О магии и предательстве

любить — это так глупо

все получилось не так, как хочется

лезут холодные скользкие щупальца в мир одиночества

калечат и ранят, и сердце сжимают вежливой ложью

♫ Fleur — Кто-то

      Попрощаться ей можно было только с одним человеком, причем так, что тот не видел бы ее и не слышал — Цубаки был прав, что толку в таких прощаниях? Увидеть самой напоследок кого-то из друзей? Чтобы было еще больнее уходить от них? Если бы она оставила им записку, Улькиорра точно бы их убил; Химе оставила список дел, которые предназначались будто бы для нее, но увидеть их мог кто угодно, так же как и сделать. Посмотрела на фотографию брата — Сора улыбался сдержанно и печально. Сколько Химе его помнила, он всегда улыбался печально.       Его убил Ичиго. Уже позже Орихиме узнала, что занпакто шинигами не убивает Пустых, а очищает их душу, которая перерождается в Руконгае, чистая от грехов, если грехи люди совершили не при жизни. Сора должен был быть где-то в Руконгае.       Если бы Химе могла, напоследок она бы встретилась именно с ним. А так…       Ни с кем она не встретилась, просто блуждала по городу, не понимая, куда идет, до тех пор, пока не пришло время уходить с Улькиоррой. Наверное, это было правильно, раз они оказались соулмейтами — пойти вслед за ним, раз уж он, мертвый, Пустой, не мог пойти за ней. Живому проще стать мертвым, чем наоборот.

