Ярмарка памяти

Лошадь будто сама знает, куда и насколько быстро нужно добраться, хотя Тэхён ее даже не выбирал. Местная или кого-то из задержавшихся гостей, она просто была первой, что оказалась под седлом. В ушах свистит ветер, слезы высыхают, не успевая вытечь из глаз, на одной из развилок Тэхён не знает, куда повернуть, и слепо доверяет лошади, даже не подивившись потом, что выехал к знакомому перевалу. Он пытается убежать от смерти, но не может о ней не думать. Ему неизвестно, как действует яд; он представляет себе Хосока то в страшной агонии, то просто тихо засыпающим навсегда. Но от того, что больше никогда не почувствует прикосновения его губ, Тэхёну тоже хочется выть, как воют умалишенные. Теперь он вспомнил и другие интонации голоса. Не те, в которых чудилась опасность, а те, что были наполнены отрешенной и уверенной лаской – успокаивающей и не требующей ответа. Эту ласку Тэхён жаждал услышать еще с прошлого августа, о ней знал всю свою недолгую настоящую жизнь, и ее никогда не было в голосе Чонгука. И таких поцелуев у них с Чонгуком тоже не было. Были другие – страстные и шутливые, наполненные желанием, радостью или виной, но не такие. Встретив Чонгука, влюбившись в него заново, Тэхён и предположить не мог, что Тем Человеком, которого ему не хватает, окажется вовсе не он. Да что там говорить, за своей любовью Тэхён вообще потерял способность и желание думать. Чонгук был рядом, Тэхён его целовал, обнимал, любил. Он больше не нуждался в призрачной замене, не разговаривал с Тем Человеком и не искал Его. И о своих незаконченных рисунках Тэхён просто забыл. Но поцелуй и отчаянная мольба умирающего сделали свое дело – словно заколдованный принц, Тэхён проснулся, прозрел, вспомнил лицо Хосока, его голос, глаза, какие-то отдельные позы, задумчивый взгляд, спокойную и правильную речь. Но этого было слишком мало. Тэхён так и не смог понять, как человек, казнивший сам себя у него на глазах и этим сделавший из него палача, мог просить его быть счастливым? Разве можно быть счастливым под грузом такой вины? У кого хватило бы ума просить об этом? У сумасшедшего? У того, кто, желая Тэхёну счастья, лишил его памяти и из кожи вон лез, чтобы разлучить с любимым?! Все запуталось и перемешалось. Тэхён не помнил никакого безумца, но безумец был! Хосок травил Тэхёна зельем. Хосок с Чонгуком люто ненавидели друг друга. Из-за Хосока Юнги злился на Тэхёна. Хосока считал сумасшедшим Джин. Хосок пошел на убийство… Хосок теперь был мертв. И уже неважно, почему он говорил Тэхёну о кружевных занавесках, когда единственным «украшением» их «дома» был нарисованный угольком пожар. И неважно, как он ухитрился быть одновременно рабом и свободным, в Деревне и у Намджуна, нормальным и больным… Он все равно был мертв. А Тэхён мчался к Юнги в поиске почти бессмысленного ответа на вопрос: кто этот человек, погибший, прося о счастье, но сделавший это счастье невозможным? Тэхён уже знал, ему будет только хуже. Но он должен был понять. Должен был понять, кого убил. К Деревне он подъезжает с наступлением ночи, издали видит огоньки возле печей да в окошке Большого Дома. Барак спит, но Юнги слышит приближение всадника, и еще один огонек появляется возле ворот. Через минуту лошадь уже привязана, а Тэхён – в комнате хозяина. Юнги наливает ему воды и очень вовремя убирает со стола книгу: у Тэхёна так трясутся руки, что половину он просто расплескивает.

***

– Хосок жил вдвоем с отцом. Его мать умерла после того, как родила второго ребенка, а потом, спустя какое-то время умерла и девочка. Хосок тогда был маленький, он не помнил ни сестры, ни матери, а его отец помнил. Наверное, поэтому он и взял меня к себе – чтобы как-то залатать ту дыру. Знаешь, вряд ли я мог заменить ему любимую жену и родную дочь, но он действительно относился ко мне, как к сыну… Тэхён появляется у Юнги в ночи, в казенном, пропитанном потом платье, на почти загнанной чужой лошади, и Юнги понимает: случилось что-то серьезное. Он лишь вздрагивает, когда Тэхён произносит имя Хосока, и начинает свой рассказ сразу же, по первой просьбе, не задавая никаких вопросов, как будто разговаривает с другим человеком – со взрослым, а не с мальчишкой, которого проводил в Город месяц назад. От этого Тэхёну становится стыдно и горько: да, он повзрослел, но какой ценой… – Я не знаю точно, когда я родился, но отец решил, что мы с Хосоком примерно ровесники. Он и учил нас вместе, не делал особенной разницы, а сам Хосок считал меня братом. Мы и спали в одной комнате, и