will you imprint me on your body?

Кабачок носился кругами по комнате Мунбёль, его короткие пушистые лапы едва успевали перебирать шажки по ковру, поднимая в воздух пылинки. Сама Мунбёль, склонившись над столом, увлеченно насаживала мелкие разноцветные бусинки на тонкую леску. Её тихий, но мелодичный голос подпевал песне, льющейся из колонки, подключённой к ноутбуку. Дом казался непривычно тихим без мамы, бабушки и Чонгука, уехавших на необходимые процедуры в город. Чтобы не томиться в одиночестве, Мун позвала к себе Юнги. Он прибыл быстро и, почему-то, сразу же устроился у окна, словно завороженный разглядывая раскинувшуюся за ним зеленую панораму. Солнечный свет играл в его жёстких мятных волосах, а взгляд был задумчивым и отстраненным. — Мунбёль... — прошептал вдруг он, — слушай... вопрос, наверное, странный, но как ты пишешь свои песни? Девушка сразу же убавила звук на колонке и отложила леску в сторону. Вопрос и впрямь был неожиданным, но она постаралась ответить сразу же, без лишних уточнений: — Возможно, ты не поверишь, но в момент, когда я сочиняю лирику, со мной словно разговаривает сам Бог, помогая подобрать лучшие слова. Это... правда необычно. Слова сами приходят на ум. Юнги поморщился. Его же, исходя из такой логики, Бог точно покинул, иначе почему у него не получалось ни играть на гитаре, ни писать нормальные стихи к песням... Мун же, заметив недовольство её ответом на лице Юнги, произнесла, поднимаясь с места: — Это несложно! — засмеялась звонко она, хватая в руки свою гитару. — Смотри:       «В твоей мятной чёлке вижу я лето,       В бледных руках твоих — нежность рассвета.       Недовольство на личике — милая шалость,       О которой мечтаю, едва просыпаюсь.» — Просто попробуй, — улыбнулась ярко девушка, — начни с первого слова, всплывшего в голове, и песня сама польётся наружу! Юнги активно закивал головой, негромко благодаря за данный совет. До него, от чего-то, совсем не сразу дошёл смысл слов, пропетых девушкой. Это короткое четверостишье ведь, выходит, было о нём... его щёки вспыхнули румянцем. Эти строки… они словно зеркало, в котором отразилась каждая деталь его внешности, каждое движение души. Мятная чёлка, бледные руки (хоть и с явным жёлтым подтоном), его вечное недовольство — она видела всё это, и не просто видела, а превратила в поэзию. — Мун… — голос предательски дрогнул, — это… это же обо мне? Она кивнула, скромно потупив взгляд. — Да. Ты говоришь, что не можешь писать. Но разве ты не видишь, сколько красоты в простых вещах? В твоём лице, в твоих руках, даже в твоём недовольстве — везде есть что-то прекрасное. Просто нужно научиться это замечать. Юнги закрыл глаза, пытаясь собрать мысли воедино. Её слова эхом отзывались в голове. Может быть, она права? Может быть, проблема не в том, что Бог покинул его, а в том, что он просто не умел видеть прекрасное в обыденном? Не пришёл к высшей степени осознанности этого долбанного мира. — Знаешь, — прошептал он, — я никогда не думал, что ты видишь меня таким… Мунбёль улыбнулась, снова взявшись за гриф гитары. — А ты попробуй. Напиши хоть строчку. О чём угодно. О сегодняшнем дне, о нас, о своих страхах и мечтах. Твоя душа уже определённо должна знать ответы на вопросы, которые таятся внутри. Юнги, облизнув пересохшие губы, зачесал волосы назад, прежде чем опуститься на корточки к Кабачку. Мунбёль, заметив, что Мин наконец получил стоящий ответ, который ему был необходим, поставила гитару на место и вновь села за стол, чтобы продолжить работу над браслетом. Через время во дворе раздался звук подъезжающий машины. Это мама, бабушка и Чонгук вернулись из больницы. — Пойдём вниз? — поднимаясь с пола, спросил негромко Юнги, намериваясь поприветствовать старших. — Одну секунду! — попросила Мун, доделывая