Ярмарка памяти

Никто не способен выдержать столько плохого за один день и одну ночь. Смерть, вина, разочарование и страшная усталость – все это уже может раздавить человека, засыпать обломками. А на Тэхёна, помимо обломков его настоящего, падают еще и огромные камни воспоминаний. И сверху – ненависть, долг и ответственность, к которым он не готов. Он не спал почти сутки, ему требуется хотя бы небольшая передышка, но, только-только заснув, он уже просыпается с криком – от ударов кнута по спине. Спину жжет. Тэхён катается по кровати, пытается унять ненастоящую боль, убеждает себя, что мокрый не от крови, а всего лишь от пота. Немного успокоившись, сворачивается клубком и натягивает на спину покрывало в попытке спастись от пригрезившихся палачей. Закрывает глаза и видит их снова. …Вокруг люди. Позади – шумное дыхание, сбоку – локти, плечи, толпа. Толпа окружает Тэхёна со всех сторон, и только впереди ее нет. Впереди – смерть. Отец и мать смотрят, как в страшных мучениях один за другим гибнут их дети. На белом лице женщины – брызги крови ее умирающей дочери. Удары кривых ножей не приносят мгновенной смерти – девочка еще долго бьется в агонии, а солдат рукоятью ножа тычет в щеку Королевы: она должна видеть все. Это ее пытка – пережить всех своих сыновей и дочерей, чтобы через несколько минут встретиться с ними в лучшем мире. Она терпит невозможно долго, смотрит отрешенно, почти мимо, и любой, даже самый жестокий человек должен желать лишь одного – чтобы она уже сошла с ума и не понимала происходящего. Северный Король – невысокий, крепкий, с гордо поднятой головой, тоже стоит молча. Его тоже заставляют смотреть на казнь, он понимает тщетность всех усилий, но кроме семьи у него еще есть и его народ. Король не может позволить себе сойти с ума. Он держится до конца. И когда лицо заливает уже его собственная кровь, когда он медленно оседает на землю, а его голова, наполовину отрезанная от тела, заваливается вбок – тогда мертвые глаза Северного Короля смотрят прямо на последнего сына… «Дальше будет только хуже…» Он чувствует удары. Чувствует, как пересохло во рту. Чувствует, как кто-то хватает его за руку и кидает на землю. Он слышит хруст собственной кости, а кто-то бьет его уже ногами… босыми ногами… по спине, по лицу, по сломанной руке… Это бьет Чонгук, и вроде бы не его бьет, а Хосока, но боль как будто его собственная, и страшно хочется пить. В нос и рот забивается пыль, ее тянет выкашлять, Тэхён кашляет, кашляет, кашляет… Старушечий голос бубнит прямо в ухо: – Добили бы… Добили бы… Добили... Тэхёну хочется крикнуть: «Нет, не трогайте, он грамотный! В отличном состоянии!» – но получается что-то не то, что-то непонятное, просто вопль. И снова кашель, Тэхён не может остановиться, а во рту уже не пыль, а куски гнилой соломы, и выплюнуть уже нет никаких сил… – Добили бы… Добили… – Сами добивайте! Покупайте и добивайте! Это не Чонгук, это Намджун, его голос раздается откуда-то сверху – спокойный, убеждающий брать «того, что покрупнее. Ну и что, что пальцев не хватает? Вы ж его не вышивать берете...» Потом все-таки Чонгук: – Ты стоял в кандалах такой несчастный… Но Тэхён не стоит – он не может. Он лежит на повозке, на подстилке из промокшей соломы, и кандалы ему без надобности. Он захлебывается кашлем, а ветер бьет ему в лицо оторвавшимся лоскутом рубахи. Тэхён задыхается, а ткань все хлещет и хлещет его по лицу, почему-то очень сильно, и как будто не ткань, а рука. И снова голос сверху: – Верно, надо было сразу добить, чтоб не мучился, говорили мне добрые люди… Тэхён ненадолго приходит в себя – никакой соломы, никакого ветра и холода. Напротив, слишком жарко от ладони на щеке: – Что ж ты так орешь-то, черт бы тебя побрал! Хочешь, чтоб сюда весь двор сбежался? Намджун держит в руке тяжелый подсвечник. Подсвечник чуть покачивается, словно его оценивают для удара, взвешивают – годится ли? Получится ли насмерть? Лицо Намджуна приближается, становится