Ярмарка памяти

Юнги еще пытается убедить его остаться хотя бы до утра, но Тэхён тоже не стесняется в выборе аргументов: «Вы серьезно хотите узнать, что имел в виду Хосок, когда говорил, что будет только хуже?» Тэхён и сам этого не знает, но держать лицо перед Юнги становится почти невозможно. И пусть теперь Тэхёну некуда торопиться – ему вообще некуда и незачем ехать, – он делает вид, что торопится. И уезжает. Куда? В Город? Зачем? Вернуть лошадь? Сразу за перевалом он ненадолго останавливается, но обрыва не находит, сидит на поросшем молодой травой склоне, уставившись в темно-фиолетовое небо. Хосок не смог ничего добиться ни уговорами, ни любовью. Ради Тэхёна он отдал все, что имел, – не пожалел даже собственной свободы. А когда понял, что этого оказалось мало, – отдал и жизнь. У него и правда «все получилось»: ведь это его смерть позволила сейчас Тэхёну не искать обрыв покруче, а всего лишь тихо выть в ночное небо от того, что его любовь оказалась трижды невзаимной. Не случись этой страшной смерти, Тэхён бы не вынес горя: еще утром он и помыслить не мог о жизни без Чонгука, без их любви. И сейчас Тэхён еще любит, еще ищет оправдания Чонгуку, еще думает о том, что Чонгук вряд ли ждал его вечером у башни… Зачем ждать, если они виделись днем? И голова у него, наверное, болит. И завтра он тоже не придет к башне – так и должно быть, ведь они не договорились... И Тэхён больше не придет. Ни к башне, ни на представление… Или придет? Чтобы еще хоть раз увидеть стянутые шнурком черные волны и прекрасное лицо с легкими следами усталости и похмелья. А Чонгук снова попытается как-то оправдаться, что-то придумать. Ведь теперь у Тэхёна есть деньги, а Чонгук поумнел: в отличие от всё забывающего художника он прекрасно учился на своих ошибках. В первый раз унизил влюбленного в него сопляка и послал куда подальше, во второй понял, что им можно воспользоваться, а в третий уже делал это с умом. Он, конечно, надеялся, что Тэхён каким-то образом оказался женихом Принцессы, и был слегка разочарован. Но быстро сообразил, что и придворный художник тоже вполне неплохая добыча, – лучше, чем жалкий помощник гончара. Заставить Тэхёна поверить в великую любовь и не менее великий долг, показать себя благородным спасителем, не торопиться, не просить – и глупый мальчишка обманется сам, по собственному желанию и с великой радостью... Чонгук терпеливо ждал большого куша, ну а «мелочи» вроде пятидесяти или ста монеток – они же сами упали в руки, приятным сюрпризом, – так зачем отказываться? Никакого Джина Чонгук не искал. И не было никаких «хмырей». А были просто пьянки с бабами и друзьями. А Тэхён, как дурак, носился по притонам, и еще собирался понять этот мир, вывозиться в этой грязи… Что он вообще будет теперь делать в Городе? Напишет портрет Королевы, дорисует какую-то мерзкую чужую картину… Что нужно было Королю? Кажется, ему не хватало какого-то мертвеца… Тринадцатого… «Нарисую себя, – думает Тэхён: – Чем не мертвец? Мертвец. Уже был когда-то полутрупом, так и не надо было оживать». Тэхён нарисует мертвеца. А потом? Вернется в Деревню, чтобы всю оставшуюся жизнь прятать глаза от Юнги и лгать Чимину? Останется в Городе, чтобы шарахаться от Джина и обходить стороной ярмарку, сторожевую башню, заброшенное кладбище? Уедет на север и попытается разыскать родных, чтобы никогда не показаться им на глаза? Зачем все это и кому нужно? Фиолетовые небеса не знают. А Тэхён горько усмехается прямо им в лицо, подумав, что и сейчас хотел бы снова очнуться в каморке рядом с Чимином. Еще не вспомнив до конца всех гадостей, что с ним случились, уже хотел бы. Да, это было бы неплохо – снова все забыть. Вернуть все «неудачные покупки», спрятаться от прошлого в чудесном домике без дурных воспоминаний. Разве не он хозяин своей дурацкой ярмарки?! На этот раз можно поступить правильно, написать себе большое письмо, предостеречь от встречи с Чонгуком – по-настоящему предостеречь, честно, рассказав все… Бред… Если он все честно себе расскажет, то забвения не будет. И какой смысл тогда в зелье? Есть ли смысл просыпаться без памяти, чтобы тут же узнать, каким был кретином? Как оставить себе только самые хорошие воспоминания, чтобы не мучиться хотя бы несколько месяцев? И как при этом не потерять тот опыт, что убережет от очередного повторения жестоких ошибок? Так не бывает. И никакое зелье не поможет, Тэхён уже пробовал… Только если то… из маленькой пузатой склянки с желтыми буквами «ЯД». Утро еще борется с не желающей уступать ночью. Еще не светает, но потихоньку тают звезды, лишая неразумных путников ориентира. Тэхён садится на лошадь. Это хорошее животное: умное, покладистое и выносливое. Наверняка очень дорогое. Его нужно вернуть в конюшню… Дорога спускается с перевала вниз, петляя, ныряет в заросли вековых деревьев, и Тэхёна вновь поглощает ночная тьма. «Меня зовут Тэхён. И я с радостью бы это забыл».