в мастерской тоже работали вместе, с самого детства. Я как-то занимался всем понемногу: и смесями, и обжигом, и формовкой, – а Хосок предпочитал работать руками. Он был невероятно терпеливым и аккуратным. Если у него что-то не получалось, он мог переделывать по десять раз, но непременно добивался результата. Часами не вставал из-за круга, но при этом никогда не злился, не выходил из себя, никого не винил в своих неудачах – просто старался. Он все время говорил, что у него нет никаких особенных талантов, что он простой ремесленник, но он не был простым: несмотря на молодость, перед войной он был едва ли не лучшим гончаром в Городе. Пожалуй, я не знал человека, более спокойного и любящего свое дело. Юнги наливает воды и себе тоже, подводя итог первой главе своего рассказа. Той тихой и счастливой довоенной жизни больше нет. Тэхён ее не помнит, но чувствует в рассказе Юнги жирную черту, разделившую течение времени на «до» и «после». – А потом началась война. Пару месяцев в Городе было тихо, жизнь не сильно отличалась от обычной, но Король не сумел победить собственную жадность и жестокость. Ему все было мало, и к концу осени воевать забирали уже всех подряд. Нас тоже забрали, мы потеряли друг друга и встретились, когда уже все закончилось. Хосок вернулся на несколько дней раньше и ждал меня дома. И хотя, как ты понимаешь, это был его дом, Хосок и мысли не допускал, что я буду жить где-то еще. К сожалению, его отец во время войны умер. Мы остались одни и хотели вести наше дело так, чтобы помочь тем людям, с которыми война обошлась особенно жестоко. Время было тяжелое – нищета, разруха, семьи без кормильцев. Мы взяли в мастерскую двух работников весьма почтенного возраста: у обоих погибли сыновья и остались голодными женщины и дети, а найти им работу было почти невозможно. Но так получилось, что мне нужно было убраться из Города. Это странная история, и… в общем, неважно, она к делу не относится, главное – буквально через пару недель мне намекнули, что мое присутствие в Городе «перестало быть желательным», – Юнги кривится, словно цитируя чьи-то слова, и Тэхён уверен: Намджуна. Намджун спас своего знакомого от неминуемой гибели: глупо думать, что Король не «позаботился» бы о Юнги – если и не с помощью Джина, то как-то еще. Свидетельствует ли это в пользу человечности торговца? Вполне возможно, ведь для него было бы куда проще избавиться от конкурента руками Короля. Но возможно также и то, что Намджун уже тогда видел в Юнги отличный рычаг давления на Принцессу. И Юнги был нужен ему живым. Как бы дико это ни звучало, но даже последнее предположение уже не роняет Намджуна в глазах Тэхёна. Вообще странно, что Тэхён еще хоть что-то замечает и анализирует. Ему ли, убийце, судить будущих королей? Судить хоть кого-то? Он знает, что буквально через несколько минут ему самому будет вынесен приговор. – Вот так, – продолжает Юнги. – Мы были вынуждены разделиться. Может, это было не лучшее решение, но тогда нам казалось, что другого выхода нет. У нас было немного свободных денег, на них я перебрался сюда. Я не буду тратить время на перечисление всех моих ошибок и неудач, скажу только, что я еле сводил концы с концами, а своих работников кормил чуть ли не одними обещаниями. Как и всем бывшим солдатам, нам с Хосоком полагалась выплата из казны – пятьсот монет на человека, и я очень на них рассчитывал. С окончания войны прошло почти полтора года, а выплату все задерживали. Хосок должен был ее забрать и привезти мне мою долю, а может и часть своей тоже, потому что у него уже дела потихоньку наладились. Но вместо этого я получил письмо. На, читай. Тэхён берет в руки сложенный листок. Бумага не такая белая и плотная, как во Дворце или у Намджуна, но все же хорошая. Приговор? «Здравствуй, брат мой. Знаю, что ты беспокоишься и ждешь меня, а не этого письма, но приехать я пока не смогу. Со мной все в порядке, надеюсь, что и с тобой тоже. И я готов на коленях просить у тебя прощения за то, что я сделал: я потратил все наши с тобой деньги. Прости меня. Я выкупил невольника. Я знаю все, что ты сейчас обо мне думаешь. Еще я знаю, что Намджун нещадно обобрал меня, но ты бы тоже не смог пройти мимо умирающего ребенка. Он у меня уже четыре дня, у него сильный жар, и только сегодня ему стало немного лучше, поэтому я смог ненадолго его оставить, чтобы написать это письмо. Еще раз прошу – прости меня. Я постараюсь вернуть тебе твою долю при первой же возможности. Хосок». Тэхён закрывает глаза, вжимается лбом в потные