все больше, заслоняя собой комнату, расплывается и растворяется в огне свечи… – Эй! Слышишь?.. Да что ж с тобой… Тэхён пытается заслониться от удара, но его хватают за руки и привязывают – за руки, за ноги, как будто всего привязывают… И бьют… Свист кнута, огненная боль поперек спины… еще… еще по спине, еще… с каждым ударом ниже… – Стой! Запорешь! – Хоть и запорю! Куда его еще? Работать не может… В бордель не продашь… – свист, удар, боль… – С таким-то тощим задом! – чья-то мерзкая рука на ягодице – стискивает, выкручивает до кости, словно отдирает… удар, боль, еще… еще… еще… – Никуда не годится! Только убить его! Как свинью! Раз! Раз! Как свинью… – Пей! Давай же, мальчишка! Пей, чтоб тебя… Опять голос Намджуна, вино на губах, дым, гарь… кашель… Тэхён задыхается, захлебывается. Кашляет кровавыми брызгами вина… Красные пятна бьют в глаза, пылает огонь пожара… Хочется кричать, но рот зажимают. Кричать нельзя, голова падает вправо, там огонь пожирает лицо Чонгука… – И что ж тебе бабы-то не рисовались, а? Столько бумаги на проходимца… И гореть, подлец, не хочет… Черный паленый край ползет по щеке, уничтожает глаза, лоб, подбирается ко рту… Рот открывается черной дырой и хохочет, а за ним уже второй Чонгук оборачивается к Тэхёну и тоже хохочет: – Ты что ж это, малец, удумал, что ты девчонка? Что я буду мараться о твой тощий зад? – снова рука на ягодице, снова до боли, до кости, до фонтана слез из перепуганных глаз. – Тащи свой зад куда подальше! Тэхён тащит… Тащит, тащит, тащит какой-то тяжелый мешок… Впереди бесконечная дорога, камни, чьи-то ноги… Много ног, много камней… Он больше не может… падает… Свист кнута, удар, боль… Что-то рассыпается вокруг – острые черные куски… Их нужно собрать, сложить в мешок, чтобы закрыть мешком спину… Они режут руки… Свист, удар… Ничего не получается… Удар… – Дрянь! Немочь! Непригоден… Как свинью! – Не слушайте его, он бредит! Какой-то мужчина вытирает ему лоб… мокро… мужчина знакомый, это слуга Намджуна, но почему у него в руках кружево? – Нет, нет… Зачем вы взяли занавеску? Это Хосока, верните Хосоку занавеску, я буду ее рисовать... В пелене горячки расплывается лицо Чансун, хлопает дверь: – Почему ты одна, где Джин? Девчушка с кухни снова перемазана в саже. – Он не придет. Он сказал, что если нужен именно он, то пусть художник приходит сам. А если сгодится и другой – то пусть Ваше Высочество зовет другого. – Не нужно другого… - хрипит Тэхён. - Дайте воды…

***

Он усвоил урок и услышал Джина. Узнал, что имел в виду Хосок, когда говорил, что будет только хуже. Он не справится. От этих кошмаров он спятит или умрет гораздо раньше, чем сумеет отомстить. Еще несколько дней такой горячки, и ничего не останется ни от Северного Принца, ни от придворного художника, ни даже от полутрупа-невольника по имени Тэхён, уже и так не пригодного ни к чему, кроме сгорания на костре воспоминаний. Несколько дней, может быть, недель, животного существования – и земной путь Северного Принца окончится прямо в логове врага, на пропитанном потом, или еще чем похуже, матрасе. Его прошлое чудовищно, настоящее невыносимо, а будущего у него все равно нет. Это понял Хосок, это знает Джин, теперь в полной мере осознал и Тэхён. Хосок за него боролся, продлевал его мучения, а заодно – и жизнь. Хосок безумно его любил, но и он не нашел иного выхода. Тэхёну нужно зелье. Тэхёну нужен Джин. И плевать, что Джин – такой же умник и прохвост, как и его приятель Намджун. Юнги опять прав, они работают парой: послание лекаря прямолинейно и очевидно, а Гиене будет очень с руки, если чей-то «кувшин памяти» снова опустеет. Странно, что Намджун вообще не убил Тэхёна. Мог бы. Воспользовался бы его беспомощностью – и попробуй потом разберись, своей ли смертью умер тяжелобольной художник или кто-то ему помог. Но нет, Намджун не только не прикончил своего врага, но еще и значительно уменьшил «затруднительность» его положения. Это он нашел Тэхёна, он пытался отпоить