***

О том, что в окрестных лесах хозяйничает шайка разбойников, Тэхён как-то слышал на ярмарке, но не придавал этому значения. И слова Юнги о возможной опасности ночных путешествий тоже не сделали его осторожнее: Чимин ведь рассказывал, как они возвращались из Города ночью, и никто на них не нападал. Но сейчас Тэхён понял, в чем разница между Юнги с Чимином и ним. Между деревенскими бедняками – и одиноким всадником в дорогом платье. Между полудохлым подобием лошади – и великолепной белой кобылой. Между гончарным кругом, мылом и жалким десятком монет – и расшитым золотом чепраком, не говоря уж о седле, которое могло стоить, как вся мастерская Юнги, и хорошо, если одна. Тэхён понял, но поздно. Разбойники выскакивают на дорогу из-за поворота – сначала впереди, потом с боков и даже сзади. Лошадь шарахается от факелов, испуганно ржет, жмется к деревьям, взвивается на дыбы. Тэхён удерживается в седле, но один из разбойников – здоровенный мужик, выше остальных чуть ли не на голову – бросается к лошади и, схватив ее за узду, вынуждает подчиниться. В панике Тэхён проигрывает борьбу за поводья, но уже через мгновение его страх теряет осмысленность, оборачивается неистовым остервенением зверя. И когда десяток рук бесцеремонно стаскивают его на землю, он отбивается от них, как полоумный. В него словно вселяется бес. Ему все равно, сколько охотников его окружило, у него уже нет цели вырваться, он просто рвет и кусает все, до чего может дотянуться. Один получает сапогом в нос и воет, схватившись за лицо, второй, бранясь, отдергивает разбитые руки, третий скрючивается после пинка по чреслам, а Тэхён уже ухитряется вырвать чью-то палку и исступленно размахивает ей, словно мечом. Его обступают со всех сторон, сужают круг – факелы, горящие глаза, ножи и рогатины. Разбойники не ожидали от «богатого господина» такого отпора, но их много, и они легко загоняют зверя в ловушку, как бы этот зверь ни огрызался. И, кажется, что выхода нет, что смерть неизбежна, но Тэхён уже понимает, что ему не нужен выход. Смерть – вот его выход. Умереть вот так – легко и быстро, в азарте схватки, не успев подумать и пойти на попятный, – это избавление, ниспосланный небесами подарок. Это счастье. Не страдать от горькой вины и неспокойной совести, не видеть лжи в любимых глазах, не думать о ненужном будущем – разве не за это нужно сражаться? И он сражается – самозабвенно, отчаянно и глупо, приводя в ужас и смятение полтора десятка обозленных мужиков, которым не дано понять, что это не они загнали зверя в угол. Зверь загнал себя сам. С диким воплем, отбросив ненужную больше палку, Тэхён кидается на человека с ножом – в слепой надежде, что нож вонзится ему прямо в сердце. Но человек с ножом отступает, а тот великан, что остановил лошадь, набрасывается на Тэхёна со спины, и огромные ручищи смыкаются на агонизирующем теле, словно челюсти капкана. Сражение останавливается. Лесные братья кольцом сбиваются вокруг них с великаном. Не все могут нормально стоять на ногах, дышать носом или смотреть двумя глазами. Но никто больше не нападает и даже не извергает в сторону Тэхёна ругательств и проклятий. Наивные дикие люди! Они приняли бешеного пса за благородного волка, безумие – за удаль, а желание сдохнуть – за храбрость и отвагу. Один из дикарей – худой, но широкоплечий паренек с кровоточащей царапиной поперек лба и глазами навыкате, словно приютившими вечное удивление, – подносит факел к лицу Тэхёна, чтобы лучше разглядеть добычу. Вытаращенные глаза сверкают отраженным огнем, белки кажутся желтыми, но ужас не в этом, а в том, что Тэхён их когда-то видел. В последней, уже абсолютно безнадежной попытке сбежать из этого мира Тэхён выкрикивает что-то оскорбительное, и великан перехватывает его тело одной рукой, а второй зажимает рот. …Прежде, чем с горы сойдет лавина, снег собирается