О магии и предательстве

я хочу быть небом так сильно оно каждый миг другое там не суетно и не пыльно в облаках так много покоя

♫ Fleur — Небо хочет упасть

      Лежа головой на коленях у Хинамори, Айзен созерцал небо — голубое, ясное, с бегущими по нему белыми кучевыми облаками. В Уэко Мундо оно было совсем другим. Никаким оно там не было. Пустым, как весь тот мир, бесцветным, безликим, мертвым, а здесь — живое. Настоящее. Стремительно меняющееся.       Каково было бы править им? Всем миром? Насколько это было бы прекрасно?       Пока было прекрасно и так. Айзен поразился этой мысли, но… ему было… спокойно. Уютно. Пальчики Момо лениво перебирали его волосы, ее коленки были мягкими, ее духовная сила окутывала его, как теплое невесомое одеяло.       — Расскажи мне что-то, — вдруг попросил он, вновь сам себе удивившись: обычно рассказывал Соуске. Всегда только он. Сказки, легенды, истории о чем-то реально произошедшем, то, что было бы интересно и поучительно для Хинамори, то, что положено рассказывать учителям. Ученики — не рассказчики. Они лишь немо внимают повествованиям наставников, впитывая науку, как губка. Айзен ни разу не слышал от Момо ничего, кроме докладов по работе.       Интересно, о чем она могла бы ему поведать?       — Моя бабушка помнит свою прошлую жизнь, — тихо сказала Хинамори.       — Твоя бабушка?       — Когда я попала в Руконгай, то жила с бабушкой. Конечно, не с родной. Она взяла меня к себе на воспитание, а потом — и Широ. Ну, так вот. Она помнит свою прошлую жизнь.       Это не было особой редкостью. Кто-то помнил все, кто-то — частично, к кому-то воспоминания отрывочно приходили во снах, кто-то не помнил ничего. Айзен был из последних, но и не подумал бы пытаться вспомнить что-то и тем более жалеть, что забыл. Куда хуже было бы вдруг осознать, что до перерождения он был, например, неудачником.       — Она умерла старой, потому и в Руконгае оказалась старушкой. Но наиболее ярко в ее памяти запечатлелись годы ее молодости. Она говорила, для стариков это нормально — помнить молодость лучше, чем то, что они делали вчера… Когда она была молодой, началась война. Война, которая второй раз охватила весь мир. Муж бабушки… он был летчиком. Однажды он сказал ей, что получил повышение. Сразу на два ранга, до подполковника… она сразу поняла, что это значит. Он стал камикадзе. Всех камикадзе повышали… посмертно. Император отдавал ему приказ умереть. На самолете, на полной скорости пойти на таран, ударить врага и разбиться самому. Она заплакала, но он сказал ей не плакать, наоборот, приготовить сэкихан… И еще сказал ей, улыбаясь «Ты — вдова героя». Эта улыбка испугала ее больше всего — он знал, что умрет, но его это будто бы радовало. Конечно, он не вернулся. А потом начались бомбардировки Токио. Бабушка смотрела на небо, тревожное, заполненное бомбами… однажды здесь, в Руконгае, когда мы сидели на энгава, она подняла голову вверх и сказала «Тут такое тихое небо».       — Тихое небо, — повторил Айзен. Рассказ Хинамори не просто удивил его — зацепил в нем что-то, о существовании чего он и не догадывался. Он знал, что в мире живых были войны, что в Японии существовали камикадзе, но все это было таким далеким, что казалось выдумкой. Иллюзией. Цветы в зеркале, луна на воде, огромные железные птицы, летящие убивать.       — Это грустная история, да? — смутилась Момо. — Но она первой мне вспомнилась. Мне больше нравятся грустные истории… конечно, когда это только истории.       — О любви?       — Не только о любви. Хотя, — задумчиво протянула она. — Думаю, все в этом мире — о любви. Не только к мужчине или женщине. К семье, к друзьям, к природе, к жизни, к себе, наконец…       — В этом? А в Уэко Мундо?       — И там тоже. Как минимум, о любви к еде.       Айзен хохотнул.       — Ты умеешь быть циничной? Надо же. Никогда бы не подумал.       — А как вы думали, какая я? — вдруг спросила Момо. — Когда я была вашим лейтенантом?       Она не могла читать его мысли, иначе он бы это почувствовал. Айзен постарался не напрягаться даже внутренне.       — Я думал, ты очень старательная, — уклончиво сказал он. — Упрямая. Упорная. Ты поставила перед собой цель и делала все, чтобы ее добиться, и мне нравилось это в тебе.       Это не было ложью — лишь частью правды, но не ложью. Айзена определенно привлекала эта черта Хинамори, когда она изо всех сил работала, и не потому, что надо, а потому, что хотела. Хотела сдать идеальные отчеты, хотела освоить идеальное кидо, и трудилась до крови на ладонях, но достигала результата.       — А еще?       — М-м… что ты любознательная. Ты всегда хотела знать больше о тех вещах, что тебя интересовали, и когда ты занималась чем-то, что тебя увлекает, ты словно светилась изнутри.       — А еще?       — Чересчур любознательная.       Момо легонько потянула его за прядку волос. Раньше она никогда бы даже не подумала, что однажды окажется с капитаном вот так, в такой интимной позе, а если бы оказалась, то стеснялась бы ужасно, но… не стеснялась. Было уже глупо стесняться после того, как Айзен целовал ее и лез к ней в постель.       Они не раз уже так покидали Уэко Мундо, гуляя в мире живых. Иногда — в оживленных городах, на курортах, у моря, или в горах, или в музеях, иногда — в таких уединенных живописных местах, как сейчас. На этом цветущем лугу не было ничего, кроме цветов, дерева, в чьей тени они устроились, и раскинувшегося над головами бесконечного тихого неба, где бежали гонимые ветром облака.       Взяв ее руку, Айзен коснулся губами ладони. Он больше не пытался настаивать и не был грубым — он вдруг стал, наоборот, нежным, внимательным и… человечным?       Тот Айзен-тайчо, который был ее капитаном, человеком для Хинамори не был. Он был кем-то сродни божеству. Этот же Айзен, чужой, незнакомый, с жестокими глазами, тот, что восседал на троне, пока арранкарка удовлетворяла его… он вел себя совершенно не так, как прежний Айзен, но такой он был намного более настоящим.       Идеала не существует. Идеал — выдумка. Кукла, манекен, иллюзия. Даже боги не всегда идеальны, а Айзен был человеком. Он даже родился в Руконгае, как и Момо, а не был рожден в Сейретее, как Кира и Нанао.       Раньше она об этом не думала. Раньше она вообще мало думала об Айзене, как о человеке. Какое у него было детство? Кто его вырастил? Когда он обнаружил в себе духовную силу? Когда решил стать шинигами? Как освоил шикай? Банкай? Что чувствовал, когда осознал, какими владеет способностями? Как поссорился с Урахарой Киске? Были ли у него друзья?       Все, что Момо знала о нем, как о личности — он любит чай, любит тофу и не любит вареные яйца. В свободное время он читал, а также был мастером каллиграфии и давал лекции этого искусства в Академии — но нравилось ли ему это на самом деле? Уметь — не значит любить.       — Теперь вы расскажите что-то, — сказала она. — Расскажите о себе.       Айзен прикрыл глаза, пряча усмешку. О себе… что бы он мог рассказать ей о себе? Не открывая своих планов, что-то абстрактное… о себе…       Не могло быть такого, чтобы ему нечего было вспомнить. Можно было выдумать что угодно, Момо бы поверила, но Соуске самому захотелось поговорить о чем-то своем, и с ужасом он обнаружил, что ничего, совсем ничего не приходит на ум.       Только Хогиоку. Только стратегия битвы с Обществом Душ. Только планы того, как он сломает Ключ Короля.       И все. И больше ничего. Остальное будто покрылось дымкой, такой густой, что через нее почти ничего не было видно.       Ему стало страшно — вдруг накрыло чувство пустоты, всеобъемлющей, всепоглощающей, тянущей на дно черной бездны: тебя нет, нет никакого Айзена Соуске, ты создаешь иллюзии, но можешь ли поручиться, что ты сам — настоящий?       