последние штришки. Прочно завязав концы лески, она наконец поднялась с кресла с до жути довольным лицом. Спрятав за спиной плод своего творения, она с ухмылкой произнесла: — В правой или в левой? — Ну... давай в левой? — А вот и не угадал, — скорчив расстроенную гримасу, Мунбёль на секунду сделала вид, что вот-вот расплачется. Но в следующую же она снова засияла. — Ладно, прощается. Пусть этот браслет станет твоим талисманом. Она обхватила своей тёплой мягкой ладонью холодную руку Юнги. Он не сразу понял, что произошло... браслет, сплетённый из бусин разных размеров, был прост, почти аскетичен, но ощущался на удивление весомым и, на дивость, при том удивительно лёгким и приятным на ощупь. Мунбёль внимательно наблюдала за его реакцией, словно ожидая вердикта великого критика. Юнги медленно повертел браслет в пальцах, рассматривая каждую деталь. — Это… для меня? — прошептал он, не веря своим глазам. Мун кивнула, всё ещё держа его руку в своей. — Да. Каждая бусина — это что-то в роде обещания. Обещание быть рядом, обещание не сдаваться, обещание верить в тебя. Она осторожно одела браслет на его запястье. Юнги смотрел на это простое украшение, и вдруг оно показалось ему самым ценным подарком в его жизни. — Спасибо, — тихо произнёс он, поднимая глаза на девушку. — Я… никогда не получал ничего подобного. Мунбёль улыбнулась, отступая на шаг. — Теперь у тебя есть твой собственный талисман. И знаешь что? Он не просто так на левой руке — говорят, левая рука ближе к сердцу. Юнги коснулся браслета пальцами, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Этот простой подарок вдруг наполнил его такой теплотой, таким восторгом и таким ярким светом... — Пойдём? — спросил он, слегка смущённо. — Нас, наверное, уже заждались. — Пойдём, — кивнула девушка, беря его за руку. Они спустились вниз, и Юнги чувствовал, как браслет греет его руку. Словно действительно стал той самой нитью, что связала их судьбы воедино.

***

Вечером, впервые с ответным визитом, в дом семьи Мин должны были прибыть двойняшки Чон на ночёвку. Были определённые риски оставлять у себя наполовину парализованного подростка, но отец и мать Юнги были готовы взять на себя всю ответственность по размещению Чонгука. К тому же, были случаи, когда Мунбёль и так уже оставалась одна ночью вместе с братом. Всё было хорошо, так что могло бы случиться под присмотром двух взрослых? Мама делала компот из сухофруктов на кухне, готовясь ко встречи с гостями, пока Юнги, закрывшись в комнате, пытался применить полученный от Мун-Мун совет на практике. Пальцы неуклюже перебирали струны гитары, но Юнги надеялся, что если к этой, пока ещё бессвязной мелодии, придут слова, всё обретёт смысл. Он старался прокрутить в памяти все прекрасные моменты, подаренные ему последними днями: спокойную гладь озера; залитый солнцем двор семьи Чон, с ковром из ромашек и сочной земляники; старый фотоаппарат, купленный на барахолке; цветные мелки и блестящие ручки Чонгука; и, конечно, белоснежную гитару Мунбёль, украшенную яркими наклейками. Все эти образы, словно осколки калейдоскопа, кружились в голове, подталкивая к рождению новых строк. Но самым важным образом, пожалуй, являлась её улыбка. Та самая улыбка, которая могла осветить даже самый пасмурный день. Он вспомнил, как двойняшка Чон стояла на пристани, подставляя лицо солнцу, как легко и непринуждённо держала гитару, как её пальцы порхали по струнам... Мелодия начала складываться сама собой. Простые аккорды, но в них чувствовалась особая магия. Юнги закрыл глаза, позволяя воспоминаниям унести его прочь от реальности...       «Улыбка твоя греет сильнее,       Тех ярких лучей, что светили на озере.       