Ярмарка памяти

– Я вас ждал. Тэхён вздрагивает от голоса Джина за спиной. Джин вовсе не соткался из воздуха и даже не подкрадывался к Тэхёну – просто Тэхён сражен открывшейся ему картиной: весь огород Джина полыхает маковым цветом. Белые, розовые, красные и даже сиреневые лепестки, не боясь полуденной жары, открываются солнцу, стебли стоят стеной, резные светлые листья густым облаком окутывают землю. Если бы внутри Тэхёна еще жил художник, он не смог бы остаться равнодушным. Но для Северного Принца это маковое безумие – лишь изощренная насмешка судьбы. – Впечатляет, да? Каждый год в это время я жалею, что не умею рисовать. Всего-то цветет мак, а словно заново рождаешься, – лекарь кладет руку Тэхёну на плечо и, за компанию с цветами, с издевательской иронией делает из утверждения вопрос: – Да? Явившись сюда по «приглашению» Джина, Тэхён, прежде всего, ожидает заслуженного презрения. Возможно – упреков или взаимной неловкости, ведь они вдвоем с Джином виноваты в смерти Хосока. Но Джин явно чувствует что угодно, только не вину. И Тэхёну вдруг чудится, что неуместно красочный дурман расцвел не просто так, а по велению Джина – чтобы окончательно растоптать Тэхёна, показать ему то, чего больше никогда не увидят ни его родители, братья и сестры, ни Хосок. То, что он сам уже никогда не нарисует. Рука Джина, сначала показавшаяся Тэхёну легкой и теплой, вдруг начинает жечь и давить. Тэхён дергает плечом, пытается ее сбросить, но Джин не дает: он разворачивает Тэхёна лицом к себе и бесцеремонно переходит на «ты»: – У тебя ничего не получится. – Не получится?.. Почему? Мне заплатили, у меня есть… – Тэхён, как ребенок, спешащий доказать свою правоту, тут же лезет за пазуху и сует Джину в руки кошелек с деньгами, отсчитанными специально для него. – Вот. Тысяча монет, верно? – Тысяча? – Джин «взвешивает» кошелек в руке и в деланном удивлении вскидывает брови: – Ну что ты, какая тысяча? Зелье стоит больше. Мошенник. В душе Тэхён снова соглашается с Юнги: Джин – мошенник. Как и его дружок Намджун, он тоже виртуозно пользуется разницей между ценой и ценностью. Но сейчас Тэхёну не до справедливости. Он собирался использовать оставшиеся четыре тысячи на снаряжение своего «войска», но без зелья все равно никакого войска не будет, поэтому Тэхён не торгуется: – Хорошо, скажите, сколько еще нужно? У меня больше пяти тысяч… – Этого мало. – Мало? – сердце Тэхёна заходится в ужасе; он пытается прикрыть свое отчаяние жалкой шуткой: – Но разве постоянным покупателям не полагается скидка? Неудачно. Взгляд Джина с каждой секундой становится все более серьезным. От иронии не остается и следа: – А ты у меня ничего не покупал. Джин сильно сжимает в руке кошель с деньгами, и Тэхёну слышно, как скрипят и скребутся друг о друга золотые монетки. – Но ведь он покупал его для меня. Вы же знаете! – Тэхён прекрасно знает, что Джин знает, но сил доказывать свою правоту уже нет. Если за эту чертову отраву придется упасть на колени и облизать лекарю сапоги, то Тэхён оближет. Сегодня он еще не Северный Принц, сегодня для него хороши любые средства, ведь завтра от них не останется и воспоминаний: – Прошу вас, пожалуйста! Ради него! Он же все отдал, чтобы мне помочь! Все, что у него было! Он и сейчас бы меня понял, он и сейчас отдал бы все! Пожалуйста… – А у него… – обрывает Джин, цинично выделяя «у него», подчеркивая то, что у Тэхёна не хватило духа назвать Хосока по имени, – больше ничего нет. Но я рад, что ты понимаешь, как сильно он тебя любил. Эти слова ранят хуже кинжала – именно их и нужно забыть. Боль пронзает душу, а ноги не