Против его воли глаза сами собой распахнулись в ужасе. Меньше всего Айзен хотел, чтобы Момо это видела, чтобы узнала, что он может быть слабым, он не должен был быть слабым перед ней и перед кем бы то ни было… но по всему телу прошла дрожь. Айзен сел, так, что Хинамори осталась за спиной, и прижал ладонь к лицу. Приказал себе: успокойся. Какая разница, что нет ярких воспоминаний? Он есть здесь и сейчас, а тот, что был когда-то — того Айзена Соуске уже нет.       Но он же был… каким он был? В детстве? В юности? В Академии? Каким? Он же не родился лейтенантом Хирако! Но даже времена его службы в качестве фукутайчо покрывала та самая проклятая дымка.       К спине прильнуло жаркое тепло, руки обвили шею, на ухо шепнули:       — Ты не помнишь, да?       Она назвала его на «ты». Иногда Момо это делала, но очень редко. И сама обняла его, первой, причем так интимно… но думал Айзен не об этом.       — Ты не помнишь, — утвердительно повторила Хинамори. — Это нормально. Это вроде как… плата? Или издержки профессии. Так бывает с очень сильными иллюзионистами. Они создают одну иллюзию за другой, а в процессе теряют себя. Они творят вымышленные миры, забывая реальный. Это немного напоминает действие наркотиков, только без привыкания. Или шизофрению.       — Откуда ты знаешь? — встревожился Айзен.       — Кьёка Суйгецу рассказала Тобиуме.       — Ах, да…       Занпакто. Именно. Айзен не стал оставлять духовный меч Момо в Обществе Душ, ибо Тобиуме могла принять человеческую форму и выдать его, а связь соулмейтов соединяла и их духовные мечи. Кьёка была женщиной, но к Тобиуме все равно должна была испытывать особое расположение… хотя Айзен не был уверен, какие у его занпакто наклонности. В случае Кьёки ни в чем нельзя было быть уверенным.       — Тебя это пугает? — спросила Момо.       — Нет, что ты, — Айзен хотел отстранить ее, но не смог — слишком она была теплой. Слишком ему было приятно греться.       — Все люди боятся, — сказала она. — Неважно, живые или мертвые. Мы боимся, сомневаемся, делаем ошибки, обижаемся, сердимся…       — Спасибо, я в курсе.       — …грубим, — нимало не смутившись, продолжила Хинамори, прижавшись щекой к его щеке. — Бываем раздражающими. Грустим. Плачем. Любим. А еще иногда мы теряемся, но тогда нас могут найти. Попробуй еще раз. Попробуй вспомнить о себе что-то.       Было так странно слышать в ее голосе слегка, но покровительственные нотки. Было так странно, что это ничуть не возмущало, будто она имела на это право. Было так странно, что он ее послушался, снова заглядывая вглубь себя и ища среди белесой пелены что-то яркое и четкое.       Что-то… хоть что-то…       …может?..       Да.       — Птица, — тихо, на грани слышимости сказал Айзен. — Это была птица. Маленькая. Не знаю, какая. Кажется, в восточном Руконгае. Она села мне на плечо. Я медитировал с мечом, поэтому не шевелился, но никак не мог погрузиться в свой внутренний мир, и заметил ее. Я забыл о медитации, думая только о птице и боясь ее спугнуть, но не спугнул, даже когда обернулся. Она не испытывала страха перед людьми. Я порылся в кармане, у меня было с собой какое-то печенье или кусочек хлеба… дал ей крошек… она клевала их прямо с моей руки. У нее были пестрые крылышки и очень умные глаза. Черные, блестящие… И я подумал, что она старается каждый день, просто чтобы выжить, и чем тогда я отличаюсь от этой птицы… Черт, — он встряхнул головой. — Какое глупое воспоминание.       — По-моему, — сказала Момо, — оно прекрасное.       Ее голос словно изменился. Поддавшись порыву, Айзен обернулся к ней и увидел свое отражение в ее огромных глазах. Подался вперед…       Это был не поцелуй, это была взрывная волна, прокатившаяся по всему телу до кончиков пальцев: так трепетно, так горячо, так сладко, так… по-настоящему. Хинамори целовалась неожиданно хорошо, совсем не неумело, но вел все равно Айзен, лаская ее губы и язык, и плечи, и спину — но не больше. Она крепко сжала пальчики на воротнике его формы, но, вопреки его ожиданиям, не потянула воротник, чтобы попытаться снять плащ.       