ладони. Он хотел бы стереть со своего лица пелену ложных представлений о людях, только ее там уже нет. Он был бы сражен горем, если бы узнал об этом еще сегодня утром, но сейчас, после того, что случилось во дворе у Джина, обман Чонгука режет больно, но не смертельно. Да, Тэхён мог бы сказать, что упал с небес на землю, только изъеденные сомнениями небеса уже не были так высоки, чтобы, упав, разбиться. «…Не доверять всяким…» Чонгук обманул. Не солгал намеренно, нет, Тэхён очень хорошо помнит тот вечер: он сам все придумал, а Чонгук просто воспользовался случаем – тем, что всего остального Тэхён не помнит. Но суть от этого не меняется, Чонгук не выкупал его у Намджуна. Отчасти Тэхён даже согласен с таким наказанием. Абсолютно чистой любви он и не достоин. «Случайный прохожий», спасший Тэхёна от рабства и смерти, несколько часов назад погиб. От одного этого уже не хочется жить дальше, а хочется последовать за ним, догнать и на коленях вымаливать прощение. Но Тэхён даже не может обратиться к нему мысленно, как делал это раньше – прошлым августом, осенью, зимой, весной, еще месяц назад. Теперь его вина и то, что он жив, не дают ему на это права. Да и мертвому благодетелю уже не нужны мольбы Тэхёна, ему больше ничего не нужно. А Тэхёну еще нужно выдержать разговор с Юнги. Пройти по этому пути до конца. – Простите. Наверное, вы меня тогда возненавидели… Юнги дергает плечом и смотрит немного рассеянно. Для него все это уже в прошлом, которое не очень хочется ворошить. – Зря ты так думаешь. Да, мы не каждый день ели досыта, но у нас, по крайней мере, никто не умирал. Так что – нет. Тогда – нет. Слово «тогда» лишь слегка выделяется голосом. А на стол одно за другим ложатся еще два письма. «Здравствуй, брат мой. От всего сердца благодарю тебя за твое понимание. Я виноват перед тобой, я знаю, как тебе непросто, и что значили для тебя и твоего дела эти деньги. Спасибо, огромное тебе спасибо. В нашей мастерской по-прежнему работают два человека, но я там бываю очень редко, потому что не могу оставить Тэхёна одного. С этим мальчиком творится что-то ужасное. Я до сих пор ничего о нем не знаю, только имя и возраст, которые мне сообщил Намджун. Кто его родители и живы ли они? Когда и почему он оказался рабом? Кто был его хозяином? Что с ним сделал, как довел его до такого состояния? Все эти вопросы вызывают у него страшные приступы безумия, после которых он часами не может успокоиться. На его спине нет живого места, она вся испещрена шрамами, но шрамы в его душе еще страшнее и глубже. Кормить его приходится чуть ли не насильно. Он не дает к себе прикоснуться, вздрагивает от каждого звука, словно дикий зверь боится огня. Днем он сидит в углу и только иногда перебирает пальцами кружевные занавески – те самые, мамины, что висят в нашей с тобой бывшей комнате. Наверное, они ему что-то напоминают. А ночью начинается сущий ад. Он не может спать – измученный, он впадает в забытье, но ему сразу же снятся кошмары. Он кричит, бьется в конвульсиях, а очнувшись, горько плачет. Я в отчаянии. Я не знаю, что мне делать и сколько я выдержу, потому что проходят дни, а конца его страданиям как не было, так и нет. Напиши мне, как у вас дела. Я очень надеюсь, что хотя бы ты видишь свет впереди и сможешь меня порадовать. Хосок». Тэхён ничего этого не помнит, но клеймо и шрамы на спине – слишком убедительный аргумент. Что с ним делали в неволе? За что избивали? За то, что не мог махать кайлом, как взрослые? Когда он читал о себе в книге Намджуна, то видел себя угрюмым и озлобленным доходягой, но даже не задумался, что на самом деле значило быть «непригодным». Его не посетила мысль о некотором несоответствии: Чонгук сказал, что отвел его в гончарный ряд и пристроил «рисовальщиком», но человека, который смог рисовать, Намджун никогда не назвал бы непригодным. Опять обман. Понятный, конечно: Тэхён, наверное, тоже был бы не прочь выставить себя перед любимым в более выгодном свете. Но чтобы врать? Зачем? «Непригодный». «Сильно изменился». Только теперь Тэхён начинает постигать смысл этих слов. Неприятно тянет спину. Если человек непригоден к труду, он не сможет себя прокормить. И Хосок не просто купил ему свободу, он взял на себя все тяготы заботы о совершенно чужом и глубоко больном ребенке. Да, о ребенке – Тэхён и сейчас временами ощущает себя ребенком, а в шестнадцать наверняка был совсем неразумен. И – да, все-таки о больном. Изувеченном непосильным трудом и побоями. Нетрудно представить, сколько сил ушло у обычного