Синтропия

Сознание возвращается кусками — оторванными, отгрызенными у сна. Он снова нёс тело, завёрнутое в одеяло. В одеяло, которым он укрыт сейчас. — Он… Кейджи, — голос. Чей-то голос. Куроо пытается вспомнить, чей. — Он ведь не в себе. — Мне плевать. — Не знаю, это… Это неправильно. — А то, что он… Он оставил… Это правильно? Господи. — Я не могу. — Вы говорили, что мы найдём его, Бокуто-сан. Мы нашли. — Прости, я… Я не могу. Шаги. Дверь. Тишина. Куроо кутается в запах гари. Холодно. Как же холодно. Кенма был здесь, он лежал с ним, Тецуро помнит, он помнит, как обнимал его во сне. Его больше нет, они забрали его, они… Мир тускнеет, тихий и больной. Куроо сдаётся ему.

***

В следующий раз, когда Тецуро открывает глаза, ему больно. Боль расползается по телу вместе со вздохом, доходит до пика, заставляя в глазах потемнеть, а потом спадает с выдохом. Куроо с трудом поднимается на койке, железная сетка мерзко скрипит. Что-то сдавливает грудь, и Тецуро смотрит вниз. Он перетянут бинтами, пропахшими лекарствами и потом. Он чувствует себя… ясно. Слишком ясно, будто ветер безжалостно смахнул облака, оставив его под испепеляющим солнцем. Хочется пить. Хочется уронить своё тело в ледяную воду, к медузам. Хочется вернуться, куда-то вернуться, но он не знает, куда. — Очнулся, — говорит Акааши. Он сидит за столом на кухне, которая служит и прихожей, и коридором, и спальней. У него в руках пистолет, но он держит его на коленях, будто больше не видит в Куроо угрозы. — Где второй? — спрашивает Тецуро. Голова раскалывается, мир плывёт, но из последних сил. Акааши Кейджи не отвечает. Куроо пытается сосредоточить на нём взгляд, а когда получается, то не понимает, как вообще узнал в нём телохранителя Кенмы. Всегда собранного, опрятного, строгого. Сейчас он похож на расфокусированную, набросочную версию себя самого. Волосы в беспорядке, под глазами синяки, рубашка помята, плечи сгорблены. — Он уехал? Вместе с Кенмой? От звука его имени Акааши вздрагивает — всем телом, как от удара, как от шрапнели, как от взрывной волны. Его взгляд вспыхивает сердцевиной огня — безжалостной, беспощадной. — Не смей, — произносит он. Куроо сбрасывает с себя одеяло из отеля — перемазанное сажей, прогоревшее, обугленное по краям. Оно… Оно всегда было таким?.. — Он приказал меня убить, да? — спрашивает Тецуро, усмехаясь. От резкого выдоха спину сводит болью. — Тогда зачем ты перевязал меня? Чтобы я был в сознании? Чтобы что? Грудь Акааши вздымается неровно, рвано, словно он с трудом сдерживает свои лёгкие от того, чтобы не разорваться к чертям прямо в груди. Он смотрит на Куроо пристально, не отрывая взгляда. — Где Кенма? — спрашивает Куроо. Он не знает, почему сейчас это важно. Почему — именно это. Когда он здесь, наедине с человеком, который наверняка собирается его убить, почему ему так важно знать, где он. Где он, где он, где… — Где Кенма? — переспрашивает Акааши. Он встаёт медленно, словно не доверяет своим ногам. — Где Кенма? — с нажимом повторяет он. — Явно не там, где ты его оставил. Куроо ведёт головой. Нет. Он закрывает глаза, вдавливает их пальцами, пока боль не становится невыносимой, а яркие пятна не начинают взрываться в ядовитой темноте. — На асфальте у парковки, словно он какая-то… — Заткнись, — рычит Куроо. Заткнись, заткнись, ЗАТКНИСЬ! — Надо было убить тебя. В ту же секунду, как ты подошёл к нему в клубе. Нет. Это ложь. Это полный бред. — Где он? Я должен его увидеть. — Да что с тобой такое?! — Акааши бьёт его по лицу, и Куроо валится на пол, ударяясь о край кровати. В глазах светлеет сверхновой, сверхъядерной, и он вдыхает пыль, хватает ртом грязный воздух, соскребает себя с досок, чтобы снова встать. — Приди в себя! Он в себе. Он в себе. Он заперт тут, как в газовой камере, как в автоклаве, как в кухонном… Кухонном… — Я приехал с ним сюда. Он был здесь. — Кто? — Заткнись, заткнись… Зачем он говорит с ним? Зачем он тут? Где Кенма? Куроо делает шаг, и Акааши Кейджи наставляет на него пистолет, как на