Синтропия

Он просыпается от кошмара — того же, что и в машине, в поле. Огонь, одеяло, обугленные кости. Куроо шарит руками по простыням в предрассветной тьме, но там пусто, пусто, где он? Где Кенма? Когда он ушёл? Как далеко он успел?.. — Совесть ищешь? — доносится из угла. Тецуро вздрагивает, поворачивается, с облегчением утыкается взглядом в сгорбленный силуэт у двери. Кенма сидит, поджав в груди колени, и сверлит его уставшим взглядом. Он вообще спал? — Там нет, я проверил, — хмыкает он. — Проебал, получается. — Проебал, — хрипло подтверждает Куроо. И снова, уже на автомате: одеться, позавтракать, завести машину. Приходится сделать крюк, чтобы заехать на заправку — следующая им уже не встретится. Вчера они въехали в Тибет, но сегодня им предстоит узнать его по-настоящему. Солнце встаёт над мрачными горами, песчаными, пыльными. Дорога становится всё уже и извилистее, петляет серпантином по пустынным склонам. Всё реже им встречаются на пути машины, всё чаще — навьюченные яки, нагруженные мопеды. Вскоре пропадают и они. — Долго ещё? — спрашивает Кенма, ковыряясь в его телефоне. Связи давно нет, и двигаться по карте приходится по старинке. — Пара часов, наверное, — отвечает Куроо. Точнее сказать трудно. Им осталось километров семьдесят, но по таким дорогам… Кто знает, сколько это займёт? — Я никогда там не был. — Куда мы вообще едем? — Дом в горах. Даже, скорее, хижина, — он щурится от распалившегося солнца, от которого не спасает даже козырёк машины. — Купил пять лет назад на всякий случай. — И как тебе случай? Довольно всякий? — подначивает Кенма. — Самый всякий из всех, — усмехается Тецуро. — И что мы будем там делать? Охотиться на белок, коротать зиму у печи, играть в крестики-нолики птичьими костями? — Именно так и в обратном порядке тоже, — Куроо замедляет ход перед крутым поворотом. Камни кряхтят под колёсами, срываясь в обрыв. — Не знаю, — он разминает спину, которую всё больше и больше сводит глубокой, жаркой болью. — Жить. — Вау, — без особого выражения тянет Кенма. — План столетия. — Слушай, — Куроо вздыхает, и воздух, расправив лёгкие, жжёт его позвоночник. Эта «царапина» на его спине начинает всерьёз его беспокоить, но он разберётся с ней по приезде. — Я понимаю, что это не идеально… — Думаешь? — Прикинь, — огрызается он, тут же морщась от собственной вспышки гнева. Спокойно. Спокойнее. Хотя бы чуть-чуть, ещё немного… — Но пока так. Надо перегруппироваться, обдумать следующие действия. Там по крайней мере мы будем в безопасности. Решим, что делать. — Я не буду рубить дрова и варить тебе заячьи похлёбки, — предупреждает Кенма. — Ну и отлично, я не фанат зайчатины. И дров, — после паузы добавляет он. Разговор кажется ему законченным: Кенма отворачивается к окну. Поэтому, когда он вдруг говорит — так, словно отвечает на предыдущую реплику, — Куроо теряется. — Я кладу в свой рюкзак пистолет. — Что? — Это тоже игра, ты её точно знаешь. Куроо хмурится, пытаясь припомнить правила. Что-то всплывает в глубине. Каникулы. Дед ждёт в гости. Ауди, пропахшая табаком и перцем — мамины духи. Она за рулём, Кохэко рядом, перебирает кубик Рубика, который забрала у Тэцу. «Она не отдает мне мой кубик! Мам!» «Хватит ссориться, м? Давайте лучше поиграем. Слушайте внимательно. Я кладу в свой рюкзак…» Куроо смаргивает пелену с глаз, горячим и влажным обжигает щёки. Пахнет гарью, гарью, гарью и… — Я кладу в свой рюкзак пистолет и банку имбиря, — говорит он, сглатывая. — Я кладу в свой рюкзак пистолет, банку имбиря и ментоловые сигареты. «Хоуп». Как алмаз. Как надежда. Как сгоревшая в луже водки пачка. — Я кладу в свой рюкзак пистолет, банку имбиря, ментоловые