на ней огромной белой шапкой. Прежде, чем скала упадет в море, вода тысячи лет точит ее основание. Прежде, чем люди схватятся за кинжалы, они долго копят обиды. Но всегда что-то оказывается последним: последняя снежинка, последняя капля, последнее слово. Запах гари от факела, удушье и огромные, грубые, до безумия знакомые ладони столкнули скалу в море. Ошалелое: «Тэхён?» – вылетевшее из уст лупоглазого паренька обрушило лавину воспоминаний. На миг провалившись в ад своего ночного кошмара, Тэхён возвращается оттуда четырнадцатилетним мальчишкой, на глазах у которого убивают всю его семью. Он не болен. Он северянин. Он легенда и сказка. Он тринадцатый мертвец, которого не хватает… на его же собственной картине.

***

Он одиннадцатый ребенок Северного Короля – на самом деле восьмой, но самый младший из шести братьев. Мальчишка, которому позволяют делать все, что он хочет, – а больше всего он хочет рисовать – просто потому, что уж до него-то очередь на трон не дойдет ни при каком раскладе. Пусть рисует. Пусть шляется по окрестным долинам и ночует у своих деревенских приятелей. Они любят младшего Принца за его живость, легкий нрав и хорошее воспитание и совсем не считают ребенком «не от мира сего», каким он кажется в семье просто потому, что чуть-чуть от них отличается. Чуть более мягкий и ласковый. Чуть более впечатлительный. С удовольствием играющий с младшими девочками. И до одури обожающий вишневый компот. В его голову не вбивали тонкостей дипломатии и экономики. И среди своих братьев – потенциальных королей – он, наверное, казался чуть ли не шутом. Но Бог не обделил его ни умом, ни сообразительностью, а вместо надежд на престол подарил талант художника. Тэхён прекрасно знал этикет и рисовал очень меткие карикатуры на заморских послов, но его дворцовые привычки жили лишь в стенах дворца, а за их пределами он сливался с ватагой друзей-мальчишек и становился обычным деревенским пацаном: не гордился своим происхождением, с благодарностью ел все, чем угощали, и первым скидывал одежду на берегу реки. Поэтому ни Хосок, ни Юнги и не заподозрили в нем кого-то более знатного, чем сына удачливого лавочника или хозяина пекарни – человека, который мог бы дать своему ребенку хорошее воспитание и при этом не избаловать его властью или большими деньгами. Среди северян таких семей было довольно много. Когда-то Северные и Южные Земли были одной страной, но лет двести назад один выживший из ума Король решил наделить властью сразу двух своих сыновей и отдал каждому из них по половине Королевства. Братья не слишком ладили, и, хотя Земли и не враждовали между собой, все же их пути разошлись. На Юге часто случались засухи, причем как в природе, так и в умах королей. Голодные годы и жадность до власти тормозили развитие страны. Северянам во всем повезло больше: и с дождями, и с плодородными землями, и с разумными правителями. Там навели порядок в налогах, искоренили рабство и научились не выплескивать на улицу дерьмо и помои. Нельзя сказать, что страна однозначно процветала, но нищих было немного, добрая половина детей училась в школах, а честный труд вознаграждался относительным благополучием. Возможно, эта вера в честность их и погубила, потому что ни сами люди, ни их короли не видели угрозы в зависти менее удачливого Юга. В ту злосчастную ночь, когда отец Чансун со своим войском перешел символическую, существовавшую только на картах, границу, Тэхён остался у своего друга Джиха, в ближайшей к Столице деревне, почти что пригороде. Вечером мальчишки попали под ливень, и Тэхёна нарядили в то, что было в доме, – то есть в обычную деревенскую одежду. Таким его и нашли утром солдаты-южане: перемазанным масляной краской, одним из сыновей деревенского кузнеца Сондо – громадного мужика с огромными ручищами, который сначала пытался было драться, но быстро