Мне хорошо лишь от мысли одной,       Что мы в тот день в больнице друг друга не бросили» Слова сами собой ложились на музыку. Он начал записывать их на раскрытой странице своего зелёного блокнота, который нашёл на столе. Каждая строчка давалась легче предыдущей:       «И лето идёт, словно сон мимолетный,       Вкус ягод на губах и шёпот прибоя.       Но память хранит нежный взгляд твой заветный,       И шепчет мне сердце, что всегда ты со мною.»       «В твоей улыбке — вся сила вселенной,       В твоих глазах — отражение души.       И пусть жизнь порой так несчастлива, чёрт,       Мы справимся вместе, ведь мы — это мы.» В дверь постучали. Юнги поспешил спрятать гитару и блокнот, исписанный лирикой. Мама, держа перед собой тарелку с нарезанными фруктами, оповестила о прибытии друзей. Юнги, держась за бок, заторопился вниз, чтобы встретить ребят. Во дворе мама Чонгука и Мунбёль передавала сумку с их вещами господину Мину. Двойняшки же, выбравшись из машины, замахали Юнги в знак приветствия. Солнце неумолимо клонилось к закату, заливая поле багряным светом. Родители, убедившись, что ребята расположились на обустроенной террасе, незаметно удалились, предоставляя им свободу. Чонгук и Мунбёль, мгновенно укутавшись в пледы, набросились на тарелку с недоспевшим арбузом, наслаждаясь вкусом лета. Юнги же, напротив, совсем потерял аппетит. За весь день он смог съесть лишь небольшую горстку орехов, и мысли о еде казались ему далекими и неважными. — У папы была запрятана Монополия, не хотите сыграть? — вдруг разбавил тишину Юнги, заглядывая в лица приятелей. — Он ещё и спрашиват! — засмеялся Чонгук, вытирая рукой бегущий по щеке сладкий арбузный сок, — настолки — это вайб! Мун-Мун захватила с собой камеру, хочу сфоткать, как будет выглядеть тарелка с фруктами и разложенная Монополия на столе. Рай для эстета. Юнги зашёл в дом. Вернувшись, он начал раскладывать игру на раскладном столике, расставляя фишки и карточки. — Всё в порядке? — тихо спросила Мунбёль, заметив его отрешённость. — Да, — быстро ответил он, — просто… немного устал. — Тогда давай я буду твоим помощником? — предложила она. — Буду бросать кубик и следить за ходами. Чонгук, тем временем, отыскав в рюкзаке сестры мыльницу, сделал пару фотографий. Успел щёлкнуть и Юнги, и Мунбёль, и их вместе, и композицию, которая показалась ему безупречной. — Идеально! — воскликнул он, рассматривая получившиеся фото. — Теперь нужно групповое фото. Они расселись вокруг стола, Мунбёль расположилась рядом с Юнги, слегка касаясь его плеча. Чонгук делал снимок за снимком, пытаясь поймать идеальный момент. — Улыбайтесь! — командовал он. — Сейчас будет самый атмосферный кадр лета! Юнги машинально улыбнулся, но его взгляд оставался всё ещё немного потерянным. Мунбёль незаметно сжала его руку под столом, словно говоря: «Я рядом». Игра началась, и постепенно атмосфера стала более непринуждённой. Чонгук, как оказалось, был до жути азартным малым. Он торговался за участки, в то время как Мунбёль строила отели, а Юнги, хоть и участвовал в игре, всё ещё казался погружённым в свои мысли. — Эй, ты пропустил свой ход! — окликнул его Чонгук. — Что? — встрепенулся Юнги. — А, да… сейчас… Мунбёль незаметно подвинула к нему тарелку с фруктами. — Поешь немного, — прошептала она. — Тебе нужно подкрепиться. Юнги слабо улыбнулся и взял дольку почерневшего банана. — Спасибо, — тихо произнёс он, — я в порядке. Правда. Солнце окончательно село, и на террасе зажглись фонари. Игра продолжалась, по территории дворика залетали крохотные светлячки и ночные мотыльки. — Знаете, — вдруг сказал Юнги, расправляя скрючившиеся плечи, — это… это действительно вайб. Спасибо вам обоим. Чонгук довольно хмыкнул, немного перекатываясь через коляску, чтобы щёлкнуть друга по носу. Мунбёль, по сильнее укутавшись в плед, откусила дольку зелёного яблока, прежде чем предложить: — Может, нам