гончара, чтобы просто быть с ним рядом. Взрослый, умный, упорный и настойчивый трудяга, прошедший войну и не боявшийся никакой работы, признал, что он в отчаянии и не понимает, что ему делать. «Здравствуй, брат мой. Прости, что я долго не отвечал тебе. Честно говоря, я просто очень боялся. Я и сейчас боюсь тебе признаваться, поэтому скажу сразу: я продал нашу мастерскую. Скорее всего, ты порвешь это письмо, даже не читая. Но если все же рука твоя дрогнет, то вот мои жалкие оправдания. Я начну по порядку. До конца февраля я жил в аду. Мой мальчик медленно умирал, не справляясь со своими мучениями, а я ничем не мог ему помочь. Я старался изо всех сил, но все чаще замечал, с каким трудом он удерживается на хлипком крае пропасти безумия. Я боялся, что однажды он что-нибудь с собой сделает, или не сможет выбраться из плена своих кошмаров и окончательно потеряет рассудок. Надо ли говорить, что дела в мастерской я к тому времени основательно запустил? Думаю, ты и так все понял. И вот, когда силы мои уже были на исходе, и я малодушно просил Бога ниспослать нам обоим вечный покой, я решился на последнюю попытку – я пошел к Джину. Я знаю, что ты считаешь его обманщиком и шарлатаном, наживающимся на людском горе. Поверь, это совсем не так. Этот мудрый человек принял меня, выслушал и подарил надежду. Он дал мне зелье, после которого люди забывают все, что было с ними раньше. Конечно, говорил он, действие зелья временное, воспоминания потом вернутся, но они вернутся не сразу, постепенно, и у меня будет возможность терпением и любовью смягчить этот удар. И чудо свершилось. Мальчик крепко спал всю ночь, а проснулся лишь с легкой головной болью. Он не понимал, кто он и где находится, но я сказал ему, что он сирота, а я занимаюсь его воспитанием, и что у него иногда бывают провалы в памяти. Как же все изменилось! Без этих ужасных воспоминаний Тэхён стал совсем обычным мальчиком – живым, добрым, любопытным и даже веселым. Он очень хорошо воспитан, умен, грамотно пишет и замечательно рисует. Ты не представляешь, какое это счастье – видеть его улыбку и желание разделить со мной наши заботы. Мой мальчик мне помогает. После его волшебного исцеления я смог устроиться в мастерскую к нашему соседу – тому, что выше по улице – и иногда приношу домой фарфоровые чаши. Тэхён расписывает их кобальтом. Ты знаешь, я не слишком разбираюсь в искусстве, но мне нравится, да и хозяин наш доволен, потому что таких затейливых каемок больше никто не делает, и эти чаши хорошо продаются. Так что мы не только не голодаем, а даже начали откладывать по две-три монеты в неделю и скоро сможем купить Тэхёну настоящие краски. Поверь, мне очень жаль, что пришлось продать мастерскую, сейчас я бы вполне с ней справился. Когда я прохожу мимо нее, у меня возникает чувство совершённого предательства, потому что наши старички там больше не работают. Но вид Тэхёна, спящего сном младенца, избавляет меня от терзаний: зелье того стоило. Я знаю, ты сочтешь меня глупцом, но у меня никогда не было твоей решительности и силы духа. Ты нашел бы другой выход, но я не смог. Имею ли я право после этого считать себя твоим братом? Наверное, нет. Я уже не надеюсь на твое прощение, я прошу лишь снисхождения и права иногда писать тебе, потому что, кроме Тэхёна и тебя, у меня больше никого нет. Хосок». – Значит, вот когда?.. – Нет. Даже тогда я разозлился не на тебя и не на Хосока, а на Джина с Намджуном. Эти двое бессовестно обобрали моего брата: один потребовал непомерную сумму за пузырек дешевой отравы, а второй уже знал, что на жалости Хосока можно неплохо разжиться, и выкупил его мастерскую за бесценок. Хосок был всего лишь жертвой… Да и моя одержимость идеей спасения всех страждущих к тому времени заметно поизносилась. Я тоже устал и зачастую терял веру в собственные силы. А если отбросить всю эту шелуху о дружбе, братстве и общих мечтах, то та городская мастерская на самом деле принадлежала не нам, а ему, и он был волен распоряжаться ей, как считал нужным. Юнги наливает им обоим еще воды. Напрасно все-таки Тэхён не огрел тогда Гиену графином. Стоило бы. За то, что воспользовался безвыходным положением несчастного Хосока, за «420%» издевательства над отчаявшимся человеком, за презрительное «болван» в его адрес… Перед Тэхёном ложится еще одно письмо. Больше в руках у Юнги ничего нет. «Здравствуй, брат мой. Я уже даже не знаю, зачем пишу тебе. Но мне очень не хватает твоего верного плеча и мудрого совета, каким бы он ни был. Если тебе неприятно