***

      — Владыка, — Улькиорра преклонил колено перед троном. — Владычица, — добавил, вспомнив, что с недавних пор рядом с одним большим престолом стоит второй, меньше и изящнее. — Я должен сообщить вам…       Хинамори было неуютно сидеть здесь, хотя, как лейтенант, она привыкла к коленопреклоненным подчиненным: младшие офицеры сообщали новости вышестоящим не иначе, как встав на колени. Только тогда она была не владычицей, а лейтенантом, и свое первенство над ними заслужила тем, что добилась большей силы. Этот же арранкар, на вид еще совсем юный, в белой однорогой маске и с зелеными татуировками на щеках, напоминающими слезинки и маску Пьеро из театра дель-Арте, был в сотни раз сильнее Момо, и она это ощущала.       Но Айзен был еще сильнее. Сильнее всех здесь. Его поцелуй все еще жег пламенем ее губы.       — Я обнаружил женщину с удивительной способностью, — начал Улькиорра. — На первый взгляд это исцеление. Если присмотреться, может показаться, что она управляет временем, возвращая в прошлое отдельную часть тела человека — но на самом деле и это неверно. Я разобрался в сути ее техники: она отрицает реальность. Буквально отрицает то, что уже произошло, и все возвращается в прежнее состояние.       — Это касается только человеческого тела? — Хинамори увидела, как глаза Айзена жадно блеснули.              — Я видел только ее манипуляции с телом, но не могу отрицать, что эта техника влияет и на что-то еще. Равно как и утверждать. Прикажете доставить женщину сюда? — спросил Улькиорра, замирая от неведомого ему раньше ощущения, ибо если Владыка откажет, то… что тогда? Он уже пошел наперекор ему, и женщина скоро будет здесь.       — Она одна из друзей Урахары? — спросил Айзен. Как он объяснил Эспаде на собрании, где не было Хинамори, под именем «Урахара» подразумеваются вообще все шинигами, включая Куросаки Ичиго.       Улькиорра кивнул.       — Мы и так готовимся к войне. Что толку похищать ее сейчас? — Айзен потер подбородок. — Тем самым мы можем приблизить конфликт, а это невыгодно и для нас тоже. Нет, пусть пока будет, где она находится. Можем пленить ее в бою.       — Владыка, — Улькиорра удивился своему вдруг на оттенок тона изменившемуся голосу, — я… уже позволил себе дерзость приказать ей ждать, когда я заберу ее сюда, — он пересказал свои указания и угрозы Орихиме. Айзен нахмурился.       — Зачем ты это сделал?       Непокорных арранкаров он обычно придавливал к земле своей реяцу, но при Хинамори делать это не хотелось — она не должна была видеть его жестоким. Она должна была видеть только хорошую его сторону — пока что.       Улькиорра решился.       — Она — мой соулмейт.       — Что?!       Это переходило все границы. Все до одной, и Айзен уже не заботился о том, как выглядит перед Момо — волна его мощнейшей реяцу ударила Улькиорру, накрыла каменной глыбой, заставив упасть на бок.       Соулмейт! Как у арранкара может быть родственная душа? Живая родственная душа! У Пустого! У мертвого! У отчаявшегося! Живая! Если ее убьют, Айзен лишится ценного бойца, но если он убьет Четвертого, враг лишится ценного союзника… кто важнее, тот, кто способен убивать, или тот, кто способен лечить?       Айзен вынул меч. Улькиорра наблюдал за ним с безразличием, будто не лежал поверженный у чужих ног в ожидании смерти, но на долю секунды в зелени его глаз мелькнул страх, и Хинамори это заметила. До сих пор она молчала, не вмешиваясь, ей не было дела ни до одного из арранкаров, и все они, кроме Трес, казались ей всего лишь бесчеловечными душами-минус, да и занпакто шинигами очистило бы их, отправив в Руконгай, если при жизни они не были заслужившими ада грешниками. Улькиорра казался ей совершенно… никаким. Ни злым, ни добрым. Он был как мраморная статуя, на его лице не было никаких эмоций, но прямо сейчас он боялся, прямо сейчас он был будто снова человеком…       — Нет! — вскрикнула Момо. Лезвие Кьёки Суйгецу остановилось в миллиметре от шеи Куатро. Айзен обернулся в ее сторону, и Хинамори вскочила на ноги, стараясь держаться как можно более величественно: ее назвали владычицей, ей дали титул, соответственно, у нее должна быть хоть какая-то власть.       — Именем владычицы Уэко Мундо, — и этот фарс ей приходилось произносить с серьезным лицом! — я прошу пощадить Куатро Эспада Улькиорру Сифера и позволить ему воплотить его план в реальность.       Никогда Айзен не видел Момо такой — спокойной, решительной, собранной и уверенной. И величественной. Ее глаза полыхали огнем, и ей очень шел ее титул, и она говорила, что просит, но на деле — приказывала.       Так вот какой она могла быть, эта тихая девочка…       — Ты понимаешь, что значит соулмейт? — вкрадчиво поинтересовался Айзен. — Это значит, что если ту девчонку убьют, погибнет и он, — кончик лезвия меча приподнял прядь волос Улькиорры. — Он четвертый по силе в моем войске, а я могу потерять его по нелепой случайности.       — Так что, лучше даже не дать ему поучаствовать в битве, и убить заранее своими руками, сделав работу за врага? — выпалила Момо. Айзен удивленно расширил глаза — она не только перечила ему, полыхала внутренним пламенем и вдруг стала величественной, она была… права. Она не открыла ему глаза на истину, Айзен сам все это понимал, но от Хинамори чего-то вроде этого услышать не ожидал. Когда она заступилась за Куатро, Айзен думал, что Момо будет приводить аргументы в его защиту, основываясь на жалости, сострадании, милосердии… но не на расчете. Кроме того, она возражала ему, как равная, и он не сразу понял, что принимал это, как должное.       — Хорошо, — проронил Айзен после долгого молчания. — Приводи свою женщину, Куатро, но помни, благодаря кому ты остался жить.       Улькиорра поднялся на одно колено, склонив голову в сторону Хинамори. Она кивнула в ответ; хотелось ободряюще улыбнуться, но интуиция говорила, что сейчас нельзя было улыбаться, и Момо сжала губы, надеясь, что выглядит хотя бы немного соответственно своей значимости.

