все-таки не хочу. Не хочу ничего забывать, пусть это все остается со мной, и пусть даже проходит – мне жаль этой любви, но надо ведь жить дальше, да? Я не хочу быть безумной, понимаешь? Даже если это означает, что я больше не смогу никого полюбить. – Может, это не такая уж и большая потеря? – Тэхёну немножко обидно за Юнги, но за Чансун он даже рад. Ее любовь к Юнги – действительно тупик. – Может… Джин тоже говорит, что мне потребуется весь мой ум, а от любви люди делают слишком много глупостей. Наверное, он и в этом прав. – Наверное… Вчера Тэхён вдоволь насмотрелся этих глупостей. Даже из матерого торгаша и обманщика любовь сделала непоследовательного полудурка, одновременно страшащегося двух взаимоисключающих вещей: того, что в искренность его чувств не поверят, и того, что поверив, будут вить из него веревки. Минуту Тэхён раздумывает, не выдать ли Принцессе секрет Гиены, но решает молчать. Пусть Намджун попытается сам. Он ведь уже понял, насколько его тяготит собственная подлость, да и помощник у него хороший: милаха-лекарь уже подготовил почву для оправдательного приговора своему дружку. Еще одна такая «лечебная» беседа, и Чансун будет жалеть несчастную Гиену, наделавшую глупостей исключительно от неразделенной любви. Да, будущий король разберется со своей любовью сам, и разберется правильно. Чансун его простит; может, и не сразу, но обязательно простит: она добрая девушка и сможет его понять, как никто другой. Тем более, Намджун не такой уж и подлец – в гиено-пауко-драконе оказалось много человеческого, больше, чем в иных людях. А если бы был подлецом, заказал бы своему дружку перетравить всех конкурентов, а для Чансун сварить приворотное зелье… Интересно, такое бывает? Тэхён представляет, как лекарь передает Намджуну пузатую темную склянку, а Намджун в нее плюет или опускает клок волос… или что там надо сделать? И зелье булькает и дымится, а потом его остается только незаметно подлить в вино ничего не подозревающей Принцессе, и она воспылает безудержной страстью к тому, кого еще минуту назад считала лишь наименьшим из возможных зол... Бред какой-то. Надо было больше спать. Тэхён чуть трясет головой, чтобы отогнать идиотское виденье. Чансун тоже отмирает – тихий вздох переходит в вымученную улыбку: – Ладно, хоть уродов не нарожаю. Все-таки бабка-северянка – это плюс… – Ты уже сказала отцу? – Да, еще ночью. Представляешь, ради этого мерзавца мне пришлось закатить родителям отвратительную истерику. С шантажом и угрозами. Ясное дело, они были не слишком рады, но все хорошо, я их уломала. И если теперь эта сволочь посмеет хоть пальцем тронуть Юнги… Чансун не договаривает, только остервенело мнет подол платья, словно представляет, как собственноручно придушит Гиену первой же брачной ночью. Постепенно ее пальцы успокаиваются, она задумчиво гладит перстенек на правой руке, потом снимает его и решительно протягивает Тэхёну: – Вот. Отдай это… Решительность вдруг заканчивается, Чансун замирает на полуслове. – Юнги? – спрашивает Тэхён, когда молчать уже становится неловко. – Нет. Я хотела ему подарить, еще тогда, в нашу последнюю встречу… Просто на память… Но он не взял. Отдай той девочке, что прислала мне кошку. Может, хоть ей он принесет счастье. Пусть надевает по праздникам… «…и напоминает Юнги обо мне», – договаривает за нее Тэхён. Что ж, почти «на память»… – Да, чуть не забыла, – спохватывается Чансун с наигранной деловитостью: – отец хочет, чтобы ты написал портрет матери. И еще он передал тебе деньги, они у меня в спальне...