следует узнать друг друга ещё ближе, что думаете? Ночёвка — это отличная возможность сблизиться. Думаю, мы уже все поняли, что это лето — наше общее лето. Нам не избавиться друг от друга, так давайте же узнаем чуть больше вместе. — Ну, если уж речь зашла о сближении, то почему бы и нет? — Чонгук закинул руки за голову, устремив взгляд в мерцающее звездное небо. — Думаю, Юнги должно быть интересно, как я потерял возможность ходить. — Чонгук медленно выдохнул, собираясь с мыслями. Свет фонаря отбрасывал тени на деревянное крылечко, на его лицо, делая его старше своих семнадцати лет. — Это случилось три года назад, — начал он, глядя куда-то вдаль. — Я всегда знал о своём пороке сердца — чёртова мутация, — но врачи говорили, что с правильным лечением я смогу жить почти как обычный подросток. Я втайне ото всех ходил на тренировки по футболу. Тупой, но счастливый ребёнок, который старался не нагружать себя адскими нагрузками, но даже банальные пробежки давались тяжело. То фото у нас дома... меня сфотал школьный фотограф на одной из тренировок. В тот день я вновь решил тайком остаться на тренировке, — продолжил Чонгук. — Бабушка ездила в Сеул, мама была на работе, и я подумал… ну знаете, я же молодой, здоровый парень! Что может пойти не так? — Он усмехнулся, но в его глазах мелькнула тень боли. — Внезапно всё потемнело, — его голос стал тише. — Последнее, что я помню, как падаю. А потом… потом я очнулся в больнице, и врачи сказали… что из-за резкого скачка давления у меня произошло нарушение кровообращения в спинном мозге. — Чонгук замолчал, словно воспоминание было слишком тяжелым, чтобы его выговорить. На его лице впервые за всё время их с Юнги знакомства не было улыбки, и это... пугало... тишина сгустилась, нарушаемая лишь стрекотом насекомых. — Они сказали, что это чудо, что я вообще выжил. Но расплата оказалась слишком велика. Паралич нижних конечностей. С этого момента моим уделом стало это кресло, — он кивнул головой на коляску. — Но самое страшное не это, — Чонгук снова поднял взгляд к звездам, в его голосе прозвучала усталость. — Повреждение, которое произошло, оказалось необратимым. Они смогли стабилизировать меня, поддерживать сердце, но риск повторения... он никуда не делся. Вот и получается, что я ходячий мертвец, живущий в кредит. Никогда не знаешь, когда этот кредит закончится и наступит расплата. Юнги хотел что-то сказать, но Чонгук поднял руку: — Нет, не надо соболезнований. Это случилось, и теперь я здесь. Но знаете что? — его глаза вдруг заблестели. — Я мог бы сдаться. Мог бы превратиться в того, кто жалеет себя. Но я решил, что буду жить. И это, мать его, лучшее решение за всё время! Мунбёль накрыла его руку своей: — И ты живёшь. Ты самый сильный человек, которого я знаю, мой кролик Чон-Чон... Юнги глядел на них с восхищением. С огромным восхищением и восторгом, переполнявшим сердце. В моменты, когда у самого Юнги болело всё тело, горел живот и выворачивались все органы, он не хотел жить. Ему было всё равно на родителей, на солнечный свет, просто на всё. В порывах адских мучений он всегда жалел себя и твердил, что лучше бы поскорее умер, лишь бы перестал мучаться. Но теперь... глядя на этих двоих — безбашенных ценителей улыбок, тепла, любви и всего живого... ему становилось стыдно за свои мысли. Как он мог желать поскорее уйти из этого мира, когда Чонгук, такой добрый и невинный Чонгук, мучался ничуть не меньше, но при этом хватался зубами за жизнь? Он восхищался его силой, но ещё больше восхищался силой Мунбёль, которая, несмотря на такой страшный недуг своего родного брата, оставалась непоколебимой струной, которую никто не посмеет сломать. — Я в восторге от вас... — прошептал вдруг Юнги, больше не в силах скрывать свои эмоции. — Честно, мне так радостно, что