это читать – просто не читай. А если ты вдруг решишь написать мне, какой я дурак, то передай письмо через кого-нибудь из гончаров, потому что дом, как ты уже понял, я тоже продал. Мой мальчик влюбился. Это случилось летом, когда в город приехал цирк. Я думал, что Тэхёну просто нравится представление, – помнишь, оно мало меняется от года к году, но всегда красочное и веселое? И Тэхён бегал на ярмарку при любой возможности. А потом лето подошло к концу, и он очень расстроился, когда узнал, что цирк скоро уедет. Собравшись с духом, мой мальчик решился на признание. Если бы я знал об этом, я бы попытался его отговорить. Его любовь была невинной и чистой, а ты понимаешь, что циркачи не те люди, которые способны оценить чистоту и невинность. Я не говорю, что они плохие, но их труд нелегок, а судьба незавидна, и у них своя правда. Мой мальчик надеялся если не на взаимность, то хотя бы на доброе отношение. Но, увы. Над ним насмехались. Его прогнали. И, кажется, сказали ему что-то очень нехорошее, какую-то мерзость или пошлость, пробудившую в нем первые воспоминания. В его глазах вновь появилась боль, а страшные сны вернулись. А самое главное, он так и не смирился с тем, что не нужен. Он не злился и не прощал, он просто продолжал беззаветно любить – даже не человека, а какой-то светлый образ, растаявший вдали вместе с цирковыми повозками. Эта несчастная любовь сломала его хрупкую душу, он перестал радоваться жизни, потерял интерес к работе. И когда он однажды обмолвился, что хотел бы все это забыть, я уже был готов исполнить его желание. У нас все хорошо, мы снова потихоньку работаем, просто живем теперь в другом месте, но это не так страшно, ведь холода когда-нибудь закончатся, а от улыбки моего мальчика мне тепло (дальше зачеркнуто, но вполне можно разобрать: «даже в этом сарае»). Очень надеюсь, что и у вас все в порядке. Спасибо за то, что ты был в моей жизни. Хосок». Тэхён отдергивает руку от кружки с водой. Такой удар ему трудно вынести даже сейчас: обман Чонгука намного глубже и страшнее, нежели обычное желание казаться чуточку лучше. Никакой любви не было и в помине. В обычных штанах серого полотна Чонгук был еще большим артистом, чем в золотом трико. Тэхёна спасает только дикий стыд. Он не может сейчас разреветься перед Юнги, не может вывернуть наизнанку свою порочную душу, упасть в истерике и пустить самотеком сопли обиды и слезы разочарования. Нет, только не перед Юнги. Не перед братом мертвого Хосока. Вспоминать все обманы Чонгука Тэхён будет после того, как уедет отсюда. Остановится где-нибудь по дороге, найдет обрыв покруче и… будет вспоминать. А сейчас нужно закончить эту встречу: раз уж не хватает смелости поговорить с Юнги откровенно, то хоть вести себя нужно по-человечески. Юнги явно ждет от Тэхёна какой-то реакции на свой рассказ и письма. Или ждет ответного рассказа, которого не будет. – Он как будто попрощался… – безумно хочется пить, но Тэхён не трогает воду, боится, что не справится с руками. – Да, у меня тоже было ощущение, что я читаю его последнее письмо. Собственно, так и вышло. Писем больше не было, но спустя почти год, в прошлом августе, вы оба просто возникли на пороге этого дома. Подозреваю, что ты и сам вполне можешь воспроизвести историю, которую я тогда услышал. Тэхён может. – Я снова влюбился. Юнги вздыхает и отходит к окну, как будто хочет оказаться подальше от Тэхёна: – Хосок во всем винил себя. Дескать, он недосмотрел, не понял опасности. Он, конечно, предполагал, что твое чистое сердце… Эти слова сопровождаются презрительной усмешкой, и Тэхён вполне разделяет эти чувства: ему и самому теперь мерзко. Он никогда и ни за что не признается Юнги, что сделал это и в третий раз, что его любовь еще несколько часов назад казалась ему единственной и вечной. И Тэхён скорее умрет, чем скажет Юнги, что эта любовь свела в могилу его названого брата. – …Что твое чистое сердце снова найдет объект для обожания. Но даже подумать не мог, что ты прыгнешь на те же грабли! Господи, знал бы ты, как противно было все это слушать! Про наивного ребенка, который спустил все их жалкие накопления, покупая взрослому мужику вино и гашиш. Про несчастного мальчика, который плевал на добрые советы, убегал из дома чуть ли не через щели в стенах и дрался со своим благодетелем, отстаивая право быть с любимым. Конечно, в качестве платка для пьяных соплей и запасного кошелька, но ведь «мальчик такой добрый»! А когда кошелек опустел, и мальчика выкинули за ненадобностью, променяв на первую