Домашка по английскому

Старший брат Марата был совершенно на него не похож. Если поставить их рядом, то даже и не скажешь, что они родные братья. Да и вообще, как мне показалось, Вова жил по каким-то своим правилам и принципам. У него будто было другое видение мира, своё. Не такое, как у Марата. Думаю, если бы Вова не был старшим братом Марата, то и сам Марат был бы другим. Он бы не связался с улицей, а занимался музыкой и дедовский инструмент не стоял бы без дела ещё задолго до моего появления в жизни Марата. Я не пытаюсь в чём-то обвинить Вову. Он был хорошим парнем, а на улице оказался случайно. Думаю, что у него не было другого выбора кроме как примкнуть к уличной группировке. Вова же спортсмен, а все спортсмены - «плохие парни». Ну или, по крайней мере, хотят такими казаться. Вова больше хотел таким казаться, а не был им на самом деле. Он честный, искренний и справедливый. Этим и заслужил уважение. Из Марата он воспитывал такого же человека, с теми же качествами, что у него, конечно, не всегда, но получалось. В тот вечер, когда Вова только вернулся, он увидел, что мы с Маратом играем на его гитаре. Точнее, это Марат играл, а я так, любовался больше. Он присоединился к нам и начал учить нас играть какие-то армейские песни. Даже разрешил взять в руки гитару мне и показал несколько основных аккордов. Я запомнил Ля Минор, Ре Минор и Ми Мажор. А также Вова показал мне два боя, которые подходили почти под все песни, если правильно подобрать ритм, шестерку и восьмерку. После фортепиано гитара показалась мне невероятно простым инструментом. Хотя я был уверен, что с ней тоже бывают свои сложности, если углубиться в изучение. Марат восхищался Вовой и во всём ему подражал. Он и гитару в руки взял наверное только потому, что Вова на ней играл. А так играл бы на пианино, стоявшее у них дома в гостиной. Может, в музыкалку бы ходил. Может, мы с ним даже учились бы в одном классе и познакомились намного раньше. Может, узнай Марат раньше, что я за человек, он бы ответил мне взаимностью. Может быть даже сделал бы первый шаг навстречу. Мне нужно прекращать об этом думать, пока я не начал выдавать себя своим поведением. Если я признаюсь во всём Марату, он же меня на месте прямо убьет. Что со мной не так? Почему я не могу заставить себя испытывать к нему именно дружеские чувства? Мне уже надоела эта вечная беготня от самого себя. Надоели все эти нелепые попытки притворства. Марат, ну неужели ты сам не видишь и ничего не понимаешь? Ну какой я друг тебе? Какие из нас друзья? Ты мог бы выгонять меня из дома каждый раз, как только я заканчиваю выполнять твою домашнюю работу за тебя, но нет. Ты каждый раз находишь что-то, чем мы могли бы заняться вдвоем. Чаще всего этим самым оказывается музыка. Ты же так её любишь, почему скрываешь это ото всех? Почему мы можем слушать пластинки, петь или играть на чём-нибудь только когда вдвоем? Как, например, и сейчас. Мы с Маратом сидели и слушали пластинку со сборником песен «Браво», которая появилась в его коллекции совсем недавно. Сидели на его кровати, полулежа и каждый думал о своём, но музыку слушать продолжали молча. О чём думал в этот момент Марат, я не представляю. Наверное, я об этом никогда и не узнаю, но о чём думал я, это очевидно. Сначала разглядывал Марата боковым зрением, потом всё же решился слегка повернуть голову в его сторону. Мой взгляд сразу упал на его ресницы. Они были такие длинные и густые. Каждый взмах его ресниц заставлял моё сердце трепетать. Находясь к нему так близко, у меня была возможность изучать его лицо своими глазами. Глаза. Глаза у Марата были просто волшебные! Карие, а в приглушенном свете настольной лампы светились золотом. Такие тёмные и глубокие. Я был готов тонуть в них хоть целую вечность, только бы Марат позволял мне на него смотреть. Выразительные черты его лица полюбились мне сразу. Чёткая линия подбородка, острые скулы. Так мой взгляд плавно перетек на его губы. На его пухлые, влажные и такие желанные губы. Кажется, в последнее время я не мог больше думать ни о чем кроме его губ. Постоянно фантазировал о нашем первом поцелуе. Вот и сейчас тоже. Сидел рядом с ним и как бы невзначай касался его колена своим. Он и не сопротивлялся. Может, тоже думает о нашем поцелуе? А вдруг правда? Да не, бред полный! А вдруг, да? И как я это проверю? Может, на самом деле, наплевать на всё прямо сейчас? Захочет ударить, пусть бьет. Захочет выгнать, пусть гонит. Но я хотя бы перестану терзать себя этими мыслями. Я съехал корпусом по стене вбок так, что моё плечо коснулось его плеча. Марат заметил движения с моей стороны, кинул быстрый взгляд на меня, а потом снова уставился в пустоту. Я слегка приподнялся на локтях, собираясь развернуться к нему лицом, но осёкся, потому что в этот самый момент Марат спросил меня: «Слушай, а это можно на пианино сыграть?». И я будто пришел в себя, осознав, что чуть всё не испортил своей глупой выходкой. Ну какой «ударь-выгони», мне ни в коем случае нельзя терять дружбу с ним. Мы если вместе быть не можем, не можем друг друга любить, то хотя бы друзьями нужно оставаться. Я