***

После праздника Ярмарка не такая шумная, как всегда. Покупателей меньше, и в основном это женщины, которым приходится кормить детей независимо от того, насколько сильно вчера напились их мужья. У половины торговцев лица имеют значительные следы похмелья, зазывалы благоразумно молчат, некоторые лавочки не открылись вовсе. Толпы нет даже вблизи помоста, потому что представления сегодня тоже нет. Вездесущие мальчишки рассказали Тэхёну, как хозяин цирка все утро бегал по злачным местам и пытался добудиться своих артистов, но к обеду плюнул, а давать представление только с несколькими совсем юными гимнастками да голодным медведем – курам на смех. Разжившись в ближайшей лавчонке большой бутылью вина и получив в подарок сочувственный взгляд, Тэхён тащится в тот притон, где в прошлый раз нашел Чонгука. Находит и в этот. Артисты, человек десять, вповалку дрыхнут на замызганных подушках, Чонгук в середине, слева от него храпит толстый карлик, а справа свернулся клубком «серебряный» акробат, наверняка замерзший во сне, потому что из одежды на нем только короткие, обрезанные выше колен портки – с дырами и пятнами. «Хорошо, что Чимин не видит этого убожества. А то бы мечта сильно упала в цене», – думает Тэхён. В заведении висит тяжелый запах вина и немытых тел, повсюду разбросаны кости, мусор и какие-то очистки, но хозяин уже встал и лениво ковыряется за погребенным под грязной посудой прилавком. Тэхён несколько минут слушает его нытье и с готовностью поддакивает: ему противно, но он честно старается понять и этого человека, и артистов, и вообще весь этот чуждый ему мир. Ради своего любимого Тэхён снова перебегает на другой берег, не воротит нос от грязи и вони, даже помогает перетащить в кладовку какие-то ящики и тряпки. Однако, мир его не особенно ждет: хозяин все так же ворчлив и неприветлив, а позволение разбудить Чонгука Тэхён получает только после того, как расстается с тридцатью монетами, которые хозяину якобы задолжали циркачи. Чонгук встает с большим трудом и долго трет глаза, но, увидев у Тэхёна заветную бутыль, заметно оживает. Они тащатся сначала к ручью, где Чонгук смывает с себя пот, грязь и часть головной боли, а потом снова на заброшенное кладбище – оно уже успело стать им почти родным. Тэхёну нет нужды опохмеляться: кубок вина, растянутый на весь ужин, да два жалких глотка водки не сделают больным даже ребенка, – а вот Чонгуку тяжело. Он отпивает из бутыли и сидит с закрытыми глазами, а потом и вовсе укладывает голову Тэхёну на колени. Тэхён сочувствует и понимает, он молчит и, боясь сделать хуже, лишь осторожно гладит любимого по волосам. Чонгуку плохо, но он не жалуется и не стонет, даже иногда сквозь боль улыбается Тэхёну. Потом снова засыпает. Интересно, а каково сейчас Гиене? «Вряд ли кто-то держит на коленях твою дурную голову», – мелочно злорадствует Тэхён. Утром он честно дождался слуг – оказалось, что это пожилая семейная пара, отметившая Праздник Победы в гостях у одной из своих дочерей, – и поручил Намджуна, а точнее, его тело, их заботам. Однако бодрая старушка сразу принялась за уборку, а ее не менее деловой муж лишь улыбнулся и махнул рукой: дескать, что о нем беспокоиться? здоровый мужик – проспится, куда денется! Тэхёну, пожалуй, тоже не до гиен и их дурных голов. У Тэхёна теперь есть деньги – очень много денег, как раз хватило бы на «взрослого и грамотного в отличном состоянии», – и надо продумать планы на ближайшее будущее. Как бы удачно ни разрешилась история с шантажом, все это временно, и из Города лучше поскорее убраться, ведь секрет, который знают несколько человек, – вовсе не секрет. Не стоит так бездумно испытывать судьбу: если не донесет Гиена или лекарь, вполне может сподобиться Колдун. Согласится ли Чонгук уехать? Поверит ли, что грозящая им