***

      После случившегося крайне странного секса Хисаги думал, что поговорит с Нанао намного позже, если вообще решится об этом говорить, но следующие ощущения накрыли его как раз, когда он проводил утреннее построение — перед всем отрядом. Каждый из старших офицеров должен был произнести свое имя, после Хисаги раздавал им задания на день, и как раз, когда пятый офицер называл себя, это произошло — по телу пробежала чувственная дрожь, член напрягся, и огромным усилием воли Хисаги сдержал рвущийся с губ стон, заодно благословляя широкие хакама. Но даже хакама не скрыли бы твердую эрекцию, поэтому он мгновенно принялся вспоминать самые мерзкие и отвратительные вещи, которые только мог вообразить — а в голову лезла Нанао. Судя по всему, строил солдат Кьёраку, а у нее появилась редкая свободная минутка, и она… может, прямо у себя за столом… а потом пойдет и примет душ; Хисаги явственно представил ее тело и стекающие по нему капли воды, представил ее без очков, с распущенными волосами, с липнущими ко лбу прядями…       …меносы гранде. Огромные мерзкие меносы гранде. Пустые, похожие одновременно на кузнечиков и лягушек. Личинки из какого-то фильма ужасов мира живых. Благодаря им Шуухей кое-как закончил раздавать служащим поручения, и на негнущихся ногах поплелся в додзё, где его бы не тревожили, чтобы не помешать медитации с мечом.       Наконец оказавшись наедине с собой, Хисаги запустил руку в хакама и задвигал рукой, стиснув зубы. Хотелось громко закричать — то ли от возбуждения, то ли от отчаяния. Оргазм Нанао накрыл одновременно с его собственным, и почти сразу тело окатили теплые струи несуществующей воды.       Поговорить стоило немедленно, иначе Шуухей не решился бы никогда.