сообразил, что спасти юного Принца гораздо важнее, чем собственную честь. Это он держал вырывающегося Тэхёна, когда их увели в Столицу и заставили смотреть на казнь. Он зажимал ему рот. Он показывал умирающему отцу, что один из его детей будет жить. Родителей, сестер и братьев – всю семью Тэхёна убили, а тела бросили на площади, народу в назидание. А потом «доблестные воины» подожгли и сам дворец, заперев в нем всех, кто имел несчастье там оказаться: гостей, учителей, прислугу... Кузнец Сондо нес Тэхёна на себе, когда их гнали на южные каменоломни. Тэхён после казни почти лишился рассудка, не разговаривал и часто бился в припадках. Он вспоминает это очень смутно, но его все время куда-то тащили и уговаривали постоять хотя бы немного, чтобы надсмотрщики-южане не добили или не разлучили с теми, кто мог как-то помочь. Их увели всех вместе – Тэхёна, Сондо, Джиха, его старшего брата и еще несколько человек из той же деревни. Конечно же, никто не выдал секрета, для их мучителей Тэхён так и остался простым деревенским юродивым. Тэхён не помнит, когда и как потерял из виду остальных, но руки кузнеца он помнит хорошо: они держали его еще раз – когда раскаленное тавро сделало из Северного Принца южного раба. Держали вынужденно, по необходимости, и снова зажимали рот, чтобы несчастный Принц не крикнул чего-нибудь такого, что могло стоить ему жизни... Кузнец и сын тоже его узнают. Костер на лесной поляне разгоняет последний утренний морок. Джиха так и не догнал в росте своего отца, а его вечно удивленные глаза стали лишь немного печальнее. Когда-то давно они заставили маленького Тэхёна изрядно помучиться с портретом. Портрет друга Тэхён повесил у себя в комнате, между двумя окнами с кружевными занавесками. А потом все это сгорело. И горит до сих пор – на его «Пожаре», переименованном Королем-убийцей в «Северное сияние». Глядя на искры костра и пытаясь сбежать от страшных воспоминаний, Тэхён прослеживает путь своей несчастной картины. Нетрудно себе представить, как был удивлен Намджун, когда из Деревни вместе с горшками к нему приехал «Пожар». Понял ли он, что изображено на картине? Безусловно. Он не воин, но достаточно наслушался королевских рассказов, а сам Северный Дворец вполне мог видеть и до войны, будучи в Столице по торговым делам или в гостях у родственников со стороны матери. Но если на друзей Тэхёна картина наводила тоску и заставляла рыдать, то Намджун – торговец до мозга костей – увидел в ней и «овощной склад»: понял, что в хозяйстве пригодится, и повесил у себя над столом – дожидаться случая. На «складе» не хватало мертвеца. По большому счету, это ничего не значило, кроме того, что Юнги приютил какого-то северянина, вместе со страданием излившего на холст и надежду своего народа. Поэтому Намджун особенно не беспокоился, материально способствовал появлению других картин (не прогадал: еще две штуки, на которых был изображен Юнги, ему тоже очень «пригодились в хозяйстве») и немало удивился, встретившись с художником. Он-то думал увидеть угрюмого увечного солдата, а увидел Тэхёна. Логика, помноженная на какое-то врожденное чутье, подсказала Намджуну, кто перед ним. Он даже намекнул Тэхёну на свою осведомленность, предложив одеть того как принца. Здорово он, наверное, поломал голову, пытаясь разгадать реакцию на его намек! Северный Принц дерзил и смеялся над ним, и по всему выходило, что он не только вольготно чувствовал себя во Дворце, но еще и предварил свое появление в Городе совершенно наглой картиной! Как будто специально предупредив мир о своем замысле! Метивший в короли Намджун почувствовал себя пешкой и растерялся: с его точки зрения – то есть, с точки зрения здравого смысла – ситуация выглядела апофеозом абсурда. Знал ли Намджун, покупая оптом бросовый «товар», что среди прочих больных мужчин затерялся Северный Принц? Конечно, нет. Если