попавшуюся бабу, – к кому он приполз? На чьей груди проливал слезы? Кого вынудил рассказать ему всю правду? Кого умолял избавить его от невыносимых страданий? Я, черт побери, ушам своим не верил! Хосок просил меня присмотреть за тобой. То есть, если говорить прямо, продолжить дело твоего спасения. В отличие от него, я не льстил себе надеждой, что мне это удастся, но он уже ничего не слышал. Потеряв последнюю гордость, он целовал мне руки, вспоминал нашу юность и даже приплел сюда память своего отца! И все ради того, чтобы ты получил еще одну попытку начать жизнь с начала. Так сказать, с чистого листа. Знаешь, я тогда его чуть не ударил. А потом понял, что бесполезно: он был безумен. Он продал уже все: дружбу, дело, дом. У него ничего не осталось, но он ведь нашел! Даже Джин – уж на что мошенник! – и тот уговаривал его одуматься. А Намджун! Я не ожидал от него такого, но он просто дал Хосоку эту несчастную тысячу под честное слово! Поверил, что тот устроит свои дела и вернется! …Как, оказывается, все просто. Намджун купил раба-Хосока у него же самого, обозвал его кретином, выругался при этом в книге, совершенно не предполагавшей таких оборотов речи, и отпустил свой «взрослый, грамотный, в отличном состоянии» товар на все четыре стороны. Он не остался бы внакладе, даже если бы Хосок не вернулся, но он знал, что тот вернется. Тэхён, уже разобравшийся, как устроена голова Гиены, понимает, что не были все те проценты чистой подлостью. То есть, были, но никак не на четыреста или четыреста пятьдесят. Конечно, ухитрившись содрать целую тысячу за «вольную» для Тэхёна, который и так был на пороге вечной «воли», Намджун не мог не считать Хосока глупцом и болваном. Но, скорее всего, Хосок даже не просил больше ни за мастерскую, ни за дом, ни за себя: ему нужна была ровно тысяча монет – Джину, на зелье, но прямо сейчас. Глупец? Болван? Кретин, черт бы его побрал?! Безумец. – Я погубил вашего друга, и у вас еще хватало сил меня терпеть. – Я тоже был виноват. Я мог бы просто запереть здесь Хосока, вернуть лекарю его отраву и уговорить Намджуна отменить сделку… Но я был зол на вас обоих. В какой-то момент мне просто стало все равно. Художник, способный превратить в шедевр обычный глиняный горшок, на дороге не валяется, а присматривать еще и за сумасшедшим... Честно говоря, мне хватило и той недели, что он здесь провел. Я сделал лишь одну попытку – попробовал поговорить с тобой в последний вечер, когда Хосок уже уходил, а ты переезжал к Чимину. Но ты только поблагодарил меня и тут же выпил эту дрянь – за мое здоровье. Ну а потом… Что мне оставалось делать? Потом я просто постарался, чтобы жертва Хосока не была совсем уж напрасной. …Юнги смотрит на Тэхёна пристально, но вполне дружелюбно. Он давно пережил ту историю, и на нее наслоилось много новых. Или Юнги просто хорошо владеет своим лицом. А у Тэхёна все равно не укладывается в голове: он сам. Все это он натворил сам. Юнги когда-то сказал, что Тэхён – раб своей памяти. Тогда это было верно. Но прежде Тэхён был и хозяином – хозяином пресловутой ярмарки, который сам продавал, сам покупал, сам возвращал обратно. И сам сделал себя рабом. Его никто не травил и не опаивал. В первый раз Хосок всего лишь пытался вылечить больного ребенка, во второй – исполнил его желание, но в последний раз Тэхён сам вывалил все свои пошлые страдания на Хосока. Сам вынудил его снова пойти к Джину за зельем. Не смог по достоинству оценить сделанного ему добра – по собственному желанию, вместе с горем и болью вычеркнул из своей жизни и все хорошее. – Значит, я… знал? Знал, что сделал ради меня Хосок? Знал, что он продался в рабство только для того, чтобы я забыл свою несчастную любовь? – Отчасти, – Юнги поджимает губы. Ему явно неприятно и не хочется об этом говорить, но Тэхён идет уже напролом. Терять больше нечего: – Так не бывает. Расскажите мне. Пожалуйста. – Я не знаю, что наплел тебе Хосок, как он объяснил, откуда возьмет деньги. Наверняка какую-нибудь чушь, в которую ни один нормальный человек никогда бы не поверил. Но ты хотел верить и, видимо, верил. Конечно, меня Хосок даже не пытался обманывать, просто мольбами вырвал обещание, что я ничего тебе не скажу. А я его нарушил. Я тебе сказал, откуда деньги. Тогда же, в последний вечер. Думал, что хоть это тебя остановит. Но ты даже не удивился. Знаешь, что ты мне ответил? Что любовь – это удел сумасшедших. Что из-за нее люди вообще делают слишком много глупостей. Тэхён внутренне морщится. В таком виде припев этой