***

      Первое, что Хисаги спросил у рядовых на входе в Восьмой отряд, здесь ли капитан — реяцу не чувствовал, но Кьёраку мог ее скрывать. Услышав, что капитан ушел, испытал облегчение: Кьёраку не стал бы вмешиваться в разговоры своей племянницы и тем более не стал бы их подслушивать, но даже если бы он всего лишь находился неподалеку, Шуухей не смог бы произнести ни слова. Перед Кьёраку он почему-то чувствовал вину, как будто не просто стал соулмейтом Нанао, а похитил ее или каким-то образом причинил ей боль.       Реяцу Нанао он чувствовал, и о ее наличии в отряде мог даже не спрашивать. Эта реяцу преобладала здесь. Хисаги чуял ее лучше всех — свежие тропические ароматы, будоражащие сознание. Почему именно тропические? Когда-то он был уверен, что духовная сила Нанао будет пахнуть чем-то скучным вроде бумаги и чернил.       Хисаги решительно постучался в сёдзи, запрещая себе колебаться. Услышав «войдите», с шелестом отодвинул дверь, шагнув за порог и ощущая себя идущим на казнь — но в последнее время это ощущение стало привычным.       — Доброе утро, — Нанао поправила очки.       — Доброе утро, — Хисаги закусил губу. И что теперь? Как про такое говорить? — Нанао-сан, нам нужно… кое-что… обсудить, — каждое слово давалось с трудом, будто языком он ворочал камни.       — Садитесь, — кивнула она на стул. Будто ничего не подозревала… или правда ничего не подозревала. Хисаги мотнул головой. Почему-то говорить об этом сидя, как о чем-то заурядном, он не мог.       — В чем дело? — Нанао передалось его напряжение.       — Наша связь стала сильнее, — нашел более-менее подходящие слова Шуухей. — Возможно, вы не чувствуете, потому что зависимый — я, но… поверьте, наша связь стала сильнее, и я чувствую… когда у вас болит голова, и когда вы купаетесь, и…       — О! — Нанао зажала рот ладонью. — Я… я не знала… Прос…       — Только не извиняйтесь! — вырвалось у Хисаги. — Это не ваша вина! И не надо меня жалеть!       Не жалеть у Нанао не получалось — слишком у него был загнанный вид. Загнанный, отчаянный и больной, уставший, почти безумный. Даже стыда в ней было меньше, чем сочувствия. Стыда почему-то совершенно не было. Не за то, что Хисаги знал, чем она занималась и что чувствовал это.       Медленно Нанао встала. Так же медленно вышла из-за стола — думала, Хисаги найдет предлог уйти, но он стоял на месте. Только когда Нанао подошла совсем близко, шагнул назад.       — Нанао-сан?       Она облизнула пересохшие губы, глядя снизу вверх. Снова медленным движением сняла очки, отложив на стол — из-за этого картинка мира не поплыла, Нанао видела Хисаги так же отчетливо.       — Нанао-сан, — прошептал он.       Тропические ароматы окружили, взяли в кольцо. Глаза Нанао, не прикрытые стеклами очков, затягивали — синие… или скорее фиолетовые. Красивые, глубокие, пронзительные. Хисаги опустил взгляд на ее губы — приоткрытые, словно в приглашении, и понял, что не выдержит.       Понял, что наконец сломался.       Резко наклонившись, Хисаги впился в губы Нанао требовательным поцелуем. Сжал ее бедро поверх ткани хакама, другой рукой провел по спине, зарылся пальцами в шелковистые волосы, вынимая заколку. Подхватил ее на руки, усадил на стол, легко развязал пояс оби, раскрывая косоде, стаскивая с плеч верхнее — и остановился, уткнувшись лбом в ее лоб.       Что он делает? Здесь, сейчас, с ней — что он делает?       — Хисаги, — тихо позвала Нанао. — Что-то не так?       — Все не так, — сказал Хисаги. — Абсолютно все. Я так тебя хочу, что мне кажется, я сейчас взорвусь, но…       Что «но» он сам не знал. Но она не та, кого он любит? Так бы Шуухей ответить не смог, и потому, что это было грубо, и потому, что это было ложью. И все же, было бы крайне безответственно переспать с ней вот так. Именно с ней. Даже если бы она была не против, все равно.       — Но я из клана Исе, — продолжила Нанао.       Хисаги отстранился. Без очков, с распущенными волосами, раскрасневшаяся, она походила на юную ками, а не жрицу богов. Он даже забыл про проклятие ее клана.       — Дело не в этом, — Шуухей завязал ее пояс, аккуратно расправив верхнее косоде. — Дело совсем не в этом.       — А в чем? — Нанао окончательно растерялась. — Думаешь, я тебя не хочу? Да я думала о тебе, когда… сам знаешь, когда! Даже понимая, что я Исе, все равно я ничего не могу с этим поделать!       — Говорю же, дело не в этом! Точнее, — Хисаги нервно взъерошил волосы на затылке. — Немного в этом. В том, что ты Исе. Но не из-за проклятья. Что это вообще за проклятье? Какие-то глупые суеверия!       — Тогда зачем ты сюда пришел? Чтобы раздразнить меня? Чтобы я не могла работать весь оставшийся день?       — Черт…              Раздразнил действительно зря — Хисаги чувствовал, как она полыхала, и отчасти было приятно, что он вызывал у нее такие чувства, но вести себя так по отношению к Нанао было еще более безответственно, чем спать с ней в ее кабинете. Но можно было иначе.       Нанао охнула, когда Хисаги опустился на колени у ее ног. Хотела остановить его, но не смогла — слишком это было возбуждающе. Невозможно возбуждающе. Она приподняла бедра, помогая ему стащить вниз ее хакама. Нижнего белья под хакама не было.       — Что же ты со мной делаешь, — простонал Хисаги. — Скажи, если… если что-то будет не так.       Но все было так. Нанао закрыла глаза: горячий язык выписывал внутри нее иероглифы, целовал между ног, как в губы, это было пошло, это было совершенно на нее не похоже, но это было невероятно прекрасно и почему-то правильно. Будто у них с Хисаги было принято каждое утро заниматься чем-то подобным. Будто она и Хисаги могли быть «мы».