опасность требует таких решительных мер? Тэхён невольно съеживается, чуть поджимая колени. Как начать разговор? Как вывалить на любимого все эти проблемы, когда ему и так плохо? Еще Тэхён боится, что Чонгук снова будет его ругать. Конечно, в том, что об их порочной связи пронюхало слишком много людей, виноват все тот же Колдун, но ведь это Тэхён его спровоцировал. Тэхён не послушался Чонгука, не смог справиться со своими желаниями, не стал осмотрительнее и осторожнее. Так что Чонгук совершенно точно разозлится – и будет прав. А ведь у Чонгука есть и второй повод для недовольства: он столько времени убил на поиски Джина, а теперь все это оказалось… Черт возьми, не просто ненужным, а опасным! Что предпримет убийца-лекарь, когда поймет, что под него копают, да еще не кто-нибудь, а «достойнейший друг» Тэхёна?! Нет, из Города надо уходить. Быстро. Как Юнги. А то станет поздно. – Послушай… – начинает Тэхён негромко и осторожно, заметив, что Чонгук проснулся и вроде бы чувствует себя немного лучше. – А что там с теми мужиками, которые обещали узнать о Джине? – О ком? – Чонгук пытается продрать глаза, и удивление ему помогает. – О Джине. Да ты не беспокойся, искать его больше не надо, но ты встречался вчера с теми хмырями? Что они тебе сказали? – С какими еще… хмырями? – С теми, что за сто монет должны были с кем-то познакомить. Вы же ночью встречались… – Погоди… С кем встречались? Что-то я того… Какие такие сто монет? Чонгук пускает между бровей складку непонимания. Он делает глоток из бутылки, и, прежде, чем отставить, долго на нее смотрит: – Не-е, это ты что-то напутал… Откуда ж у меня сто монет? Тэхён терпеливо объясняет, откуда. Ему не сложно. Это Чонгуку сложно: Золотой Акробат не привык чувствовать себя больным и слабым, а из-за этих глупых денег ему, кажется, ужасно неловко. Он прячет взгляд и хмурится еще сильнее – совсем как тот, нарисованный утром: – Хоть убей – не помню… Кажись, я вчера так перебрал, что… – начинает Чонгук виновато, почти неслышно, но потом немного приободряется, словно найдя оправдание: – Слушай, а может, опоили меня чем? Уж больно забористо вышло… Ну, точно, опоили! Говорю же, ничегошеньки не помню! Ни про какие монеты! – Опоили? – осторожно переспрашивает Тэхён. Воображение снова подкидывает ему ту дурацкую картинку с пенящимся приворотным зельем, да так ярко, что Тэхёну даже мерещится какое-то странное шипенье и бульканье. А еще то, что его держат за дурачка. Пытаются от чего-то отвлечь, будто маленького ребенка. Сердце замирает, как замирало всякий раз, когда Тэхёну виделся в Чонгуке обман. О, как же часто это было, как жестоко он потом страдал от чувства вины и собственной убогости, как корил себя за недоверие и это глупо замирающее сердце! «Всех особ королевской крови с детства учат не доверять разным…» Тэхён морщится от ехидных слов Гиены, что так не вовремя лезут в голову вдогонку к приворотному зелью. «…Не доверять разным проходимцам, скотам и клоунам. Или эта мысль тоже утекла из твоего дырявого кувшина?» «Не доверять…» Нет уж! В любовных делах Намджун ему не указ. Разве можно следовать советам того, кто сам, из-за своего же ослиного недоверия, загнал в угол и себя, и других? Если бы Намджун откровенно поговорил с Чансун, если бы только попробовал ей поверить!.. Нельзя же везде искать обман! Нельзя! Чонгук не обманывает, он действительно просто забыл. Ну, выпил человек лишнего, праздник все-таки, с кем не бывает? Намджун, вот, тоже напился. Правда, ничего не забыл, но люди-то все разные! И водка разная! Вряд ли Чонгуку перепало хорошей водки, а с дрянной и родную мать забудешь! А ведь может статься, что его и впрямь опоили! Встретился он с хмырями, а те забрали у него деньги, а самого нарочно опоили. Если они знают лекаря, а лекарь дал им какой-нибудь