бы каким-то чудом знал, то придумал бы, как разыграть эту козырную карту. Знал ли Намджун, что было с Тэхёном после освобождения? В принципе, мог, но без подробностей. Торгаши не интересуются судьбой всяких полутрупов, а бедный Хосок явно был не из тех, кто треплет языком направо и налево. И уж точно Намджун не знал о «болезни» Тэхёна – естественно, до того, как пообщался с лекарем. Скорее всего, Намджун вообще не знал, что его бывший раб обретался у Юнги, ведь Хосок постарался оборвать все связи Тэхёна с Чонгуком – и с Городом в целом – и не стал бы никому рассказывать, куда и зачем отвел своего воспитанника. Да, у Гиены наверняка кипели мозги, пока он пытался понять, что же задумал высокородный сопляк и как так вышло, что в достижении своих целей сопляк ухитрился использовать его – будущего короля и вообще того, кто всю жизнь использовал всех сам! Жулик оказался в незавидном положении: если бы папаша-Король как-то узнал, кто такой «рисовальщик» на самом деле, Намджуна вполне могли обвинить в заговоре и лишить головы, ведь именно по его совету Северного Принца буквально силой притащили во Дворец! Да еще и Принцесса благоволила Тэхёну настолько, что любая попытка Намджуна как-то ему навредить привела бы к краху всех надежд. Поэтому сделать вид, что нарочно заманил Принца в ловушку, и красиво «сдать» его Королю на растерзание тоже было нельзя. Но будущие короли не сдаются. И Намджун рванул в атаку: в меру возможностей подлизался к Королю, шантажировал Принцессу, собрал порочащие сведения и расставил сети на Тэхёна. Только вырванное у Чансун согласие не принесло ему покоя: Северный Принц все еще мог раздуть войну за независимость. А теперь это была бы война в стране Намджуна: не просто в стране, где он жил, а в его – его собственной! – стране. Графин водки с успехом обнажил эти страхи. Так что ни с кем Намджун Тэхёна не путал. Взывая к рассудку Северного Принца, он фактически просил у него пощады – просил отступиться, просил забыть. Он просил Тэхёна забыть свою покоренную варварами родину, свою растерзанную семью, свою боль. Просил забыть жестокость и зверства Короля. Забыть о тысячах убитых в сражениях и тысячах погибших от тяжкого рабского труда, о разрушенных жизнях и уничтоженных городах, о насилии и мародерстве. Просил забыть о том, что Тэхён только что вспомнил, а еще о том, что самые страшные воспоминания Северного Принца, с которыми не справилось даже зелье лучшего королевского лекаря, выставлены против парадного входа Дворца – на потеху «победителям». Это невозможно забыть. Тэхён пытается всего лишь не вспоминать ничего больше, но и это ему не удается: воспоминания текут помимо его воли, выжигают в душе новые раны, сливаются ручейками раскаленной лавы, душат пеплом и запахом дыма... Коренастый мужик с разбитым носом приносит крупную, плохо ощипанную птицу, и ее подвешивают над огнем. Больше никого из разбойников Тэхён не вспоминает, но мужик с носом тоже признает в нем младшего Принца: этот человек не раз видел королевскую семью, потому что до войны жил в Столице. Конечно же, настоящим разбойником ни он, ни другие не были: все они сбежавшие из плена и рабства северяне. От запаха паленых перьев и подгорающего мяса Тэхёна мутит и бросает в холодный пот, он еле сидит и вымученно улыбается своим подданным. А люди не понимают, что ему плохо. Они радуются тому, что он нашелся, что он жив, и не знают, что прямо сейчас он больше всего на свете хотел бы быть мертвым. Они суетятся вокруг него, хохочут, хлопают друг друга по плечам, хвастаются полученными «в бою» фингалами. Они восторгаются храбростью их молодого Принца, не побоявшегося в одиночку сразиться с их шайкой. Они думают, что он выжил назло врагам, что тоже, как и они, сбежал из рабства. Они верят, что он пробрался во Дворец по собственному почину и с единственной, но