***

      Место, где оказалась Орихиме, было полностью белым — белые стены, белый пол, белый зал. Два трона — на одном восседал мужчина с немного небрежно уложенными темными волосами, на троне рядом с ним — девушка, на вид не старше Химе. Черноволосая, в белом платье. Улькиорра стоял у подножия ее трона. Химе вспомнила: это с ней на руках Айзен покидал Общество Душ; тогда она мало обращала внимания на капитанов-предателей и вообще на всех шинигами вокруг, кроме раненых, которых лечила.       — Добро пожаловать в Лас-Ночес, — сказал Айзен.       Не сказала же бы она в ответ «спасибо»? Химе упрямо стиснула губы. Она не просила, чтобы ее привели сюда. Ей здесь не нравилось. Она хотела домой, и то, что здесь находится ее соулмейт, тоже ничего не значило… но она была обязана быть здесь.       — Если ты не против, проверим твои способности?       Ее ответное приветствие было, очевидно, не нужно. Быть против она не имела права. Химе боялась смотреть на Айзена, Улькиорру и тем более на других арранкаров в зале, поэтому перевела взгляд на девушку-шинигами.       — Восстанови ему руку, — сказал Айзен, небрежно махнув кистью в сторону голубоволосого Пустого. Руки у него действительно не было. Грудь была туго обтянута бинтами, и Химе невольно подумала, что ту рану тоже могла бы вылечить — и выругала себя за такие мысли. Нельзя хотеть лечить врагов.       Молча она шагнула к арранкару. Он смотрел недоверчиво; все здесь смотрели на нее недоверчиво, Орихиме почти физически ощущала эти скользящие по ней взгляды.       — Его руку сжег Тоусен! Как она восстановит то, чего нет? Она же не богиня! — зло выпалил какой-то мальчишка в белой форме Эспады.       Орихиме ощутила смутное торжество. Она не была богиней и никогда бы не подумала считать себя таковой, и ей не нужно было производить впечатление на вражескую армию, но все равно она чувствовала себя победительницей, поднимая руки у бока голубоволосого. Ей даже не нужно было держать кисти непосредственно над культей.       Ни один врач не справился бы с таким. Даже раны уже не было, все заросло и зарубцевалось, максимум — в клинике мира живых могли провести протезирование, но никак не вернуть настоящую руку.       — Я отрицаю, — сказала Орихиме, и из ее ладоней вырвался яркий рыжий свет.       — Эй! Если у тебя ничего не выйдет, я тебя убью, слышала? — не унимался мальчишка-Эспада. — А у тебя ничего не выйдет, и если ты бесполезна, нет смысла оставлять тебя… — он так и застыл с открытым ртом. Как и тот, кого Орихиме лечила. Как и все в тронном зале.       Голубоволосый неверяще уставился на свою руку, вернувшуюся вместо культи, сжал и разжал пальцы, проверяя.       — Невозможно! — выпалил мальчишка.       — Это не кайдо!       Впервые Химе услышала голос девушки-владычицы — только, в отличие от мальчишки, в ее голосе звучало лишь восхищение.       — Верно, не кайдо, — согласился Айзен. — Но и не обращение времени и пространства вспять. Это отрицание действительности. Ее способности ограничивают, отражают и отрицают все, что уже произошло, — он объяснял всем, в том числе самой Орихиме, но ей показалось, что владыка Уэко Мундо говорит это только для девушки на троне рядом с ним. — Это возможность возвратить тело в предыдущее состояние… Другими словами — она способна отменить предрешенное богами. Ее сила может достичь уровня богов.       Богов? Орихиме бросило в дрожь. Здесь она меньше всех походила на божество, что бы о ней ни говорили, она была всего лишь человеком — более того, похищенным человеком. Пленницей в мертвом мире. Но она все равно ощущала новое торжество, когда голубоволосый повернулся к ней спиной и она воздела ладони снова, восстанавливая вытатуированную на коже шестерку.       — Да не может…       Мальчишка не договорил. Орихиме широко распахнула глаза — она не успела заметить, как голубоволосый приблизился к нему, и удара тоже не уловила. Только что он стоял рядом, и вот уже голой рукой проткнул чужую грудь.       Девушка на троне вскрикнула. Мальчишка-арранкар выругался — и разлетелся на куски в ослепительной вспышке.       — Я снова Секста Эспада! — громко прокричал голубоволосый. — Я, Гриммджоу Джаггерджак!       Орихиме заметила, что Айзен накрыл своей ладонью ладошку девушки-владычицы, будто успокаивая. Алые пятна крови резко контрастировали с белизной пола. Пахло металлом и чужой смертью — она ненавидела этот запах. Она ненавидела, когда на ее глазах кто-то умирал, когда она не могла спасти, неважно, кто это был…       — Давай я отведу тебя в твою комнату, — голос прозвучал прямо над ухом. Орихиме вздрогнула, обернулась — Улькиорра стоял за ее спиной.       Сил говорить у нее не осталось и она просто кивнула.       Куда угодно, но пусть ее уведут подальше из этого зала.