отравы… для таких вот любопытствующих с сотней монет в кармане… Точно. Взяли у лекаря отраву и подмешали… В вино… – Да верно говорю – опоили! Я ж так никогда не напивался, честное слово! Вот чтоб совсем: вчера напился – а сегодня ничего не помню! Совсем ничегошеньки! Прямо как ты! Чонгук даже смеется, довольный своей шуткой. Последний краешек солнца скрывается за горизонтом, а на Тэхёна снисходит прозрение. Голоса врываются наперебой – один, другой, третий, стучат кровью по вискам, говорят каждый на свой лад, но слова одни, об одном и том же: Тэхён подгоняет их, ставит в ряд, все на свои места, – и рождается смысл. Чонгук: «Опоили... Вчера напился – сегодня не помню». Королева: «В крайнем случае, опять попросим Джина». Джин: «Подмешать лекарства в вино…» Чансун: «Напилась, а когда очнулась – все забыла…» Джин: «Поверьте, вы совершенно здоровы». Чансун: «Джин пообещал мне, что я больше ничего не забуду». И снова: «Подмешать лекарства в вино…» «Опоили…» «Напилась… очнулась… забыла…» И последний, который на самом деле первый. Чимин: «А ты что, не помнишь? Мы вроде не так много и выпили». И первое утро в деревне… С горьким привкусом травы… Чансун не больна. Когда она неудачно влюбилась, родители «попросили Джина», и он ее опоил. Каким-нибудь зельем забвения… Ведь может же лучший лекарь Страны сварить такое зелье?! А потом солгать Принцессе, что это просто недуг? Джина не нанимали убивать Юнги. И Тэхёну с его стороны смерть не угрожала: «в случае чего» Чансун должна была снова все забыть. Тэхён сидит, не в силах раскрыть рот, чтобы ответить Чонгуку на уже в который раз повторенный вопрос: – Ты чего? Эй! Что с тобой? В надежде на то, что глоток вина придаст ему сил, он пытается нашарить бутыль, но рука слушается плохо, бутыль не находится. Он тоже не болен. Кто опоил его? Чимин? Нет, слишком тот бесхитростен и честен. Юнги? Допустимо. По указке Колдуна? Конечно же… Или сам Колдун. Опоил его зельем, уходя из Деревни… Таким же зельем, как то, что Король с Королевой подмешали Чансун в тот вечер, когда она последний раз видела Юнги… Тэхён не болен. Он здоров, он такой же, как все нормальные люди. Он ничего больше не забудет, он не сойдет с ума. Его рассудок принадлежит только ему, над ним не властны никакие демоны. Все это лишь злой умысел человека. Человек решил, что вправе распоряжаться его памятью. Человек – а не грех кровосмешения – возомнил себя хозяином его «ярмарки». Человек – всего только обезумевший человек! – заставил Тэхёна чувствовать себя ущербным, мучиться неизвестностью прошлого, бояться будущего. Бояться себя… – Чонгук… – Слава Богу! Что? – Скажи… Когда я раньше терял память… Это тоже было после вина? Чонгук с размахом чешет затылок. Он явно рад, что скользкий разговор о его забывчивости перетекает в обычный – о беспамятстве Тэхёна: – Да откуда ж мне знать? Я не видел. Мы осенью уехали, потом весной я вернулся – а ты меня не узнаешь. Ну, прям как в этот раз. А твой полоумный мне и говорит: видишь, мол, он больной, он тебя даже не помнит, отстань от него... – И ты не знаешь, пил ли я перед тем, как?... – Так зачем тебе пить? Если ты того… Ну, если оно само… А к чему это ты? Вспомнил чего? – Нет, только… Ты вот сказал сейчас, что тебя опоили… – Точно говорю, опоили! Неужто бы я про сто монет забыл? Да я… – Да пес с ними, с монетами! Я просто подумал, а вдруг меня тоже опоили? Вдруг я не сам забывал? – Как это?.. – сначала настораживается Чонгук, но его лицо вдруг светлеет: – Ох, ты… И правда! Опоил, скотина! Вот гад! Чтоб ты меня забыл, как я про монеты! И чтоб мы больше не виделись! Он же тебя за раба держал, с этими своими горшками! Сволочь! И как же я раньше не допёр! «Больной, больной!» Еще и оболгал! Хорошо, что не яду тебе подсыпал! Яд он, верно, для меня приберег! Убью! Вот и