И отстранилась первой.       — Видишь? — Айзен нежно улыбнулся ей, проведя кончиками пальцев по ее щеке. — Тебя тянет ко мне.       — Тянет, — легко согласилась Момо. — Это же логично. Но… но сейчас я была рада, что мы соулмейты.       — Была?       Хинамори промолчала. Ей совершенно не хотелось чувствовать то, что она чувствовала, но внутри нее пробуждалось нечто… волнующее. Пугающее. Что-то, что походило на расцветающий огненный цветок, жаркий, ярко-красный.       Когда-то Рангику со всей высоты своего жизненного опыта говорила, чтобы Момо никогда не испытывала к мужчинам влечения, основанного на жалости — вернее, испытывать можно, чувствам не прикажешь, но давать волю такому влечению нельзя. Ничего хорошего не выйдет, если симпатия временная.       Но разве она поцеловала Айзена из жалости?       И все же… определенная доля сочувствия в ней была. Не жалости, сочувствия к нему, такому могущественному и такому потерянному. И восхищение было, и желание помочь, и тяга к той самой силе, что сбивает его с пути… вдобавок от него, как всегда, очень приятно пахло и он был теплым.       И он был настоящим, когда рассказывал о птице. Не идеальным и не фальшивым. Тем Айзеном Соуске, который еще не получил звание даже младшего офицера. Момо знала, как его родственная душа.       — Ты не пожалеешь, что мы — соулмейты, — Айзен обхватил ладонями ее лицо. — Слышишь? Я подарю тебе весь мир.       Сказал — и чуть не чертыхнулся, но это признание могло сойти за поэтичную аллегорию, метафору, Хинамори не подумала бы иного. Что бы она сказала, узнав, что это правда без прикрас?       Запоздало Айзена накрыло еще одно ужасное понимание: пообещав Момо подарить ей весь мир, он был искренним.       Открывая ей душу, он был искренним.       Целуя ее, он был искренним.       Неужели он был способен чувствовать нечто подобное? То, что называют любовью?

***

      Следовало сразу доложить Владыке о девушке из мира живых и ее уникальной способности, но Улькиорра этого не сделал — и потому, что Владыки постоянно не было на месте, равно как и владычицы, и потому, что вначале сам хотел поговорить с ней. В конце концов, она была его соулмейтом, хотя из-за разницы в силе между ними именно он был зависимым, и вряд ли она что-то ощутила в тот момент, когда на его коже проступили слова, сказанные ее голосом. Ее руку тоже должно было обжечь болью, но она была так сосредоточена на своей технике, что и не заметила.       Раньше Улькиорра не задумывался, что это за странное выражение «Тройной Небесный Связующий Щит» и не думал, что у него может быть соулмейт. Он не знал, как давно умер, но знал, что умер, а чтобы Пустой эволюционировал до его уровня, нужно было пожрать много душ, что занимало определенное количество времени. Улькиорра был уверен, что его родственная душа давно умерла. Может, он даже знал ее при жизни. Может, они жили в счастливом браке. Может, у них были дети. Он ничего не помнил о том, каким был, пока его не окружила слепящая белизна песков Уэко Мундо.       Когда Улькиорре было нечего делать, он читал — Владыка, кроме прочего, создал в Лас-Ночес библиотеку. Там ему попалась книга о соулмейтах, и, кроме прочего, в ней говорилось, что встречаются редкие случаи, когда один соулмейт рождается намного позже второго. К какому из случаев принадлежал он, Улькиорра не знал, и ему было, в целом, плевать, но казалось, что все случилось именно так: рыжая девчонка родилась позже. Уже когда ее соулмейт умер. Это не повлияло бы на нее так ужасно, как на тех, кто теряет соулмейта, просто ни с кем другим она бы не смогла быть истинно счастливой.       Хотя как быть счастливым с тем, кто знает о счастье лишь то, как правильно пишется это слово?