***

      — Яре-яре, — протянул Гин, устроившись на широких белых ступенях и подпирая голову рукой. Проблемы накапливались одна за другой, как снежный шар, и шар этот становился все больше — когда-то они с Рангику любили лепить снеговиков. Когда-то, в другой жизни.       Иноуэ, подружка рыжего рёка, соулмейт Сифера, способная отрицать реальность. Подружка рыжего — значит, с высокой долей вероятности скоро здесь окажется и рыжий, и вряд ли один. В Сейретее эти ребята навели шороху, здесь… здесь их могут и убить.       Еще хуже будет, если сюда придет Рангику. За рыжим и его компанией может отправиться девчонка Кучики, за ней, непременно, Абарай и Кучики-старший, а Ран запросто может увязаться следом. Может, и из желания спасти эту богиню-целительницу, но на первом месте будет стоять другое. Другой. Предатель, который того не стоил, и Рангику могла не искать с ним встречи, но Гин хорошо ее знал — даже если он перестал бы что-либо для нее значить, она искала бы его, чтобы сказать об этом. И, может, чтобы хорошенько врезать, чего он как раз заслужил.       Гин не хотел причинять Рангику еще больше проблем, но не мог отрицать, что отчаянно хотел снова ее увидеть — особенно после того, как увидел Орихиме. Она была рыжей и чем-то неуловимо напоминала Ран, и ее появление всколыхнуло множество воспоминаний, которые и без того никуда не исчезали. Словно в ответ на его мысли запястье кольнуло болью.       «Что с Иноуэ?» — спрашивала Ран.       Если спрашивала, значило ли это, что верила, что он ответит правду? Что все еще верила ему?       «Ты знаешь», — нацарапал Гин на своем предплечье. Раньше он использовал метательные ножи в других целях, сейчас — только для этого самого странного в мире способа общения.       «Она жива?»       «Убивать ее нет смысла», — выписал Гин.       «Я устала», — гласила следующая надпись. Тут же она пропала и появилась новая — длинные предложения не поместились бы на тонкой руке целиком, — «Быть по», — надпись снова исчезла и переменилась, — «Разные стороны».       Гин опустил голову на руки. Знала бы она, как он устал. Как он хочет к ней — к жизни, к теплу, к свету, этот чертов холодный мертвый мир будто убивал, выжирая еще живую душу… но было рано.       «Гин!» — полоснуло болью по руке.       «Я тоже», — выцарапал он на своем предплечье. И после, — «Но так надо».       Слова-слова-слова, между ними было уже так много слов, калечащих и ранящих кожу и душу, а толку от них никакого. Вежливая ложь — потому что они по разные стороны границы. Потому что Рангику не знает, что на самом деле Гин никогда не переходил на другую сторону. Он бы так хотел сказать ей, что все будет хорошо, но сам не мог быть в этом уверен.