все. Чансун опоили, чтобы она забыла своего солдата, Тэхёна – чтобы он забыл Чонгука. Чансун – чтобы она могла стать королевой, Тэхёна – чтобы он продолжал безропотно раскрашивать горшки. Чансун – отец с матерью, один раз, и, в общем-то, из благих побуждений, Тэхёна – свихнувшийся горшечник, как минимум дважды… нет, вроде бы даже трижды, ведь Чонгук как-то сказал… Чересчур резво усевшись, Чонгук тут же хватается за голову: – О-ох, ну-ка, дай-ка мне еще глотнуть. Тэхён снова безуспешно шарит рукой в траве, потом оглядывается: – Здесь нет. Наверное, она там, с твоей стороны. Послушай, а… – Где? Чонгуку горит. Что ж, Тэхён может и помочь, особенно, если, перегибаясь через любимого, на минутку окажется в таких нужных ему объятиях. Странно, но бутыли нет и с другой стороны. Они оба вскакивают на ноги. Переглядываются: Тэхён удивлен и испуган, Чонгук скорее зол. Пропажа, а также и похититель, находятся быстро. За ближайшим надгробием на корточках сидит Колдун, сжимая бутыль между колен. Единственной рабочей рукой и зубами он безуспешно пытается что-то сделать с каким-то небольшим предметом и, увлекшись, не сразу замечает, что обнаружен. Джин наверняка предпринял попытку залечить хотя бы «телесные раны» своего раба, но перед постоянными побоями бессилен даже он. На распухшем лице Колдуна – все возможные цвета, кроме цвета здоровой человеческой кожи. Но безумец снова откуда-то берет силы, чтобы напасть. Словно загнанная в угол крыса, с исступленным воем и так и не выпустив из зубов того, что он там держал, Колдун хватает бутыль за горлышко и кидается на Чонгука. Несмотря на плачевное состояние, он резок и быстр настолько, что Чонгук едва успевает увернуться: удар достигает цели, но выходит скользящим, не таким сильным, как рассчитывал убийца. – Мать твою! Чонгук пытается ухватить Колдуна, но тот, не переставая выть, бросается прочь. Он шатается и спотыкается, однако каким-то чудом не падает и скоро скрывается среди деревьев и могил. – Скотина! Ты видел?! Он хотел меня отравить! Я же говорил, Тэхён! Беги скорей, а то уйдет! Догоняй, что ж ты стоишь?! Конечно, если бы Чонгук не был ранен, Тэхён побежал бы сразу. Но он не может, потому что из-за уха по шее Чонгука бегут капельки крови. – Да жив я, мать твою, уйдет! – буквально отталкивая руку Тэхёна, рычит Чонгук и даже делает несколько шагов в сторону кладбищенских ворот, как будто собирается бежать за сумасшедшим сам. Его рана несерьезна, и погнаться за убийцей он не может скорее из-за жестокого похмелья. Тэхён бросается один. Теперь он тоже злится – на Колдуна, на его хозяина Джина, немного даже на Чонгука, но больше всего, как и обычно, – на себя. Почему, невзирая на все доводы разума, он так долго не верил, что Колдун не просто безумец, а негодяй и убийца? Почему не был осторожен? Почему еще вчера не высказал Джину всего, что думает о его наплевательском «неумении обращаться с рабами»? Безумец уже давно встал на тропу войны: он всячески старался заставить Тэхёна забыть свою любовь, травил зельем, отправил в глухую деревню, не брезговал шантажом, нападал на ярмарке. А когда ничего не вышло, окончательно свихнулся и пошел на убийство. Что он там делал с их бутылкой? «Некоторые мои составы очень опасны». Ну, конечно! Стащил у своего хозяина какого-нибудь жуткого яду и собирался подмешать в питье! Чонгук бы не заметил, он так хотел пить, что глотнул бы сразу. Только случайность не позволила случиться трагедии. Судьба. Но негодяй не успокоился, напал! А дурак-Тэхён все никак не мог поверить, что кто-то на свете может так сильно желать ему зла – все жалел, искал каких-то оправданий, черт возьми, даже пытался его защитить! Колдун опасен. Его нужно поймать и обезвредить. В том, что справится с задачей, Тэхён не сомневается ни секунды. Как может