великой целью – убить южного Короля, отомстить за своих. Они счастливы, что легенда оказалась правдой, сказка – былью. Они даруют Тэхёну право распоряжаться их судьбой. Они готовы собрать еще людей и идти за ним, куда бы он их ни повел, даже если на верную смерть – Гиена может гордиться своей прозорливостью. Они видят в нем совсем другого человека – умного, храброго, благородного, но в то же время хитрого, расчетливого и исполненного ненависти к врагу. Но Тэхён не такой. Из всего, что ему приписали, есть разве что ненависть – ненависть раздавленного горем мальчишки, который уже не может смотреть на огонь и отворачивается, чтобы не свалиться без чувств. Прошло почти пять лет. За такой срок любой переживший трагедию человек уже должен как-то выбраться из бездны своего горя. Умереть. Свихнуться. Принять потерю и уйти в монастырь. Взрастить в душе злобу и мечту о мести… Но для Тэхёна этих пяти лет как будто бы не было: для него резня на столичной площади происходит прямо сейчас. Прямо сейчас на платье Королевы хлещет кровь его младшей сестры – вчера они играли в саду в догонялки. Прямо сейчас его умирающий брат плюет алым в лицо того, кто его убил. Прямо сейчас мертвые глаза отца приказывают Тэхёну жить. Тэхён выполнил приказ отца. Он не умер. В течение двух с лишним лет рабства в нем упрямо теплилась жизнь. Потом ее поддерживал Хосок. И это, вероятно, какой-то знак. Судьба? Он думал, что его судьба – тихое счастье рядом с самым нужным человеком. Этого ему хотелось больше всего на свете, ни о чем другом он не мечтал, ничего другого не желал. Но если не сложилось? Если он выжил не для того, чтобы любить, быть любимым и счастливым, то, может, для того, чтобы совершить возмездие? Восстановить справедливость? Если и не вернуть свободу своему народу, то хотя бы убить убийцу? …Белая кобыла успокоилась и пасется в сторонке. Тэхён выдавливает из себя несколько простых вопросов и какое-то время продолжает существовать под рассказы перебивающих друг друга мужчин, слушая и не слушая одновременно. Эти люди хорошо знают мастерскую Юнги, потому что там работают их земляки. Года полтора назад Сондо даже ходил к ним, предлагал присоединиться к шайке, но те отказались. «Имеют право, – вздыхает кузнец, – они уже свое отвоевали». Сондо удалось сбежать почти сразу после войны, он разыскал Джиха и устроил побег ему и еще нескольким его собратьям по несчастью. Примерно в это же время старший сын Сондо, брат Джиха, погиб под завалом в шахте. Других деревенских они не встречали, а на Север решили вернуться только с вестью об отмщении, хотя само отмщение представляли себе очень смутно: жалкая кучка полуголодных хозяев лесной дороги грезила грандиозной ответной войной, но довольствовалась лишь редкими нападениями на богатых южан. Впрочем, встреча с Тэхёном их очень воодушевляет. Теперь у них есть вожак – самый лучший, о котором они не могли и мечтать. Сондо ходит безумно гордый: он четыре года доказывал всем, что младший Принц обязательно выживет, хотя и сам не понимал, на чем основана эта слепая вера, ведь когда их распродали по разным хозяевам, Тэхён был слаб рассудком и еле передвигал ноги, а его спина вокруг свежего клейма вздулась красным горбом. …Вино дешевое и крепкое, горьковато-кислое, оно чуть-чуть притупляет боль. Поток ужасных картин не останавливается, но вино дает Тэхёну иллюзию осмысленности происходящего. Ему и правда кажется, что на лесной поляне зарождается очаг борьбы со злом, формируется и закаляется ядро маленького, но благородного войска мстителей, что вскорости ворвется во Дворец. От мяса Тэхёну удается отказаться. Он говорит, что Юнги накормил его до отвала, а утром ему уже нужно быть во Дворце и достаточно голодным, чтобы не выдать своего ночного путешествия. В его ложь легко верят. Готовность обманываться и восторгаться его умом и