его вином, он уничтожил все следы его извращенной страсти. А потом прислал своего слугу, чтобы тот ухаживал за больным и хранил весь его бред под замком молчания. Как будто Намджун и не враг… Эта мысль не согласуется с планами Тэхёна, а потому безжалостно отбрасывается: гораздо удобнее думать, что Гиена попросту выслуживается перед Чансун. Что ж, судьба умеет неплохо иронизировать. Обоим – и Тэхёну, и Намджуну – нужно одно и то же: чтобы Тэхён еще разок потерял память. Но Намджуну это нужно, чтобы Тэхён не смог организовать мятеж, а Тэхёну как раз наоборот, чтобы смог. Инсон бы сообразил из этого неплохой анекдот. Только Тэхён больше не будет смеяться над анекдотами. Ему жизненно и смертельно необходимо еще раз все забыть. Один, самый последний раз – чтобы отомстить. Сейчас нужно думать только о врагах и о мести. Перетерпеть тошноту и удушье, пересилить слабость, сделать вид, что спит сном выздоравливающего. Ему требуется всего несколько часов: принятое решение поддержит его силы, а потом лихорадка немного отступит. Тэхён останется один и напишет себе письмо – так же, как это сделала Чансун, но лучше: это будет длинное письмо, потому что Тэхён не может позволить себе стать жертвой чьего-либо обмана. В этот раз он обманет себя сам. Он напишет письмо и пойдет к Джину. Он обязательно дойдет – ведь там его будет ждать избавление. Спасительную отраву он снова выпьет за здоровье Юнги, в благодарность за его мудрые советы. И сделает это в том пустующем сарае с пожаром на стене…

***

Намджун не тронул ни наброски Чансун, ни портреты Хосока. Но Чонгука спалил почти всего, оставил только один рисунок – самый невинный, который не давал ни малейшего повода заподозрить Тэхёна в неправильных чувствах. Просто циркач. И чистая бумага с обратной стороны. «Меня зовут Тэхён, мне девятнадцать, и я иногда теряю память. Я пишу эти строки потому, что предвижу очередной приступ. Я не сумасшедший, эти приступы – следствие тех событий, о которых я расскажу ниже. Итак, меня зовут Тэхён. Я единственный выживший наследник престола Северного Государства. Этого государства больше нет, по приказу Короля южан пять лет назад всю мою семью зверски убили, а Дворец моего отца сожгли вместе со всеми слугами и друзьями. Свидетельство – рисунок возле двери, его нарисовал я. Я уцелел случайно, после чего попал в рабство, где терпел жестокие лишения. Свидетельство – клеймо и шрамы на спине. После пережитого меня мучают постоянные кошмары, которые отступают только на время потери памяти. Если покажется, что сейчас все хорошо и так будет всегда – не верить. Не будет. Я сбежал из неволи, потому что должен отомстить за мою семью. Месяц назад я под видом художника проник во Дворец, чтобы выбрать подходящий момент для нападения. В подробности плана посвящены Сондо и Джиха – кузнец и его сын, мои старые друзья. Им можно доверять. Они придут сюда, в этот дом, на исходе июня. Возможно, меня уже ищут. Возможно, за мою голову объявлена награда. Ввиду этого: вести себя тихо; не рисовать; затаиться, в центр Города, на ярмарку и в богатые кварталы не ходить. Остерегаться: 1. Намджуна, жениха Принцессы Чансун. Умён, хитёр, предполагает возможность мятежа, попытается помешать. 2. Джина, королевского лекаря. Знает о моей болезни. Друг Короля и Намджуна. 3. Чонгука, акробата с ярмарки. Очень красив (его портрет на обороте письма), но лгун и пьяница. Знает о моей болезни, пользуется этим с целью наживы. Избегать встреч, не верить ни в коем случае!!!» На оставшемся внизу листа месте Тэхён набрасывает несколько лиц и подписывает их, чтобы ненароком не обознаться. Все. Он готов. Он покинет Дворец и вернется сюда только затем, чтобы его уничтожить. Завтра он проснется другим человеком: окончательно повзрослевшим и свободным от владения своими воспоминаниями. Он прочитает письмо, ощупает шрамы на спине, ужаснется нарисованному пожару – и в нем восстанет гордый и готовый к борьбе сын Северного Короля.