набившей оскомину песни звучит особенно гадко: – То есть о том, что он меня любил, я тоже знал… – Да странно было бы не заметить. – На вашем месте я бы взял топор и… – Прекрати! – взрывается Юнги, но тут же берет себя в руки. – Что, скажешь, ты был не прав? Любовь – это сумасшествие. Даже Хосок – взрослый мужик, побывавший на войне, – и тот не выдержал, что уж говорить о тебе? Ты был ребенком. Да, это было всего лишь год назад, даже меньше, но повторяю: тогда ты был ребенком. Несчастным, покалеченным, действительно больным. На твои ночные кошмары я за неделю, поверь, на всю жизнь насмотрелся. Ты просыпался в поту, задыхался, не мог откашляться и никогда не говорил, что тебе снилось – смотрел безумными глазами, молча дожидался утра и шел в цех. А Хосок сказал, что это еще ерунда, что дальше будет только хуже! Ты хотел все забыть, и у тебя было на это моральное право. В самом деле, было – особенно, как у ребенка, – если и не из-за циркача этого чертового, так из-за ужасных снов. И у меня была масса причин поступить так, как я поступил. Мне нужен был художник, уже по тем дурацким горшкам я видел, что рука у тебя твердая и глаз острый. К тому же, Хосок подозревал, что ты из северян, а это для нас с ним была очень больная тема… Важность и своевременность открытия несколько сомнительна, но Тэхён все-таки готов согласиться, что это действительно самый простой ответ на вопрос, почему он оказался в рабстве. Плен. Конечно же. Он уже не один раз слышал, скольких северян – от мальчишек до стариков – во время войны угнали на южные рудники и каменоломни. Считая свое беспамятство болезнью, полученной от родственного брака родителей, Тэхён даже не мыслил, что может оказаться северянином, ведь они в родственные браки не вступали. Но ведь теперь, когда природа «болезни» установлена, вероятность подобного происхождения становится очень большой. И во Дворце Тэхёна никто не узнал: если он северянин, то это логично. И совершенно не факт, что он сирота – это выдумка Хосока, который и сам, кажется, ничего не знал. Возможно, у Тэхёна живы родители. Или есть братья и сестры… Боже, он ведь даже не сможет показаться им на глаза. Как? Сделать их родственниками убийцы? Юнги продолжает: – …Видишь ли, мы воевали не по своей воле, но мне-то повезло – я попал в обслугу к одной военной шишке и в битвах фактически не участвовал. Так, принеси-подай-передай приказание… А вот Хосок хлебнул сполна. И был несказанно счастлив, что никого не убил. Самого страшного он избежал, но все равно ему случалось наносить раны и брать людей в плен, а потому он чувствовал себя виноватым перед всеми северянами вместе и перед тобой особенно. Как… не знаю, перед образом всего причиненного нами горя, что ли? И теперь представь, что он наизнанку выворачивается, чтобы тебя спасти, а ты на краю сознания выдаешь ему, что ненавидишь всех южан и в первую очередь его. Его! Который под угрозой казни за трусость и дезертирство не раз бросал свой меч и голыми руками дрался с человеком, только чтобы его не покалечить! Который предпочел бы умереть сам, но не убивать! Хорошая улыбка судьбы, да? А Хосок счел это искуплением. Он уже только поэтому готов был простить тебе абсолютно все. А он еще и любил. Не думай, что это как-то повлияло на мое отношение к тебе. Я привык оценивать людей по их поступкам, а не по месту рождения. Мерзавцев, знаешь ли, везде хватает. Но Хосок – я уже говорил – не стеснялся в выборе аргументов. Взявшись за что-то, обязательно доводил дело до конца. Он рассказывал, что после первого раза с зельем ты проснулся непосредственным и любопытным мальчишкой. А во второй раз – уже юношей: спокойным и умным. Поэтому Хосок и надеялся, что в третий раз ты повзрослеешь настолько, что сумеешь выбрать достойного человека, особенно если того клоуна не будет даже близко. А уж достойный человек обязательно поможет тебе справиться с твоим прошлым. – И вас не смущало, что кто-то из мужчин вашей мастерской станет жертвой моих любовных притязаний? Вы же не могли всерьез рассчитывать, что я брошусь ухаживать за милой деревенской девушкой? – Издеваешься? По сравнению со всем, что меня тогда смущало, эта проблема и проблемой-то не была! А потом… Признаюсь честно, ты меня удивил. И талантом, и тем, что действительно оказался хорошим человеком. Я относился к тебе предвзято, думал, что это просто бред Хосока, порождение его сумасшедшей любви. Но ты меня удивил… А когда ты вдруг, ни с того ни с сего, нарисовал его портрет, я понадеялся, что ты его