вы появились в моей жизни. Мунбёль мягко коснулась его руки, как бы невзначай задевая пальцем подаренный ею браслет. — Если есть силы и желание, то и ты поделись с нами своей историей, Юнги. Мы будем благодарны. Я же, в свою очередь, могу рассказать о том, как из нормального переднего зуба я получила сколотый! — она бесшумно хохотнула, стараясь разбавить атмосферу. — И как же? — улыбнулся Юнги. — Эй! — вдруг вмешался Чонгук, — ты обещала никому не рассказывать, Мун! Словно не услышав брата, девушка негромко заговорила: — Это было в классе так пятом. Мы с Чонгуком влипли в драку с местными задирами... и, как это обычно бывает в кино, всё началось с наибанальнейшей мелочи. Какой-то мальчик отобрал у младшеклассника его любимую машинку, и Чонгук, будучи «рыцарем в сияющих доспехах» или каким-нибудь «супергероем», решил восстановить справедливость. Я, разумеется, не могла остаться в стороне. Мы словесно перепасовались с теми хулиганами, но слова, как известно, редко решают проблемы в пятом классе. Завязалась потасовка. Чонгук, конечно, был смелым и сильным, но их было больше. И вот, в самый разгар битвы, когда я пыталась оттащить одного из нападавших от моего брата, он случайно замахнулся и попал мне прямо по зубам ногой! Не знаю, какую обувь он там носил, но мой передний зуб ощутил всю силу его каменного ботинка. Он, конечно, потом извинялся и плакал больше меня, но скол-то остался! И вот, хожу до сих пор с напоминанием о том, как мы с Чонгуком защищали честь младшеклассника, и как мои передние зубы оказались на передовой этой героической войны. Мун закончила свой рассказ, посмеиваясь над комичностью ситуации. Она покосилась на брата, который, казалось, был готов провалиться сквозь землю от стыда. — Весело живём! — сделала вердикт она. — А теперь, — Мун перевела взгляд на Юнги, — если ты готов, то можешь поделиться с нами. Всем чем угодно. Юнги сглотнул, чувствуя, как комок застрял в горле. Ему не хотелось портить нормальную обстановку, которая еле смогла выровняться после рассказа Чонгука. Но в то же время... с друзьями хотелось быть плюс-минус откровенным и впрямь чуть больше поведать о себе. Разве не пора было просто перестать держать всё внутри? Только вот, что он мог рассказать, кроме бесконечных походов к врачам и мучительных процедур? Не было его вины в том, что в последнее время единственной темой его жизни стала болезнь. Рак. Это слово, словно чернильное пятно, расползлось по всему его существованию, въелось под кожу, отпечаталось в мозге. Все мысли, все ощущения, все планы — всё было завязано только на одной чёртовой карциноме, отравляющей каждый миг. И как об этом рассказать, не обрушив на друзей всю ту тяжесть, которую он носил в себе? — Знаете… — Юнги прокашлялся, пытаясь собраться с мыслями. — Я расскажу про диагноз. Всё началось так банально… просто постоянная дикая усталость. Родители думали, что я просто много учусь, мало сплю. Мунбёль крепче сжала его плечо, а Чонгук подвинулся ближе: — И что было дальше? — Дальше… — он сделал паузу, глядя на свои сухие тонкие руки. — Я начал терять вес. Не специально, просто… еда не задерживалась в организме. А потом… я пожелтел и началась боль. Сначала терпимая, потом просто невыносимая. — Юнги помолчал, собираясь с силами. — Мы поехали в больницу. Сначала думали, что просто проблемы с желудком. В процессе врач предположил что-то вроде мононуклеоза, но анализы были чистые. Потом были бесконечные обследования, сканирования... и потом этот день. И диагноз. — Его голос дрогнул, но он заставил себя продолжать: — Помню, как врач сказал родителям. Как они пытались скрыть слёзы. Хотя нет. Они и не пытались их скрыть. Как я сам… просто замкнулся в себе. Думал, что это конец. Что я стану обузой для всех. Мунбёль прижалась к