сигареты и «Голубя с зелёным горошком» Пикассо. — Я кладу в свой рюкзак пистолет, банку имбиря, ментоловые сигареты, «Голубя» Пикассо и семнадцать укусов. — Я кладу в свой рюкзак пистолет, банку имбиря, ментоловые сигареты, «Голубя с зелёным горошком» Пикассо, семнадцать укусов и чёрный Аполло. — Я кладу в свой рюкзак пистолет, банку имбиря, ментоловые сигареты, «Голубя с зелёным горошком» Пикассо, семнадцать укусов, чёрный Аполло и парашют. Куроо хмыкает, смеётся, всхлипывает. Продолжает складывать вещи в рюкзак. Он получается увесистым, неподъёмным. Они складывают в него дыбу, мёртвых черепах, бассейн с медузами, фальшивый алмаз, настоящий алмаз, пять тузов, яхту и шлюпку, пять тел, Гонконг, жирных карпов, свободу, колесо обозрения, слона, вибратор, контейнер со склада, вопросы без ответа, пожар, четыре года слежки, поле ямса, обезглавленную оперную певицу, курицу гунбао, тибетский монастырь, энтропию и «Энтропию». Когда они заканчивают паковаться, Куроо понимает, что наконец довёл машину до пункта назначения. Дом небольшой и тихий. Тихий, тихий, тихий. На треть в горах, на треть в лесу, на треть нигде. Он не построен, но свален из камней и деревьев, упавших в лесу без звука, а значит, может, и вовсе не упавших. Он уродлив и угрюм, но в нём никогда не звучали их имена, а значит, в нём будет покой. Куроо открывает багажник. Перед глазами плывёт, и приходится опереться на крышку, переждать, пока боль в спине перестанет бить ключом — гаечным, по хребту. — Поможешь дотащить вещи? — просит он. — Нет, — отвечает Кенма и садится на полусгнившее бревно неподалёку у крыльца. Рядом с ним земля выжжена аккуратным, но заброшенным кострищем. Когда-то кто-то здесь готовил, или просто грелся, или рассказывал истории — самые страшные истории в самый тёмный час перед рассветом. По одной, шатаясь и тяжело дыша, Куроо перетаскивает сумки к крыльцу — в них мало вещей, но по его лбу струится пот, будто это в них они сложили всё, что смогли вспомнить, и набили доверху тем, что вспоминать отказались. С трудом он открывает замок, вваливается в непрогретый дом, забывший, каково это — ждать хозяев. Здесь только одна комната, матраса на койке нет — лишь сетка, ржавая и вогнутая. Куроо валится на неё, облизывая пересохшие губы. Ему жарко. Ему холодно. Ему больно. — Кенма, — зовёт он, сжимая скрипящий металл: железная сетка впивается в пальцы. Ему хочется пить, но, кажется, если он сделает глоток — его вывернет наизнанку. — Кенма… — Я здесь, — слышится над ухом. Что-то падает ему на плечи — холодное, пропахшее гарью. Одеяло из отеля. — Я здесь, Тецу. — Мам… — узнаёт её голос Куроо. — Мам, я так устал… — Я знаю, милый. Всё в порядке. Всё в порядке. — Мне кажется, я… — Тш-ш-ш. Не нужно. Правда же, не нужно. — Ты не… — Всё дело в разнице, Тецуро, — говорит Кенма. — Её нет, понимаешь? Нет, нет, нет… Останься. Останься здесь. Пожалуйста, не бросай меня. — Всё дело в том, — говорит Кенма, — что ни одна система не способна подолгу оставаться в состоянии хаоса. Как раны ищут исцеления, как развороченная земля срастается, заживая, как сходятся швы и реки возвращаются в океаны, так и мир стремится себя упорядочить. — Кажется… Кажется, это зовётся синтропией. — Нет, Тецу. Синтропия — это несколько болезней, развивающихся одновременно. Ты болен, тебе надо поспать. Это не я. Это мир, мир болен, а я просто… Просто пытаюсь… — Я вижу то, чего ты не видишь. — Что?.. — Спи, Тецуро. Я не хочу спать, я проспал сутки, нет, больше, сколько сейчас времени, какой сейчас день, где… — Тецуро. — Куроо Тецуро. — Проснись. Куроо открывает глаза и видит Акааши Кейджи, наставившего на него пистолет.