разъярённое одичавшее животное. — Не подходи. Тецуро не слушается. Ещё шаг, ещё — Акааши упирается спиной в дверь. Куроо кладёт ладонь на ствол его пистолета. Держится за него, наваливаясь весом, пока его отяжелевшее, непослушное тело не валится на колени. Акааши стряхивает его упавшую руку со своего ботинка. Целится в него, но медлит. Куроо смотрит в потолок. Безграничный, необъятный — он похож на поле, вспаханное плодородное поле. Если засеять его пулями весной, что пожнёшь осенью? Как переживёшь зиму? — Не надо, — выдыхает он. — Не надо… Акааши Кейджи не опускает пистолет, но перехватывает его с тревогой, которая Куроо неясна. Которая от Куроо бесконечно далека. Неужели он подумал, что Тецуро обращается к нему?.. Не надо. Не надо. Не надо. Он уговаривает не пулю, он умоляет о другом, он умоляет другое… Его сон, где он выносит из отеля мёртвое тело. Вопрос продавца: «У вас всё в порядке?», когда Куроо заказал два стакана кофе. Его странный взгляд, когда он уточнил у Кенмы, что он будет есть. То, как Кенма пошёл с ним в душ. «Можешь глянуть на мою спину?» «Ничего там нет». Как включил аудиокнигу. «Научный подход к поведению ходячих мертвецов». Иронично, а? «Мы ещё живы». «Как скажешь». Как он угадал кнопку аварийки с первой попытки. «Оно принадлежит мне?» Да. «Оно живое?» Нет. «Это слон, я угадал?» Молчание, молчание, молчание. То, как в тибетской гостинице владелец выделил им одну комнату — сразу, не спросив. Как там была лишь одна узкая кровать. Как Кенма отказался выключать свет. Как пульсировало его сердце там, где воспалилась рана на спине Куроо. Как он не мог рассказать ничего о своей матери, потому что и Куроо не мог. Тот же сон. Запах гари в постели. «Я кладу в свой рюкзак пистолет». «Это тоже игра, ты её точно знаешь». Ты играл в неё в детстве. Всё, что они сложили в рюкзак. Всё, что оставили нетронутым. «Поможешь дотащить вещи?» Нет. Как он упал на кровать. Как он остался лежать. Разговор с ним. С мамой. Он уже знал всё. Как его мозг, сваренный в кипящей лихорадке, перестал отличать реальность от болезни или… Наконец различил. — Это был не сон. — Что? — Я вынес его тело в одеяле. Из отеля. Это был не сон. — Ты оставил его там. Оставил его лежать на парковке отеля, будто мешок с мусором. Будто он… — голос Акааши Кейджи обрывается так резко, что Куроо думает: может, он в него выстрелил. Может, всё кончено. — Он мёртв? Он знает. Уже знает, но надо… Надо услышать. — Отравление угарным газом. Сказали, что это было… Спокойно. Спокойно. Куроо кивает. — Я видел его, знаешь, — выдыхает он. — Мы ехали сюда вместе. Он говорил со мной. Акааши не отвечает ему. В этом вся разница. Кенма с ним говорил. В этом вся разница. Она всё же есть, да? Между полем и потолком. Между пытками и любовью. Между прицелом на груди и выстрелом в голову. — Ты убьёшь меня? — Я не знаю, что мне делать. Куроо усмехается. — Он бы хотел, чтобы ты убил меня. У него самого не получилось. Тецуро закрывает глаза. Становится тихо. Тихо-тихо и очень спокойно. Он лежит долго. Слишком долго, чтобы можно было измерить время минутами или часами. Может, жуками-могильщиками бы и вышло, но здесь их нет, они не закопают его под сгоревшим деревом, и археологи не найдут его кости, не отполируют их кислотой ли, щёлочью ли, не отнесут их в музей — ни искусства, ни пыток. Он будет лежать здесь, лишённый смысла, и дальше. Когда Акааши Кейджи, безмолвно опустив пистолет, уйдёт, оставив дверь открытой. Когда машина его, хрустнув ветками под колёсами, зашуршит по горной дороге. Когда она отвезёт его домой, потому что у него всё ещё есть дом, у него всё ещё есть жизнь в запасе, пусть и последняя. Куроо будет лежать здесь и думать о том, что вся разница между алмазом и углём заключается в неподъёмном давлении и невыносимой температуре. Что вся разница между явью и бредом заключается абсолютно в том же. Что Акааши Кейджи мог сжалиться над ним, но оставил в живых. И что жизнь эта будет долгой. Такой долгой, что это даже смешно. И Куроо смеётся.