предусмотрительностью напоминает Тэхёну о собственной вере в любые слова Чонгука. Интересно, насколько Чонгук сам верил в то, что говорил? Мог ли убедить себя, что любит? Или в душе кривился от отвращения каждый раз, как Тэхён лез к нему целоваться? У Тэхёна вполне получается обманываться и самому. Нет, конечно, поверить в то, что обожрался во время разговора с Юнги, было бы совсем уж безумием, но в то, что сумеет организовать нападение, Тэхён вполне верит. Он кратко описывает ситуацию во Дворце и сам поражается тому, что шансы на удачу отнюдь не равны нулю. Король устал. Ему хочется отойти от дел, которыми он и так уже почти не занимается, свалив все на нерадивых министров. Армия после войны не восстановилась: ни средств, ни повода для этого не было. Отдельные отряды – добрая половина всего, что осталось, – шарахаются по Северным провинциям, подавляя мелкие проявления недовольства. Так что в Городе солдат немного. К тому же военная верхушка будет оскорблена тем, что престол унаследует не воин, а торгаш – в их глазах человек абсолютно недостойный и бесполезный. В такой ситуации верность и преданность войска как уходящему Королю, так и Намджуну, может серьезно пошатнуться. Ну, а охрана самого Дворца годится разве что для анекдотов Инсона. Северяне встречают эти рассуждения новыми всплесками воодушевления. И от порыва немедленно нестись в Город и взять приступом оплот врага их спасает только слепая вера своему вожаку. Тэхён убеждает их, что еще рано. Надо дождаться объявления помолвки и недовольства в войсках, выбрать момент, когда старый Король передаст права новому, а новый еще не успеет делами доказать свою силу. А ведь можно еще и устроить парочку отвлекающих восстаний подальше от Города… И вот разбойничья шайка уже забывает о вине и ужине и начинает строить планы: кому ехать на север, кому – на юг, а кому – в Город. Они обсуждают, где лучше организовать мятежи, а где – побеги, как вербовать людей, как держать связь с Тэхёном... Они видят себя героями-освободителями, а голову Короля-убийцы – насаженной на шест. Тэхёна передергивает от этой картины, но воспоминания уже успевают залить глаза кровью. Его мать заставили смотреть, как одного за другим убивают ее детей. Так почему бы не пострадать и Королю?! Нет, если его людям удастся убить Короля, то пусть убивают. Пусть режут. Как свинью. Всерьез захватить власть в стране Тэхён не надеется: ему это не нужно, он все равно не сможет быть королем. Юнги верно сказал, это дано далеко не всем. Но Тэхён проложит дорогу возмездию, первым бросится на стражу, погибнет за свою семью. Ему самому уже не придется никого резать, а моральная ответственность за убийство убийц… Так ли она велика? Так ли важна для того, кто к этой минуте уже будет трупом? Так ли тяжела для того, кто уже однажды убил?

***

Лошадь отлично чует дорогу: погруженному в свои мысли Тэхёну кажется, что проходят считанные минуты, но он въезжает в Город, когда самые беспокойные хозяйки уже возвращаются с ярмарки домой со свежей зеленью и молоком. Тэхён шарахается даже от хозяек, словно отцы или братья именно этих женщин поджигали его дом и убивали сестер. Приближаясь к Дворцу, Тэхён с трудом сдерживает тошноту: если бы не необходимость, не планы мести, то он, наверное, и вовсе не сумел бы переступить через себя и въехать в эти ворота. Он мысленно просит прощения у Юнги: тот снова был прав – как в жестокости Короля, так и в том, что некоторых вещей лучше не знать. В старом конюхе со следами позавчерашней попойки на лице, принявшем у Тэхёна лошадь, тоже видится вражеский солдат. До домика Тэхён почти бежит: он боится встретить кого-то, кому нужно будет смотреть в глаза и отвечать на приветствия. Буквально в три прыжка взлетев вверх по лестнице и ворвавшись в свою комнату, он ничком падает на кровать. Главное он сделал – вернул лошадь.