держат тела: Тэхён хватается за плечо Джина, почти виснет на нем, чтобы не упасть: – Пожалуйста… помогите… Лекарь стоит твердо, выдерживает вес Тэхёна, не пошатнувшись. Его лицо обращено к солнцу, но он совсем не щурится, а зеленоватые блики в его глазах темны, словно вовсе не отражают солнечного света. – Послушай меня. Я знал, что ты придешь. Я знал, зачем. И я знаю, что ты задумал. Я не колдун, просто на твоем месте я поступил бы так же... – Вы не знаете моего места! Тэхёну хочется кричать – на весь Город, так, чтобы весь чертов мак полёг от одного только крика. Но даже голос отказывает ему, делая из вопля хриплый надрывный шепот. – Представляю. Наш уважаемый Намджун любит думать, что его хитрые расспросы могут кого-то обмануть, но это не совсем так, – тут Джин допускает в голос мимолетную усмешку. – А капелька зелья правды незаметна в водке, зато делает человека еще более несдержанным на язык, нежели просто водка. Полагаю, ты тоже имел случай в этом убедиться. Так вот, повторяю еще раз: у тебя ничего не получится. С зельем или без – ты не сможешь сделать того, что задумал. Вот и все: Джин догадывается о его планах. Неужели, это конец? – Вы позовете стражу? Или убьете меня сами? – Если бы я хотел тебя убить, то убил бы уже раз десять. Напротив, я глубоко тебе сочувствую. Более того, ты мне даже симпатичен. Хосок еще давно, пока не потерял рассудок, говорил мне, что ты хороший мальчик. Конечно, в его словах можно было подозревать некоторую… хм… предвзятость, но последние недели я и сам наблюдал за тобой. И лишь укрепился в своем убеждении: ты не подлец и не убийца. – Джин разводит руками, словно в бессилии, но заканчивает довольно жестко: – У тебя ничего не выйдет. – Почему? Люди пойдут за мной, я знаю! Много людей! Тэхён в отчаянии: ему не нравится, что слова мошенника-Джина очень походят на слова Юнги, и еще больше не нравится то, что Юнги чаще всего оказывался прав. – Именно потому и не получится. Потому что ты знаешь, что за тобой пойдут люди, много людей. Они тебе поверят, а ты поведешь их на убийства и, скорее всего, на смерть. Завтра зелье убъет твои воспоминания, но оно не убьет душу. Ты проснешься, как чистый лист бумаги, но это будет белый лист, понимаешь? И никакое письмо с ужасами твоего прошлого не сможет его испачкать. Бумажные воспоминания не обратят тебя в убийцу даже одного человека, я уж не говорю о многих. Может быть, тебе не будет дорога собственная жизнь, но ты будешь думать о других, о том, что вместе с Королем неизбежно погибнет кто-то из твоих друзей. А если тебе удастся начать войну, ты вынудишь людей вновь пройти через ад. Ты ведь даже сейчас сомневаешься, да? Я вижу, что сомневаешься. А завтра не будет нестерпимой боли, ты себя не убедишь. Королевский лекарь никогда не был на месте Тэхёна, ему не представить всего пережитого кошмара. Но как он тогда ухитряется проникнуть в душу, разглядеть там сомнения, которых Тэхён не желает видеть сам? Чансун и ее несчастные братья – что будет с ними? Те девочки, в бывшем доме Хосока – порадуют ли их кружевные занавески, когда они останутся сиротами? А Сондо и Джиха? Удастся ли уцелеть тем, кто будет в первых рядах, если они готовы отдать за Принца собственные жизни? – Так вы предлагаете мне всех простить? – Нет, не простить. Не думаю, что это возможно. Есть люди, которые заслуживают смерти. Я предлагаю тебе выбрать свой путь. Ведь насилие всегда порождает насилие. Любая война, даже самая справедливая, – это смерть, дети без отцов, боль, слезы, голод. Неужели ты этого хочешь? Доверься Намджуну, он знает, что делать. Он силен, молод, и