он, переполненный праведным гневом молодой здоровый мужчина – да, теперь он точно знает, что здоров! – не поймать человека, который еле стоит на ногах и чудом в них не запутывается? На убийце рубаха болтается так, словно ее выстирали и повесили сушиться на жердь. Он уже неделю питается лишь колодезной водой да своей безумной ненавистью. Его по меньшей мере дважды жестоко избили. Он отдал последние силы, чтобы ударить Чонгука, а теперь уже виднеется впереди, и Тэхён вот-вот его догонит. Неужели Тэхён с ним не справится? Справится, догонит, поймает. Всю душу из него вытрясет! Все узнает! Зачем пытался убить Чонгука? Зачем мешал их счастью? Зачем травил Тэхёна? Зачем заставлял его забывать любимого и себя? Зачем сослал в Деревню? Зачем угрожал Юнги? Зачем?! Что такого Тэхён ему сделал? Неужели все дело в банальной жадности? В том, что горшки и плошки с рисунками хорошо продавались? Тэхён непременно догонит и все узнает, а потом… Не убьет, конечно, нет, безумцев нельзя убивать, но их нужно держать взаперти, под замком, если будет нужно – и на цепи! Нельзя, чтобы сумасшедшие убийцы свободно разгуливали по улицам, травили людей и били их бутылками по голове… Он немного срезает путь, перемахнув через кладбищенскую ограду, но беглец, как чувствует, прибавляет ходу. Силы у него еще остались: он несется не оглядываясь, уводит Тэхёна к реке, потом вдоль нее, вверх по течению, по улице с богатыми домами. На его дергающейся сгорбленной спине проступает и постепенно расплывается кровавое пятно – от быстрого бега и неуклюжего размахивания одной рукой открылась какая-то рана. Медленно, но верно, Тэхён его догоняет. Сумасшедший дышит тяжело, с присвистом, а пятно на его спине постепенно растекается вниз. Он хромает и одной ногой оставляет за собой кровавый след – здесь немудрено пораниться о камни, – но почти не уступает в скорости Тэхёну, который моложе, крепче и в сапогах. И все же Тэхёну остается совсем чуть-чуть – последний рывок, немного поднажать, перебороть усталость, догнать... Тэхён старается. Но в тот миг, когда алое пятно уже так близко, что хочется зажмуриться, чтобы его не видеть, когда остается всего несколько шагов, а потом – поднять руку и схватить, ноги перестают слушаться хозяина. А рука не поднимается. Как схватить? Ударить? Куда? По окровавленной спине? Или дернуть за сломанную руку? Или толкнуть? Повалить на дорогу, чтобы сумасшедший снова разбил голову и стал еще безумнее? Тэхён теряется. Он понимает, что не может. Колдун только что пытался убить Чонгука, причем дважды, а Тэхён даже не может его поймать. Гнев, жажда возмездия, желание дознаться правды – всё растворяется в мечущемся впереди кровавом пятне, теряет всякую значимость. Необходимость предпринять конкретные и, по сути, жестокие действия пугает до оцепенения. Тэхён чувствует себя позорным дезертиром на поле боя, но ему до ужаса хочется, чтобы Колдун упал сам, споткнулся или обессилел. Чтобы не вынуждал Тэхёна применять силу. «Ты не воин», – вспоминает он слова Намджуна. Как же Гиена оказалась права! Какой из него воин, если он боится причинить боль даже сумасшедшему убийце? Тому, кто только случайно не убил его любовь! Тэхён снова отстает от Колдуна на несколько шагов. Ярость на себя, на собственную никчемность, вместе с потом заливает глаза. Неужели он способен только на глупости и бестолковые рассуждения? А как доходит до дела – сразу «не воин» и ничего не может? – Лови его! Бей! – кричат уличные мальчишки. Их хохот и улюлюканье напоминают Тэхёну о ярмарочной толпе, о тех, кто может – и схватить, и повалить на землю, и бить, бить, бить… Нет, это не его мир, Тэхён никогда не станет его частью. В полном раздрае, проклиная свою трусость и неуместную жалость, Тэхён вслед за Колдуном залетает в ворота последнего на улице дома.