***

      Улькиорра следовал на ощущение реяцу девчонки — он не знал даже ее имени, но ее духовная сила была заметна для него издалека. Среди небольшого погруженного в вечерние сумерки города она мерцала рыжим огоньком свечи во мраке.       Приглушив собственную реяцу до минимума, Улькиорра ступил на крышу дома, где она жила. Здесь все буквально провоняло шинигами, они явно приходили к ней очень часто, но прямо сейчас их здесь не было, а она — была. И она могла испугаться, увидев его, если бы он появился из ниоткуда прямо перед ней. Улькиорра знал, что так бывает, потому что Лилинетт обожала пугать таким образом всех, кто пугался — особенно громко реагировал Джио Вега, а поделать с нахалкой никто ничего не мог, даже Барраган, поскольку она была не фрасьоном, а Примера Эспада, как Старрк. Если арранкар орал, как резаный, то человек точно будет в шоке, сделал выводы Улькиорра.       С крыши ему был виден соседний дом, где на втором этаже к двери подошел какой-то человек. Он постучал в дверь, и ему открыли. В Лас-Ночес тоже были двери… ну конечно.       Улькиорра материализовался не в доме женщины, а у ее двери, и, подняв руку, постучал костяшками пальцев. За дверью послышалась возня, и скоро она отворилась — и на Сифера уставилась ошарашенная рыжая девчонка.       Миг — и испуг на лице сменился серьезностью. Голубые заколки в волосах засияли, но Улькиорра поднял руку, останавливая ее жестом.       — Я пришел не сражаться, — проронил он.       — Я не думаю, что могу вам верить, — отрезала она.       — Тогда я кое-что тебе покажу.       Девушка растерянно наблюдала, как Улькиорра закатывает белый рукав формы, демонстрируя надпись на предплечье. Он думал, ее глаза не могут стать больше — но стали.       — Как? — пролепетала она, поднимая собственную руку (на ней была футболка с короткими рукавами) и рассматривая ту же самую надпись. — Как? Нет… Этого не может быть, вы… ты… О господи, — она потерла щеки. — Это же смешно. Это абсурд какой-то. Вы арранкар… вы у меня дома… вы мой соулмейт… Я даже не знаю, как вас зовут.       — Улькиорра Сифер.       — Сифер, — она забавно наморщила носик. — Пустой? Как оригинально. Нет, правда оригинально, я не смеюсь… м-м-м… может, хотите чаю?       Против чая Улькиорра никогда не возражал — в Уэко Мундо чай был, как ему казалось, основной пищей шинигами, и он прошел следом за девчонкой в какую-то комнату, где был стол, два стула, разные шкафчики и плита. И много чего еще, так много, что глаза разбегались — Улькиорра привык к пустоте Лас-Ночес, а здесь было не только огромное количество предметов, но и цвета. Самые разные оттенки, а не только черно-белые.       Он сел на стул, на который указала девчонка, и взял в руки чашку с чаем. Отпил — на вкус это немного отличалось от того, что он пробовал в Уэко Мундо, но неплохо, чай как чай.       — Хотите пирожок? — рыжая подвинула ближе к нему блюдо с какими-то кусочками. На вид съедобными. Шинигами оборудовали в Лас-Ночес кухню, готовили там что-то, ели, им, в отличие от Пустых, было жизненно необходимо много пищи, причем именно приготовленной, а не добытой на охоте, и они не ели себе подобных. Улькиорра на эту кухню не совался, арранкаров угощали только чаем, но пирожок он осторожно взял. Так же осторожно откусил.       Девушка смотрела на него так, будто от употребления пирожка с ним могло что-то случиться.       — Вкусно? — спросила она.       — М-м, — протянул Улькиорра. — Думаю, не хуже чая.       Если учитывать, что пробовал он только чай. Пожранные более слабые сородичи вкуса не имели, так как в пищу шла их душа.       — Ух ты! — она заулыбалась во весь рот. — Вам правда нравится?       — А почему нет?       — Ну-у… это вроде как эксперимент, — смутилась рыжая. — Это тавук-гёксу, турецкий десерт, в него входит куриное мясо, молоко, сахар, рис и корица. Я добавила еще немного меда, масла и анко. Мне кажется, вышло вкусно, но моя подруга сразу позеленела… а между прочим, это деликатес, и его подавали османским султанам во дворце Топкапы!       Кто такие османские султаны, и где находятся Топкапы, Улькиорра понятия не имел, но спрашивать не стал — ему было все равно.       — По-моему, — сказал он, — действительно неплохо.       — Тогда вы точно мой соулмейт! — еще ярче просияла девушка.       Улькиорра повертел в пальцах оставшуюся половинку десерта и доел, еще раз попытавшись распробовать, но ничего, от чего мог бы позеленеть, не почувствовал.       — Поверить не могу, я пью чай с арранкаром, — продолжила болтать рыжая. — Еще недавно вы чуть меня не убили…       — Не я, — поправил ее Улькиорра. — Ямми.       — Да, вы, наоборот… вы меня спасли, — она слегка покраснела. — Вы уже тогда поняли? Я же тогда призвала Сантен Кешшун.       Улькиорра кивнул.       — И вы защищали меня, пока я лечила… моего друга. Тоже поэтому?       Он снова кивнул. Неужели она думала, что у него были иные мотивы?       — Спасибо, — тихо сказала девушка. — Но я благодарю вас только за то, что вы спасли меня и дали мне возможность исцелить товарища. Больше мне не за что вас благодарить. Сейчас вы пришли сюда ведь не только, чтобы попить чай?       — Нет, — мысленно Улькиорра усмехнулся: стал бы он делать такую глупость. — Я хотел поставить тебя в известность о связи между нами. И… твоя сила.       — Моя сила? — она ощутимо напряглась.       — Это пригодилось бы Владыке.       — О чем вы?       По его коже пробежали холодные мурашки ее страха.       — Как ты хочешь уйти в Уэко Мундо? Хочешь, чтобы тебя забрали с боем, ранив или убив твоих друзей, или же хочешь уйти сама? Тихо, незаметно, чтобы все остались живы и невредимы?       Она смотрела так, будто он ударил ее. Улькиорра вынул браслет, протянув ей на ладони.       — Надень это, и тебя окружит сфера, которая скроет тебя от всех, кроме арранкаров, и также ты сможешь проходить сквозь материальные объекты, например, через стены. Надень и не снимай. Я даю тебе двенадцать часов. За это время ты должна разобраться со всеми своими делами, и… — подумав, он добавил, — можешь попрощаться с одним человеком. Но только с одним, и он не должен заподозрить твое присутствие, конечно, если ты хочешь, чтобы он остался жив.       — Я… — она побледнела, как мел, отчего ее рыжие волосы стали казаться еще ярче. — Я должна уйти с вами? Или мои друзья умрут?       — Мне повторить?       — Нет, я все поняла, — девушка мотнула головой. — Это грязный шантаж, Улькиорра Сифер.       — Это война, — ответил он. — Ты на войне. Я на войне. Все мы.       Ее рука дрожала, но она взяла браслет, надевая на свое запястье. Рука дрожала, но в глазах страха не было — скорее злость. Упрямая тихая злость; такая куда опаснее той громкой, которая лилась потоками из Гриммджоу и Ннойтры. Если бы рыжая девчонка была такого же уровня силы, ее следовало бы бояться.       Улькиорра не умел бояться. Так же, как и любить. Так же, как и ненавидеть.       — Как тебя зовут? — спросил он, прежде чем встать из-за стола.       — Иноуэ Орихиме.       — Спасибо за угощение, — Улькиорра допил чай одним глотком, — Иноуэ Орихиме.       И исчез, оставив ее сидеть, сжимая кулаки на коленях.