он наполовину северянин. Не мешай ему новой войной – и он справится. Да, он не воин. Но и ты тоже не воин. Вы оба не воины. Но он сможет дать людям свободу и благополучие, а ты подаришь красоту. – Я не смогу. – Сможешь, – Джин смотрит в упор, прямо в глаза. – Ты хочешь создать нового человека на пустом месте. Я понимаю, тебе не нравится старый, ты считаешь его больным, слабым, несчастным, не способным жить. Но, во-первых, создать человека на пустом месте нельзя. А во-вторых, ты уже прошел половину пути. Я знаю, что с тобой творилось всю эту неделю – ты все вспомнил. Но ты нашел в себе силы очнуться, написать письмо и прийти сюда. Тебе просто нужна достойная цель – то, ради чего ты сможешь идти дальше. – Нет, прошу вас… Я пришел сюда лишь в надежде на избавление, и если вы действительно меня понимаете… – говорить такие вещи Джину – другу Намджуна и приближенному Короля – совершенно нельзя, но Тэхёну уже все равно. Все равно, от чего умереть: от руки палача даже, пожалуй, и лучше… – У меня нет другой цели, только одна… Я должен отомстить. – Может, и должен. Но ты ведь не хочешь. – Но тогда я стану предателем. – Да. Но подумай, такая ли это большая цена? Одно предательство против многих жизней – неужели не сможешь выбрать, а? Твоя душа слишком чиста, чтобы питаться ненавистью и жаждой крови, пусть даже справедливой. Это не твоя стезя. Тебе нужна другая цель, состоящая в созидании, а не в убийстве. Ты не убийца, Тэхён... О, если бы это было так! – Я убийца! Я уже убил… Помогите мне… Ноги подкашиваются, и Тэхён падает на колени, съезжая по Джину, цепляясь за него руками. Джин не торопится его поднимать, но прижимает его голову к себе, словно голову ребенка, и гладит по волосам, почти жалеет: – И позволь узнать, кого? Потравил клопов? Или под твою лошадь угодила курица? – Я убил… Хосока. – Хосока? Да Бог с тобой, вон он, в огороде копается. Грядки пропалывает.

***

Джин все-таки помогает Тэхёну встать на ноги, и они вместе делают несколько шагов в сторону. Теперь им видна и та часть огорода, что была скрыта углом дома: там мак растет не сплошным полем, а редкими рядами, между которыми посажено что-то другое, пока не собирающееся цвести. Человека, сидящего в борозде, из-за макового цвета видно не полностью, но Тэхён узнает его без труда. Хосок. Его немного сгорбленная спина и низкий наклон головы – как когда-то над гончарным кругом. Он сидит на коленях и тянется рукой в середину грядки, но ему неудобно, потому что опереться на другую руку он не может: рука по-прежнему подвязана к телу. Если не считать этой полосы светлой ткани, охватывающей плечо и грудь, то на Хосоке больше ничего нет: штанов не видно за цветами. Интересно, вызывал ли хоть когда-нибудь у кого-нибудь такую бурю переживаний человек, мирно пропалывающий огород? – Господи… Джин… как?.. Вы спасли его… – Хороший я был бы лекарь, если бы не предусмотрел, – наигранно ворчит Джин. Он, конечно же, безмерно собой доволен. – Залить зельем колодец я, конечно же, не мог, но подменить все яды на что-нибудь более безобидное… Безумцы, как видишь, довольно предсказуемы. – Так вы его еще и вылечили, да? Он больше не безумен? – Увы, друг мой, увы... Безумие, которому он подвержен, вылечить не в моих силах. – Но он же… не такой... Хосок отрывается от грядки и расправляет плечи. Отерев запястьем пот со лба, он вглядывается вдаль: там, за грядками и каменным забором – несколько крыш и поросший редкими деревьями склон горы. Хосок не замечает тех, кто за ним наблюдает, а Тэхён очень хотел бы увидеть выражение его глаз, но не может, потому что стоит