***

Он оказывается в очень странном дворе, где, вместо обычного для богачей фруктового сада, вокруг дома разбит огород. Лишь несколько деревьев виднеются в стороне и совсем не мешают обзору: спрятаться здесь просто негде. Колдун и не пытается спрятаться, напротив, резко останавливается и поворачивается к Тэхёну, готовый напасть и растерзать. Но уже в следующий миг все меняется. Безумец ожидал увидеть перед собой Чонгука – врага, которого он собирался убить. Но вид запыхавшегося и растерянного Тэхёна его отнюдь не успокаивает. Как только безумец понимает, кто его преследовал, страшно пугается, будто перед ним не человек, а привидение. Палач. Или сама Смерть. Возможно, Тэхёну это только слышится, но свистящий вдох Колдуна очень похож на изумленное: – Ты?.. С безумцем творится что-то страшное. Разбитое лицо искажается гримасой ужаса и боли, но постепенно, с каждым тяжелым вдохом и выдохом, ужас пропадает, а остается только отрешенное принятие – болезненное и гордое, с каким идут на казнь уверенные в своей невиновности праведники и непокоренные короли. Колдун медленно выпрямляется. Майский ветер, легкий и теплый, пускает по его широкой рубахе рваные волны, треплет выбившийся от бега пустой рукав. Кажется, что это не рубаха, а саван. То синее и распухшее, что должно быть верхней губой, чуть кривится, приподнимается вверх, и Тэхён не может понять, что это – горькая улыбка? Презрение? Или сумасшедший, словно маленький ребенок, собирается заплакать? Дальше все происходит так скоро, что Тэхён не успел бы ничего сделать, даже если бы знал, что. Колдун вдруг обнаруживает в своей руке тот самый предмет, который целеустремленно и яростно терзал на кладбище. Секундное замешательство – и несчастный подносит руку ко рту, вцепляется зубами и остервенело, со всей силы дергает. Раздается треск, с каким рвется ткань. Кусочек тряпки, то ли мешочек, то ли просто обертка, летит на землю, а зубы сумасшедшего уже впиваются в пробку. Мерзкий, словно удар по живому, хлопок – и пробка тоже летит вниз, увлекая за собой растерянный взгляд Тэхёна. Когда же Тэхён поднимает глаза, Колдун уже опрокидывает в рот содержимое маленькой темной склянки. Склянку, выпавшую из руки Колдуна, Тэхён тоже провожает взглядом до земли. Она не разбилась, только чуть отскочила и замерла в траве, словно нарочно повернувшись вверх округлым боком с двумя крупными желтыми буквами: «ЯД». Колдун тянет руку к Тэхёну, ладонью вверх, как будто хочет сказать: «Вот, посмотри, я безоружен, тебе ничего не грозит», – а говорит только: «Всё…» – вопросом, утверждением, упреком, мольбой о прощении. Скованный ужасом и абсурдом произошедшего, Тэхён не может даже пошевелиться, лишь ищет взгляд того, кому вольно или невольно, теперь уже неважно, стал палачом. Один глаз широко раскрыт, второй – лишь узкая щелка между заплывших век: они оба скоро закроются навсегда. Черные корочки ран, которые могли бы стать шрамами, теперь ими не станут. Вдохи и выдохи, все еще тяжелые после долгого бега, – через минуту, две или через час они затихнут совсем. И больше никто