нему: — Ты никогда не был обузой. — Спасибо, — прошептал Юнги. — Спасибо, что вы рядом. Он глубоко вдохнул, стараясь не думать о том, что сейчас находится на паллиативе. Не хотел их пугать. Не хотел говорить, что оставалось лишь считать жалкие минуты и наблюдать, как долго продержится его и без того слабое сердце. Особенно не хотел говорить Мунбёль… она и так столько пережила. — Лечение… оно было тяжёлым. Очень. Химиотерапия, операции… каждый день был борьбой, в которой врачи и я выходили проигравшими. Всегда побеждала болезнь и... чёрт, побеждает по сей день. Но знаете что? — его голос немного окреп. — Сейчас, несмотря на это дерьмо, мне хочется жить. Не устану благодарить вас за это. Чонгук сжал его руку: — Мы всегда будем рядом, друг. — Спасибо, — повторил Юнги. — Спасибо, что не бросили меня. Что помогаете бороться. — Он посмотрел на звёзды, пытаясь не думать о том, что его время может быть ограничено. — Это лето… — начал он, — оно будет особенным. Мы будем жить. Жить полной жизнью, несмотря ни на что. Друзья молча обнялись, чувствуя, как их объединяет не просто эта гадкая, о Боги, болезнь, а общая сила духа и желание жить. Жить вопреки всему. Время тянулось, как тянулись и их разговоры. Мама несколько раз выходила проверить ребят, но как только убеждалась, что всё в порядке, сразу же исчезала из поля зрения. Внезапно их разговоры дошли до будущего. Было крайне несуразно обсуждать это чёртово будущее, которое для Юнги, наверняка, и не настанет вовсе. Но странное дело, в этом была своя прелесть — в наивных мечтах, в построении воздушных замков, которым не суждено стать реальностью. Ведь... почему бы и не помечтать, правда? Построить дурацкие планы, которым не суждено сбыться, наверное, весело? У Юнги никогда не будет детей, но было и впрямь забавно подумать об их именах. У Чонгука никогда не будет возможности ходить, но было и впрямь весело помечтать о карьере великого футболиста. У Мунбёль, хоть и была возможность стать певицей, но проблема заключалась в том, что... она не верила в себя. Но это было настолько неправильно! Когда есть цель, ведь нужно хвататься за неё, да? Её талант рвался наружу, но страх держал девушку в проклятых тисках. И вот, эта мысль, словно падающая звезда, пронзила сознание: разве правильно отказываться от мечты, когда она так отчетливо видна? Разве не стоит рискнуть и ухватиться за шанс, который может изменить всё? — Завидую людям, у которых есть цель... — мечтательно пробормотал Юнги. — Родители чуть ли не с детства твердили, чтобы я определился с призванием. Типа... в этом и будет заключаться моё счастье. — Видишь ли... Взрослые действительно пытаются испортить нам юность! — сказала тихо Мунбёль. — Мысли о будущем тяготят, и это так странно осознавать, что ради этого самого «будущего» мы должны надрываться уже сейчас, когда нам всего по шестнадцать-восемнадцать лет... Это неправильно! Глупо и скучно! А что, если будущее вообще не настанет? Что, если мы завтра все возьмём и исчезнем? Бесследно. Насовсем. — Прямо как бабушкины рисовые пирожки, когда она оставила их на тарелке в гостиной, а Кабачок забрался на столешницу и всех их схрумкал до крошки! — засмеялся Чонгук, весело обхватывая сестру за плечи. — Мне тоже тяжело это понять. Куда они нас торопят? Почему мы уже сейчас должны осознать, чему мы хотим посвятить свою жизнь? Целую жизнь, ребята! Целую, мать вашу, жизнь! Они ещё какое-то время просто болтали и потом наконец перебрались в дом. Ночь была странной, но по своему особенной, честно. Засыпая, Юнги в очередной раз убедил себя, что, кажется, Бог продлевал ему время не просто так. Возможно, в этой дружбе и был тот заветный смысл, ради которого Юнги и родился на свет. Познать такую любовь — это сильно и... правда достойно существования.