ПРОПАВШИЕ

      — Фанни будет отмечать день рождения в субботу? — спросил Рольф, проходя мимо полок с радиоуправляемыми моделями.       — Да. И она уже ждёт тебя, — ответила Камилла. — Приедешь?       — Конечно, — он взял коробку катером. — Как раз выбираю ей пони.       — Тогда до встречи…       — Постой, хотел спросить тебя кое о чём.       — Сиреневый, Рольф. С белыми крыльями.       — Нет, не об этом. Ты всё ещё работаешь в психушке?       — Ты хочешь поругаться? — голос её стал категоричным.       — Прости, нет. Просто… Мне нужно узнать некоторые подробности о триггерах.       Возможно, у них в самом деле была бы идеальная семья — какой у него, выросшего в приёмной семье, не было. Камилла — заботливая мать, чуткий психотерапевт, Рольф — любящий отец, страж закона. Если бы не одно но: они слишком старались. Она — быть заботливой матерью и чутким психотерапевтом, а он — любящим отцом и стражем закона. Рано или поздно коса всё равно нашла бы на камень. Нельзя усидеть на двух стульях одной задницей. Тем более если стулья в разных местах. И возможно, развод оказался для их семьи самым удачным решением. По крайней мере, как бы это ни было странно, они с Камиллой стали даже ближе.       И сейчас поделиться тем, что творилось в его голове, захотелось именно с ней: Камилла знала, как навести порядок в мыслях.       А мысли роились самые идиотские. Это вполне стандартное дело в свете последнего разговора с фру Венгровер вдруг обрело совершенно неожиданный поворот. Рольф обязательно погиенил бы от души, столкнись с подобным кто из коллег в убойном отделе, а вот столкнуться самому — хоть вой. Бессердечные факты также говорили о вполне реальном положении вещей — против науки не попрёшь. Впрочем, Рольф не исключал и вероятность ошибки — уже по профессиональной привычке.       Рольф вернулся в дом из сада, где продолжала резвиться толпа детворы, и пытался выбраться из плюшевого кигуруми, дёргая заевшую молнию.       — То, что ты спросил тогда по телефону… — начала Камилла, подойдя к нему. — Относится к какому-то твоему делу? Боже, дай сюда…       Рольф чертыхнулся и позволил ей помочь. Камилла ловко выцепила из бегунка подкладку и легко расстегнула молнию. Что б он без неё делал?       Наверное, сейчас его взгляд был слишком восторженным — Камилла смущённо отвернулась и отошла к столу с рассыпанными конфетами. Да ну?.. Неужели она покраснела? С одной стороны это радовало — значит, не такой уж он и гондон. С другой — это плохо. Ведь спустя столько лет она так и не устроила личную жизнь. Может быть, он для неё тоже «триггер»?..       — Не совсем, — Рольф наконец выбрался из кигуруми, бросил его на диван и полез в холодильник за пивом.       — Помнишь Мерете?       — Рольф, — лицо Камиллы приняло страдальческое выражение. — Ты всё ещё?..       — Нет-нет. Я уже давно не возвращался к тому делу. Да и это бессмысленно: единственный свидетель сдох от алкоголизма девять лет назад. Мне просто стало интересно, как это работает.       Камилла вопросительно посмотрела на него.       — Ну… Когда она в клинике, то её быстро приводят в себя.       — Это нормально, там с ней работали профессионалы и она находится в другой среде.       — Да, это ясно. Но Юрген давно продал тот дом, они переехали, изменилось почти всё.       Она пожала плечами и уставилась в окно, за которым со звонкими криками мелькали девчонки и мальчишки.       — А Юрген? — вдруг спросила она.       — Юрген тоже изменился. При ней он даже «жопа» не скажет — лишь бы не спровоцировать чего.       — Так может, дело не только в словах? А в нём самом?       Этот вариант, конечно же, Рольф рассматривал не раз. Он даже говорил об этом Юргену. Ведь тогда он работал в полиции, рисковал собой, даже пару раз был задет в перестрелках при задержании — это могло добавить Мерете переживаний и стресса. Но и когда он ушёл, если так можно выразиться, её состояние не стало лучше. Проклятье, это тупик во всех отношениях, как ни подступайся!       — Не знаю. А что насчёт… Насчёт здорового человека?       Камилла приподняла брови, очевидно, не очень понимая, что Рольф имел в виду.       — Если девушка не переживала насилия — физического или эмоционального…       — Ты не хуже меня знаешь, — улыбнулась она, — что ломать могут не только избиения, изнасилования и унижения.       Она никогда не простит ему фотографий с места убийства, которые он притащил домой для работы и на которые наткнулись девчонки — после этого они полгода не могли нормально уснуть. Он сам себе, если уж на чистоту, этого не мог простить. Но оправдываться он не собирался: сейчас это уже никому не нужно.       — Её могло задеть что угодно: развод родителей…       — Её отец женился через полтора года после смерти матери.       — И это тоже. Как и сама смерть матери. Разрыв отношений…       Камилла словно разложила историю болезни по полочкам. Сага потеряла мать, можно сказать, что и отца тоже. Расмуссен, как и сама Сага, говорил о её разрывах с парнем. Нильс, наконец, упомянул про кремацию человека, который был всей её семьёй, — бабушки. Кражу чьего праха Сага даже оплатила, по словам её дружка-бомжа, чтобы вывезти и захоронить в Исландии. Но то, что Рольф узнал от Инге, придавало всей этой истории абсолютно фантастический, если не шизанутый оттенок.       — У тебя были пациенты… с… перемещениями?       — Что, прости?       