эгоист. Ужасный человек. Я должен довольствоваться одним только присутствием Марата в моей жизни, а я смотрю на него неправильно. Так нельзя на него смотреть. Мы друзья. Мы только учим английский, играем на пианино и курим вместе. Всё, без глупостей! Внезапный голос Марата будто бы вывел меня из транса: – Ну так можно или нет? – он смотрел на меня, явно ожидая чёткого ответа. Я огляделся по сторонам. Кажется, я прослушал его вопрос. Похоже, и сам Марат это понял и, приподняв одну бровь, указал пальцем в сторону проигрывателя виниловых пластинок. Из него как раз сейчас доносилась мелодия, в момент ставшая хитом. Звонкий голос Жанны Агузаровой напевал что-то про полупустой вагон метро и про старый отель, который непременно должен открыть перед ней свои двери и укрыть в полночь. Вероятно, Марат спрашивал о том, получится ли у меня сыграть её на пианино. – А можешь, пожалуйста, её ещё раз поставить? – попросил его я. – Хочу внимательнее послушать, чтобы лучше подобрать на слух. – Да без проблем. Марат направился к проигрывателю, чтобы сдвинуть иглу звукоснимателя и песня начала играть заново, а я опять засмотрелся на него. Даже со спины он был невероятно потрясающим. Эти его широкие плечи и твёрдые сильные руки. Не представляю, как у остальных хватает силы воли не восхищаться им в открытую. Когда он вернулся на кровать и также уселся рядом со мной, наши взгляды встретились и мне вдруг стало снова тяжело дышать. В какой-то момент мне даже показалось, что я умираю от всех этих чувств к нему, которые я испытывал. Я осознавал, что в этот раз должен внимательно слушать песню из уважения к Марату. Но когда он был рядом и так смотрел на меня, по телу бегали мурашки, а внизу живота затягивался приятный узел, что называется «бабочками». Наконец, мне удалось полностью переключить свое внимание на песню и, как выяснилось, играть ее будет несложно. Я так и сказал Марату, а затем мы счастливые в предвкушении новой выученной песни понеслись в гостиную. Я поднял деку с клавиш и хотел усесться на банкетку, но на ней уже сидел Марат. Я вопросительно посмотрел на него. – Чё? – хмуро посмотрел он на меня. – Садись, вдвоём поместимся. – Банкетка рассчитана на одного, – попытался возразить я, но Марат силой усадил меня рядом, потянув за рукав. Оказавшись с ним так близко снова, мои руки начали дрожать. Я боялся промахнуться, не попасть по нужным клавишам и тем самым сфальшивить. Мы оба сидели на банкетке лишь наполовину, потому что она и вправду была рассчитана только на одного. Приходилось сильнее прижиматься друг к другу, чтобы случайно не съехать вниз. Ещё одна уникальная возможность «случайно» касаться с ним коленями. Марат попросил меня показать ему аккорды, подобранные мной на слух, чтобы мы с ним могли играть в две руки. И у нас это отлично получалось. Он сидел, весь светился от радости и улыбаясь, благодарно поглядывал на меня. Мне кажется, я готов наблюдать за ним, таким счастливым, целую вечность. Все бы отдал, чтобы всю жизнь смотреть на то, как он улыбается и смотрит на меня в ответ. Наверное, никто не знает Марата таким, каким его знаю я. С каждым днём, проведенным вместе, он раскрывается мне как совершенно другой человек. Встретив его тогда в автобусе, я бы ни за что не подумал, что мы можем так мило сидеть рядом и наигрывать мелодию «Старого отеля». Когда закончили играть, я с грустью оглянулся на окно. Уже совсем стемнело, пора идти домой. Повернувшись, случайно уткнулся носом в нос Марата и слегка отстранился. Мы были слишком близко друг к другу. Наши лица были слишком близко друг к другу. Я даже ощущал дыхание Марата на своём лице. Оно было обжигающе тёплым. Мой взгляд непроизвольно бегал от его глаз к его губам. Мне не хотелось расставаться сейчас. В такой особенный момент близости. Я хотел растянуть это мгновение на несколько веков вперёд и бесконечно наслаждаться Маратом так, как сейчас. – Пойдём провожу, – он поднялся с банкетки и протопал в коридор, а я, резко подскочив, поплелся за ним. На улице была кромешная темнота, фонари горели не во всех дворах. Дойдя до ближайшего переулка, освещенного фонарем, Марат протянул одну сигарету мне, а вторую вставил себе в зубы. Чиркнул спичкой о коробок и поджег сигарету сначала мне, а затем самому себе. Мы успели сделать всего по паре затяжек перед тем как из-за угла показались два мужских силуэта. – Чё, пацаны, – послышался картавый голос одного из них. – курите? Марат мигом спрятал сигарету в рот, а я так и продолжил стоять, держа свою между пальцев. – Глотай, Маратик, – сказал тот же человек, но Марат выплюнул сигарету, поэтому парень перевел взгляд на меня. – А ты чё, оборзевший самый? Свою сигарету я кинул под ноги и затушил носком ботинка. Домой без синяков я так и не добрался. В тот вечер мы с Маратом оба знатно отхватили от этих парней. Как выяснилось позже, они были из группировки Марата. Картавого звали Зима, а того, что с огромными мешками под глазами, Турбо. Их человеческих имен я так и не выяснил. Но мне это было неважно. Важно только то, что Марат довел меня до самого подъезда, как и обещал.