все-таки вспомнишь… До самой «Ярмарки» надеялся… Человек, старательно склонивший голову над гончарным кругом. Конечно же, Юнги не мог его не узнать. Но вместо скупого: «Н-да», – он должен был сказать совсем другое. Тогда, возможно, не было бы и «Ярмарки». Убеждать невменяемого и обозленного на мир ребенка было безнадежной затеей. Делать это нужно было после. Ведь если бы Юнги рискнул открыть ему правду, вместо того чтобы просить не копаться в прошлом, то все могло сложиться по-другому. Тэхён пришел бы к Хосоку кратчайшим путем. Пусть к рабу, но хотя бы к живому. Но Юнги сначала презирал Тэхёна. А когда перестал презирать, просто пожалел, не смог сказать ему, что из-за него хороший человек сошел с ума и продался в рабство. Да и расписываться в собственном бессилии тоже не хотелось, ведь выкупить Хосока Юнги мог бы, только пожертвовав своей мастерской и друзьями. Они все еще отлично понимают друг друга. Юнги понимает, что ему лучше не знать того, что произошло в Городе. А Тэхён понимает, что теперь уже точно не расскажет об этом Юнги. Потому что тогда и Юнги будет виноватым: он-то был взрослым с самого начала. Какое-то время они сидят молча, потом Тэхён достает из-за пазухи перстень Чансун: – Это из-за нее вы уехали из Города, да? Юнги узнает вещицу без раздумий, кивает: – Ее увлечение рано или поздно стоило бы мне головы. – Родители попросили Джина опоить ее тем же зальем. Она долго не могла вас вспомнить. – Да? Что ж, может, для нее и к лучшему… – Она до сих пор вас любит. – Вряд ли. Так бывает, когда ты молод и глуп, но это не любовь. Взросление, протест, страсть, потребность получать желаемое – это все проходит, а по-настоящему любить можно только того, кого хорошо знаешь. Я уверен, что она охладела бы ко мне после пары месяцев совместной жизни. Ей нужен другой человек. «Взросление, протест, страсть, потребность получать желаемое…» – кажется, это больше про Тэхёна. – Вы решили за нее? – Она бы приняла неверное решение. – Почему? – Она настоящая королева. Это действительно ее, просто тогда она еще этого не понимала. – Она и сейчас не понимает? Прошло четыре года… – Не так уж и много. Если не понимает, то скоро поймет. А может уже поняла, но не хочет этого признать. Ее несбывшаяся мечта ей только мешает. – А ваша? Вы ведь мечтали помогать людям. Почему тогда не воспользовались случаем, чтобы изменить жизнь страны? У вас ведь была возможность сесть на трон. Юнги едва заметно улыбается, впервые за этот вечер. – Вот уж нет! Меня на следующий же день отправили бы в бой и убили ударом в спину. Но даже если бы и была? Для того, чтобы, как ты выразился, «сесть», достаточно задницы, она есть и у обезьяны. А для управления страной нужна голова, и голова холодная. На трон нужно не просто сесть, на него нужно взойти – осознавая, что тебя ждет, и будучи к этому готовым. Трон не место для мечтателей, потому что всеобщее счастье невозможно, и для счастья одних придется жертвовать другими. Не всем, знаешь ли, дано столь масштабно мыслить. Юнги сделал свой выбор: сквозь трудности и разочарования он дарил счастье нескольким людям, которые были этого достойны, и никого не принес в жертву. – Я тоже чуть было в вас не влюбился. Вы знали? Знали, конечно… Хосок… Неужели он на это и рассчитывал? – Скорее всего. По крайней мере, думаю, он надеялся. Что, тебе тоже это кажется дикостью? Ну да, ты просто еще не вспомнил его по-настоящему... Это была ненормальная любовь – глупая, действительно безумная, начисто лишенная здорового эгоизма. Не любовь, а какая-то собачья преданность. Как будто сами небеса доверили ему свое единственное дитя и завещали хранить его и лелеять, чтобы когда-нибудь этот священный цветок расцвел и спас весь мир своей божественной красотой! Он боролся за тебя изо всех сил, жизнь готов был отдать, но при этом всерьез считал себя недостойным даже твоей благодарности. Я уж не говорю о большем. И если бы ты вдруг соизволил обратить на него внимание, он бы… не знаю… наверное, умер бы на радостях от разрыва сердца. Уходя, он был доволен, понимаешь? Я вот до сих пор не понимаю. И тогда не понимал. Я готов был рвать и метать, а он улыбался. Уходил рабом, в никуда, даже не надеялся увидеть тебя снова, но, как последний кретин, радовался тому, что у него все получилось. – Он ведь поцеловал меня, да? Когда уходил отсюда? – напоследок спрашивает Тэхён. Просто так, чтобы окончательно себя доломать. – Обнял, поцеловал в лоб и сказал… – «Будь счастлив…» Да. «Будь счастлив. Пожалуйста, будь счастлив».