Во дворе у Тей Крессли

Длинная софа. Луна отражает нелюбимый свет, который сейчас кажется до жути приятным, но, к сожалению, он совсем не доходит до середины комнаты. Наслаждаюсь теплым светом торшера. Хмурюсь своим мыслям, а потом им же и улыбаюсь. Хочется растасовать все в своей голове по полочкам, разложить пасьянс из грубых узлов своих мыслей, но карты валятся из рук, а азарт все никак не нахлынет. Мое нынешнее состояние сравнимо с нежеланной игрой в покер: когда играть уже не хочется, азарт не кипит в крови, но остановиться ты не можешь, продолжаешь проигрывать свои деньги, свою жизнь с чужими дядями и тетями за большим зеленым столом, задаваясь только одним вопросом: «Господь Бог, почему я здесь?» Свалить вину на кого угодно, лишь бы не на себя. Не то, что бы я считала себя действительно виноватой в чем-то, но временами мне кажется, будто отстраненность Марты, странная расплывчатость мыслей Нойри и Джекс, избегающий нас, это моя вина. Они стали другими в последнее время, может, и я тоже, просто я этого не замечаю. Меня медленно убивают дни и месяца, я не помню, какое сегодня число, и кажется, будто отпуск на работе длится не неделю, а целую вечность. Я, безусловно, люблю всех своих друзей. Одинаково. А еще я люблю лгать. Себе, остальным. Чтобы казаться идеальной. Поэтому, признаться честно, одинаково я люблю не всех: Нойри Тоур всегда стояла у меня на своеобразном пьедестале. Мне нравится Нойри: я привыкла называть ее своей лучшей подругой, хотя общались мы с ней меньше, чем с Мартой и Джексом. Общаться с Нойри приятно. У меня есть причины считать ее - превозносить ее - выше остальных. Тоур никогда не скажет лишнего, в отличии от меня. Она не пытается казаться идеальной, не пытается хорошо лгать, не пытается отгораживать меня. Насколько я знаю, у Нойри не так уж и много друзей. С некоторыми из них я знакома лично: однокурсники и ребята с подработки. Нойри учится на переводчика и вечерами подрабатывает в каком-то ресторане. Она напрочь отказывается рассказывать нам, что это за ресторан и как он называется. Стесняется, наверное. И поэтому сейчас меня крайне травмирует резкая отстраненность моей подруги: и ведь я не могу у нее спросить, что произошло. Она не соврет мне. Просто не скажет. Нойри не любит говорить о себе: у нее есть странное пристрастие хранить секреты. Любые секреты. Наверное, Нойри ловит от этого определенный кайф: когда она что-то скрывает, недоговаривает и загадочно улыбается, у нее сверкают глаза. Единственная серьезная вещь, которую о Тоур знаю я: ее шрамы и их происхождение, а также смерть ее родителей. Автокатастрофа. Возможно, так даже лучше. Для Нойри. Сомневаюсь, что она не ходит к психологу: вывезти такую травму в одиночку сложно. Практически невозможно. Почему-то, когда я думаю о таком, я чувствую себя эгоисткой. Может, потому что я полетела к психотерапевту сразу после того, как я стала совершеннолетней. Жить с таким грузом столько лет было несносно, но я это как-то вынесла. Я привыкла считать себя сильным человеком из-за этого, но после ночного разговора с Тоур, я поняла, насколько я слаба на самом деле. Все мои убеждения в том, насколько я сильна из-за того, что просто жила с этим, были ложными. Простое успокоение. Пока я думала о том, что я большая молодец и не каждый бы вынес моей боли, Нойри жила со своим мучителем в одном доме, и продолжает жить до сих пор. Нойри, которая страдала каждый день, Нойри, которая улыбалась нам. Мне жаль мою подругу, но я пытаюсь этого не показывать. Тоур бы точно не захотела моей жалости. Она не похожа на пазл, головоломку - хотя ей и является. Скорее сложное созвездие. Карта по астрономии, которая постоянно сползает на градус - несколько градусов - даже если тебе кажется, что в этот раз ты чертишь идеально. Хотелось бы сказать, что если и есть человек, который попадет в Рай после смерти, если уж он существует, то это Нойри. Но думать об этом считается чем-то грешным: я - мы все - так мало знаем о ней, настолько мало, что она может являться дьяволом воплоти. Но мне нравилось думать, что она не скрывает от нас какие-то важные вещи. До ночного разговора. Она всегда кривила лицо, когда приходилось знакомить нас с ее друзьями, хотя они были хорошим - нет, просто замечательными - людьми. Даже жаль, что мы с ними больше не пересекаемся. Как сейчас помню парня по имени Эндрю. Тогда мы все ходили в кино, и встретились в очереди. Он поздоровался с Нойри, а она попыталась притвориться, что не знает его, но у нее это не вышло. Очень добродушный парень, который сидел через два ряда от нас. Из него так и сочило искренним восхищением и счастьем от нахождения здесь: может, редко в кино бывает, а может, по жизни человек такой. Я была очень удивлена из-за того, что Нойри прятала его от нас и наоборот. Как оказалось, она никогда ему о нас не рассказывала. «Мы общаемся больше четырех лет, Тоур, неужели ты и слова не упомянула?» - пронеслось тогда у меня в голове. Это оставалось для меня загадкой очень долгое время. Пока я не сопоставила звезду к звезде в своей голове и не провела кривую полоску. Полоска не захватывала все звезды, обходила их мимо, но примерная картина была видна. Нойри просто нравилось это. И после этого я начала спрашивать себя: «Считается ли это ложью? Лгала ли она нам когда-нибудь? Почему ей это доставляет удовольствие?». Но я не перестала возносить ее до небес. Вызывает она у меня какое-то необъяснимое восхищение. Могла бы сказать, что это из-за ее стойкости, того, как много она пережила, но это чувство появилось гораздо раньше. Меня просто тянет к ней, я привязана к ней, словно леской. Мои мысли медленно перестают быть моими, они скатываются в огромный снежный ком, который зовут «Нойри», собирая все мои тревоги и переживания. Я пытаюсь встать с дивана, но ноги подкашиваются, и я падаю обратно. Тяжелый вздох и вторая попытка, которая увенчалась успехом. Я медленно подхожу к окну, и меня озаряет лунный свет. Ветер играет с деревьями, грубо, но так уязвимо. Я не чувствую себя в порядке - в этом огромном доме, в котором нет никого, кроме меня. Оглядываюсь, чтобы убедиться в этом. Смотрю на лестницу, но не решаюсь подняться в свою комнату из-за болей в ногах. Идея провести остаток ночи на диване уже не кажется глупой. Разминая колено, морщусь от боли, издаю то ли грубый рык, то ли стон боли, сквозь зубы - непонятно. Замечаю, что слог моих размышлений становится дальше, хуже, сложней. Меня пугает отсутствие невинности и легкости в моих мыслях, мне сразу же хочется забыться, бросить эти размышления, ударить себя чем-то тяжелым по голове. Но ничего из этого я не делаю. Собираю чувства в кучу и пытаюсь более-менее уютно устроиться на холодном диване посреди бездушной гостиной.