слишком далеко и сбоку, даже чуть сзади. – Не такой? Разве? По-моему, он как раз такой, какой есть. – Я не понимаю… Вы же говорите, что не излечили его, что он все еще безумен. Отчего он тогда такой тихий и спокойный? Почему он так странно смотрит? Словно кого-то ищет или ждет… Что с ним, Джин? – А вот на этот вопрос ты знаешь ответ гораздо лучше меня. Тэхён не сразу понимает смысл сказанного. И понимает, скорее, не слова Джина, а состояние Хосока: – Вы хотите сказать… что вместо яда в той склянке было… – Именно. Оно. Слова Джина – одновременно бальзам и боль. Хосок жив, но сейчас ему страшно и плохо. Если Тэхён, проснувшись после зелья, почти сразу ощутил, что рядом с ним кого-то не хватает, то что говорить о том, чья любовь привела к безумию? Такую любовь невозможно ни убить, ни обмануть. Она уже читается в ищущем взгляде Хосока и его напряженной позе. Как Чансун и Тэхён, он знает, что кого-то любил, и не может понять, кого. – Держи, это тебе. Почти что с того света, – Джин протягивает Тэхёну сложенную вдвое бумагу, и Тэхён узнает почерк Хосока. «Здравствуй, мой милый мальчик. Думаю, ты никогда не прочтешь этого письма, но мой хозяин сказал, что время у меня еще есть – может, час, а может и больше – а потратить мне его все равно не на что. Так что я напишу тебе, ведь самое важное в моей жизни было связано с тобой. Ты и есть это всё. Я встретил тебя промозглым ноябрьским утром, когда шел к своему другу, чтобы… Впрочем, как раз это теперь уже неважно, потому что тем планам не суждено было исполниться…» Тэхён отрывает взгляд от бумаги, а Хосок уже снова склоняется над грядкой и один за другим выдирает сорняки – так же, как Тэхён штамповал на горшках листья. «…За попытку тебя спасти я заплатил немало. Но я ни разу не пожалел об этом. Никогда. Если вдруг кто-то скажет тебе, что я зря так поступил, – умоляю, не верь: ты стоишь гораздо большего…» Тэхён отрывает взгляд от бумаги: ему мало только читать, ему хочется видеть Хосока каждую секунду, каждый миг радоваться тому, что он жив, тому, что к нему можно подойти, окликнуть его, дотронуться до его перепачканной в земле руки, упасть перед ним на колени. «…Те дни, пусть и немногие, когда ты был веселым и счастливым, стоят всего, что я отдал. И для меня не было в жизни человека важнее тебя...» Тэхён отрывает взгляд от бумаги и поражается пленительному великолепию макового поля: теперь он готов рисовать его во всем безумии красок, потому что в этом поле есть человек – уставший, одинокий и немного потерянный, но живой. «…Жаль только, что я так и не помог тебе, и за это я в последний раз прошу у тебя прощения. Мне лишь остается уповать на то, что ты уже достаточно взрослый и сам сможешь сделать правильный выбор. Пожалуйста, будь счастлив». Тэхён отрывает взгляд от бумаги: он готов целовать Джину руки – за то, что тот не дал ему этого письма несколькими минутами раньше. Если бы Тэхён читал его, будучи уверенным в смерти Хосока, он бы просто не вынес. Джин задумчиво жует какую-то травинку: – Признаюсь честно, я боялся, что он все равно умрет. Ведь он думал, что умирает. Верил в это. А вера для такого человека может быть сильнее жизни. Слава Богу, обошлось… – замусоленная травинка падает на землю. – Удивительно трудолюбивый человек. Не может без работы. В моем доме еще никогда не было такой чистоты, а в огороде – порядка… Хосок тянется за сорняком и не удерживает равновесия – падает вперед, успевая только опереться на локоть. Тэхён дергается с места: он готов бежать через грядки, чтобы помочь подняться, но Джин хватает его за рукав и шипит: – Куда?! Ты