И сейчас он понял, как по идиотски будет выглядеть разговор. Ещё более по идиотски, чем запрос в Гугле. Она будет смеяться, это точно. Но слов назад не затолкать, к тому же, вдруг она сможет помочь обратить внимание на нечто действительно важное?       — Такие, кто говорил бы, что видел короля Кристиана или Наполеона?       — Кто бы «попадал в прошлое»?       — Да. Типа того.       — Таких немало в каждой клинике, — она пожала плечами. — Несколько лет назад я наблюдала женщину лет сорока, которая говорила, что была свидетелем бомбардировки Копенгагена английским флотом. Даже весьма красочно описывала события. Хоть книгу пиши.       — Просто описывала — и всё?       — А что ещё она должна была делать?       — Не знаю, может… она странно одевалась или… у неё были какие-то вещи тех лет.       — Может, были, когда её забирали в лечебницу, но передо мной она предстала уже в больничной одежде. И ты знаешь, что у нас есть особые указания насчёт разрешения иметь некоторые личные вещи. Со шпагой или бомбардой её бы навряд ли госпитализировали. Странно, что тебя вдруг заинтересовало такое. Столкнулся с путешественником во времени? — безобидно рассмеялась она. — Можешь дать мои контакты его родственникам…       Рольф и сам посмеялся. Больше для вида, конечно, иначе Камилла посчитает, что ему в срочном порядке требуется лечение — либо что он взялся за старое, что в некоторой степени имело место. Но лишь пару раз. Три, ладно. Четвёртый — этим утром: не ехать же к младшей дочери на день рождения как подыхающая псина.       — Нет, не сталкивался, чтоб думать всерьёз. По крайней мере для такого нужны веские основания. А с такими деб… пациентами всегда всё кристально ясно: достаточно просто проследить их деятельность.       — Как у тебя всё просто. Иной раз именно пустоты в их жизни наводят таких, как мы, на мысли о том, а действительно ли они… больны?       — Что ты имеешь в виду?       Камилла заикнулась было о чём-то, но тут же отмахнулась:       — Да так, не обращай внимания.       — Нет-нет, продолжай. Мне интересно.       — Ты будешь смеяться.       — Обещаю, — Рольф отставил пиво в сторону и приобнял Камиллу за плечи. — Даже в мыслях не допущу.       Она неуклюже выбралась из его объятий, отошла к столу и принялась бессмысленно сгребать конфеты в кучу.       — Та женщина не показалась мне больной, — всё же заговорила Камилла. — Она не кидалась на людей, не вела себя агрессивно — она просто была сломлена. По её словам, она была проституткой в Копенгагене. И как-то раз наткнулась на плохого клиента: после «работы» он пытался её утопить. И она даже… утонула. Якобы. А выбралась из воды уже в девятнадцатом столетии. Там она прожила несколько лет. Не помню всех подробностей, но в годы её отсутствия в нашем времени её искал брат. Искали с полицией и нигде не могли найти. А потом, в момент той бомбардировки, она снова оказалась в воде и всплыла в наши дни.       Рольф обещал не смеяться. И обещание сдержал. Более того: то, с какой серьёзностью говорила Камилла — убежденный скептик и атеист — не могло не произвести впечатления. В её устах фантастика обрела вполне реальные очертания.       — Понимаешь, больной человек непременно будет путаться. Забывать, подменять факты — неосознанно. Ты же изучал в академии психологию, работал с людьми в полиции, ты всегда сможешь понять по определённым признакам, что человек врёт. Либо что его слова не имеют ничего общего с действительностью. Так вот: с ней было совершенно иначе. Но тем не менее доказать своей правоты она не могла. Поэтому и оказалась в лечебнице.       Это абсурд. Тот же внутренний скептик и атеист в голове Рольфа бил кулаком о трибуну, скандируя, что это полная чушь. А параллельно ему какой-то странный голос нашёптывал, что раньше Земля считалась плоской только потому, что обратного ещё не доказали. «Не доказали, Хегер. Так может, докажешь ты?»       Он сделал ещё глоток пива и посмотрел на помрачневшую Камиллу.       — Я думаю, что твои выводы вполне логичны. Можно поговорить с этой женщиной? Она ещё в состоянии?..       Камилла медленно покачала головой.       — Через два года она вскрыла себе вены в душевой осколком от ампулы.       Всю дорогу до Копенгагена он ехал загруженный этим разговором и вереницей версий. Изредка он поглядывал на пассажирское сиденье, где в бумажном пакете лежали остатки никелированного термоса и серебряный крестик. Отдать их на экспертизу будет не лишним, но геморрой в таком случае — особенно финансовый — предстоит колоссальный. Однако у Рольфа есть волшебник Ян, корысть которого всегда помогала решать и обходить многие бюрократические вопросы.       И спустя две недели Рольф имел на руках экспертные заключения с палеомагнитного датирования. Они подтвердили слова Ингегерд Венгровер: и термос, и крестик были произведены по стандартам и технологиям последних десятилетий на территории Дании. Но эрозия их была крайне экстремальной: либо их подвергали изощрённым методам состаривания в специальных лабораторных условиях, либо — тут Ян рассмеялся — они каким то чудом пролежали в земле не меньше тысячи лет. И ошибки здесь быть не могло.       — Бред собачий, — Рольф швырнул бумаги на стол и потёр лоб.       Как бы ему ни хотелось обратного, похоже, что тот самый крестик, который был на фотографии Саги Фредериксен, каким-то образом оказался в Исландии десятого века. И термос, чтоб его. Но ещё больше не хотелось, чтобы волны Эресунна, которые теперь играли на чёрной стене его гостиной, действительно похоронили свою художницу.