не вцепится Тэхёну ни в плечо, ни в штанину, не прикажет убираться с ярмарки, не откроет, зачем поил его зельем, не нападет на Чонгука и не помешает их счастью, но… Он не хотел этого! Не хотел убивать! Тэхён теперь убийца, а его жертва – мертвый человек, который почему-то еще дышит и смотрит безумно чистым и светлым взглядом, – делает три шага вперед и оказывается так близко, что горький травянистый запах яда заставляет Тэхёна захлебнуться собственным вдохом. Тэхён закашливается, на глаза наворачиваются слезы, а Колдун будто не замечает, кладет руку ему на плечо, ведет к шее, на затылок и немного давит, вынуждая склонить голову. – Пожалуйста… будь счастлив… – просит он покорно и тихо, а потом прижимается разбитыми губами ко лбу Тэхёна… – Черт! Хосок! Что… В спешащем к ним из дома мужчине Тэхён не сразу узнает Джина. А лекарь не успевает задать свой вопрос до конца, напарывается взглядом на желтые буквы и все понимает. Его лицо каменеет, взгляд режет Тэхёна по живому – виной и обвинением одновременно. Джин все-таки недоглядел. Они оба это понимают, но не понимают, кто из них виноват больше. Да и нужно ли кому-то это понимание? Пнув в сердцах несчастную склянку, Джин лишь шипит Тэхёну злое: «Уходи!» – а своего мертвого раба уводит в дом. Безумец не сопротивляется. Он еще не бьется в предсмертных судорогах, не извергает пену и не задыхается. Он еще жив, но кажется совсем пустым, закончившим свой земной путь и выполнившим все, что хотел или мог сделать, на этом пути. Лишь оболочка, ничего не чувствующая, слившаяся со своим погребальным нарядом и только послушно переставляющая ноги в том направлении, куда подталкивает хозяин. Сразу за воротами Тэхёна тошнит. Половину улицы он бредет, шатаясь, словно пьяный, а потом ноги сами несут его во Дворец – все быстрее и быстрее, как будто от этих минут что-то зависит. Будто, убежав от дома лекаря, сможет убежать от себя. Скрыться от своего преступления, вернуть время вспять и вспомнить – хоть чуточку раньше вспомнить Его лицо. Ворваться в комнату, разгрести на столе портреты Чонгука, найти те несколько листков, что были похоронены под целым ворохом бумажной любви. Схватить кисть, маленькую баночку полузасохшего кобальта и подарить лицо безликому мужчине. Хосок. Перед глазами упрямо стоят изуродованные и оплывшие черты, меняющие маску злой решимости на страх, потом на покорность и под конец на облегчение: «Все…» – вновь и вновь шевелятся разбитые губы. «Все», – повторяет за ними Тэхён и даже не пытается прогнать мучительное видение. Всё. Теперь он вспомнил другого Хосока. Этого же – но немыслимо другого. Высокие скулы, чуть вздернутый нос, усталые глаза, наполненные тоской и теплым светом. Не сумасшедший, не убийца и не самоубийца, не колдун и не изможденный скелет в развевающемся саване – обычный худощавый мужчина тридцати лет. «Грамотный. В отличном состоянии», – добивает себя Тэхён. Берет второй листок, потом третий. Так же остервенело, как Хосок срывал ткань с пузырька с ядом, так же быстро и уверенно Тэхён дорисовывает все свои незаконченные работы.