***

У него даже хватает сил обтереться мокрой тряпкой – той, что он в бреду принял за кружевную занавеску, – и умыться в лохани с давно остывшей водой. Своей деревенской одежды Тэхён не находит и медленно, с трудом одевается в чистое белье и не слишком яркое платье. Даже лучше: Северный Принц и так очнется в старой заброшенной халупе, пусть хоть одежда на нем будет соответствовать его положению. А что-нибудь попроще можно купить и по дороге. Остальные сборы не занимают много времени, никаких вещей у Тэхёна здесь нет. Он приехал сюда лишь с фарфоровой кошкой, распиской Намджуна и рисунками мужчины без лица. Фарфоровая кошка поселилась в комнате Принцессы, расписку Намджуна Тэхён сжигает на свече, как не соответствующую образу отважного беглеца, и только с рисунками Хосока случается заминка: ни сжечь их, ни бросить Тэхён не может. Он берет их с собой. Сейчас ему тяжело их осквернять, но вечером, перед тем, как принять зелье, он найдет в себе силы на еще один плохой поступок: он напишет, что это его лучший друг, который тоже погиб от руки Короля. Это будет отвратительное насилие над мертвым человеком, но Тэхён отнюдь не уверен, что без воспоминаний он легко смирится с тем, что рожден лишь для мести. Поэтому ему придется использовать несчастного Хосока, вырвать у него вклад в свою ненависть. Если шрамы на собственной спине и нарисованный пожар не покажутся Тэхёну убедительными, то лицо Хосока – спокойное и доброе, с грустной улыбкой и наполненными любовью глазами – не оставит его равнодушным. За такое лицо Тэхён захочет отомстить. И пусть Король не виноват в его смерти – в ней виноват только Тэхён, – но завтрашний Северный Принц должен быть уверен в обратном. *** Мимо Дворца, через сад и площадь Тэхён идет медленно и неуверенно, пошатываясь на ослабевших ногах, словно пьяный. Выходя из ворот, даже хватается за створку, чтобы не упасть. А на ярмарке становится еще хуже: там воняет испражнениями и протухшей рыбой, возле мясных рядов атакуют полчища жирных мух – и до продавцов разного старого барахла, у которых можно купить рабочее платье, Тэхён так и не дотягивает. Он сбегает с ярмарки через первый попавшийся выход, уверив себя в том, что вернется сюда позже, после визита к Джину, когда зелье, словно оберег, уже будет у него в руках. Он успеет, ведь до вечера еще далеко. После ярмарки шум обычной улицы кажется почти тишиной. Из окон домов доносятся негромкие голоса, большей частью женские, в тени под навесами играют дети. В такие места Тэхён и Чонгук ни разу не забредали: улица спокойная, но живая, и спрятаться от людских глаз на ней невозможно. Здесь нет ни убогих заброшенных сараев, ни бескрайних богатых садов, – лишь обычные небольшие дома горожан среднего достатка. «Наверное, на такой улице выросли Юнги с Хосоком», – думает Тэхён, невольно рассматривая окна домов: не мелькнут ли где кружевные занавески? Тэхёну нужно к реке, на запад, но улица ведет его прямо на полуденное солнце: впереди юг, позади ярмарка. Из этого капкана нужно выбираться. Тэхён сворачивает в узенький переулок, буквально протискивается между каменными стенами, выходит еще на одну такую же улицу, ищет следующий переулок, снова протискивается… и застывает на