что же – хочешь снова заставить его страдать? – Страдать? – в недоумении и ужасе Тэхён таращится на Джина. – А разве нет? Разве ты не знаешь, что будет, когда он тебя увидит? А ты потом пойдешь на Короля и либо сядешь на кол, либо будешь заколот… хм… в какое-нибудь другое место... – Нет! – Тэхён даже не понимает, о чем речь. Куда он должен пойти? На какого Короля? На какой кол? О чем вообще толкует Джин?! Никогда! Никогда Тэхён не станет причиной новых страданий Хосока! – Нет, он больше не будет страдать! – Да? И как же ты собираешься этого добиться? Скептически приподнятая бровь лекаря и его ленивые поигрывания кошельком с тысячей монет обрушивают на Тэхёна мерзкую действительность: Хосок – раб. Собственность Джина, доставшаяся ему за «сущую горсточку», но от этого не перестающая быть собственностью. И лекарь вправе сделать с Хосоком все, что угодно: оставить при себе, убить, продать... Или отказать покупателю... – Ч-что вы за него хотите? Сколько? – А что ты готов отдать? – Всё. Если пяти тысяч мало, я… Джин, только скажите… Внутренности сжимаются холодным комом: Джин не продаст. Он прекрасно понимает разницу между ценой и ценностью, и цену сейчас заломит такую, что Тэхёну не собрать и за сотню лет, даже если он будет изо дня в день писать портреты королей и принцесс. – Жизнь. – Жизнь? Мою? Вы… хотите, чтобы я умер? Сам? Вы хотите моей смерти, но не хотите марать об меня руки, да? Ну, конечно. Он стоит на пути Намджуна, его нужно убрать. А двум мошенникам собственная совесть кажется слишком нежной, чтобы отягощать ее убийством. «Шантаж – это ведь не так уж и грешно, да, господин королевский лекарь, будущий первый министр, или куда ты там метишь? Плевать!» Плевать. – Если это ваше условие, то я согласен. Только обещайте мне, что после моей смерти сделаете его счастливым! – Ну, ты и идиот, – вздыхает Джин и брезгливо морщится, словно разговаривает с глупым ребенком: – Как я, по-твоему, смогу сделать его счастливым? Это должен сделать ты. Умереть – это проще простого. Нет, друг мой. Чтобы избавить его от страданий, тебе придется жить. И вся твоя жизнь будет принадлежать ему. Вся. Без остатка. Иначе не стоит и начинать. И, как ты понимаешь, хотя бы один из вас двоих должен остаться в трезвой памяти. Тэхён еще не успел об этом подумать, но Джин прав. И это будет самым страшным или даже невозможным. Ради Хосока Тэхён уберется с дороги Намджуна и откажется от мести, которая еще утром казалась единственной целью. Ради Хосока Тэхён готов умереть. Но Джин прав: умерев, нельзя сделать человека счастливее – Тэхён испытал это на себе. Вот только Хосок, когда пошел этим путем, был хотя бы безумен. А Тэхён? Что послужит оправданием ему? Его прошлое? То, что он не может справиться с пережитым? А ради Хосока – сможет? Справится? Ведь рядом с ним будет тот самый Человек, которого ему не хватало… – Я попробую... Ради него – я попробую жить. Если вы позволите мне быть рядом с ним – я буду. Я отдам ему свою жизнь и буду с ним до конца… – До какого еще конца? – резко перебивает его Джин: он кажется по-настоящему удивленным. – Я не знаю… Ведь пройдет год или полтора – и он все вспомнит. Вспомнит, сколько горя я ему причинил. – Вспомнит. И что? Для него быть счастливым – значит быть с тобой и видеть счастливым тебя. А год – это не так уж и мало. Человека, который рад обманываться, можно убедить и за более короткий срок. Это Тэхён тоже знает… – Я не хочу его обманывать. – Значит, тебе придется… – Что? Все ему рассказать? Джин, будто задумавшись, смотрит на маковое поле и чуть пожимает плечами: – …стать счастливым.