месте. На окнах дома напротив больше нет кружевных занавесок, но Тэхён узнает все остальное: дверь темного дерева, мелкую черепицу крыши, невысокий каменный забор. Тот самый дом. О нем рассказывал Юнги, о нем пытался напомнить Хосок. Он сделал Намджуна на несколько тысяч богаче. Скорее всего, Тэхён так никогда и не вспомнит, как Хосок смог дотащить его сюда холодным ноябрьским утром два с половиной года назад. Принес на руках? Нанял повозку? Или Намджун позволил ему воспользоваться своей, с гнилой соломой? Это уже неважно. Но здесь они с Хосоком прожили около года. Здесь, сидя за столом в комнате с занавесками, Хосок писал свои письма Юнги – все, кроме последнего. Отсюда глупый мальчишка, нечаянно влюбившийся в циркача, бегал на ярмарку; сюда же пришел после того, как Чонгук прогнал его, посмеявшись над его «тощим задом». Поверх забора хорошо видно дворик – в глубине растут старые яблони, а ближе к улице – несколько молоденьких вишневых деревьев. Хосок посадил их год назад, весной, после того, как продал мастерскую, потому что Тэхён, оказалось, очень любил вишневый компот. Деревца прижились и подросли, но вишен с них Тэхён с Хосоком так и не попробуют. На пороге дома появляется женщина с малышом на руках, еще двое детей – девчушки лет шести-семи – выглядывают из-за ее юбки: – Молодому господину что-то нужно? Что-то подсказать? Детские глаза сверкают опасливым любопытством, а женщина пытается поклониться ему со всем возможным почтением, и Тэхён понимает, что это из-за одежды: все-таки его платье чересчур богато. – Нет, простите… Впрочем… Вашего мужа зовут Сухо? – Да, если господин пришел к нему, я могу послать за ним девочек, он сейчас в лавке… – Нет-нет, простите, не нужно… Я только посмотрю, ладно? Я… когда-то я жил в этом доме… Здесь были кружевные занавески… – Верно. Может, господин хочет зайти в дом? Я могу угостить господина… Нет, заходить нельзя – это будет слишком тяжело. Окна распахнуты настежь, и Тэхён разглядывает переплеты рам с тонким ровным стеклом: такое окно было на его первом рисунке. После продажи своей мастерской Хосок работал в чужих, но иногда брал заказы домой – особенно трудоемкие, требующие времени и кропотливой работы. Тогда тоже было лето, и Хосок раскручивал свой круг прямо на улице, между домом и вишневыми саженцами. – …вы хотите их забрать? – Что? – Тэхён растерянно переводит взгляд на хозяйку дома. – Я сняла ваши занавески… Понимаете, они очень красивые, а девочки были еще совсем маленькими, и я побоялась, что они испортят кружево. Я думала, что повешу их снова, когда девочки подрастут… Но если вы хотите их забрать… – Нет, я не хочу… Простите... Всего вам хорошего. Тэхён уходит прочь так быстро, как только может. Одни кружевные занавески сгорели вместе с его счастливым детством, другие достанутся двум сестрам. «Детям южанина, детям врага», – должен продолжить Тэхён, но усталость и опустошение встают между ненавистью и детьми. Завтра. Детей врага он будет ненавидеть завтра. Еще пара переулков, несколько улиц, и Тэхён выходит к реке. Теперь его путь лежит вверх – идти становится тяжелее и легче одновременно: очень скоро Тэхён встретится с Джином и отдаст ему тысячу монет в обмен на спасительное забвение.