О магии и предательстве

эфемерный приют посреди далекого лета под еще не затянутым тучами небосводом там, где все вещи твоей любовью согреты там, где все вещи согреты твоею заботой

♫ Fleur — Амнезия

      Еще до появления в Уэко Мундо рыжей рёка Хинамори начало охватывать странное чувство, и отчасти имени этому чувству она не знала, а отчасти — знала прекрасно, просто ранее ни разу не испытывала ничего подобного.       Мысли об Айзене и раньше посещали ее, но ни разу не были… такими. С тех пор, как они начали медленно сближаться, разговаривать, проводить время вместе, человек, который раньше был исключительно капитаном, все больше становился в глазах Момо мужчиной. Красивым, сексуальным и принадлежащим ей. Последнее было особенно чарующе; Хинамори понимала, что такой, как Айзен, не может принадлежать никому, но он был ее соулмейтом. Если бы она умерла — умер бы и он.       Тоусен сказал, что Айзен не желал ей добра. Вместе с его словами «спасибо и прощай» это наводило на определенные мысли, но Момо не хотела задумываться. Сейчас, прямо сейчас, Айзен не мог убить ее, и она была ему нужна. И ей был нужен он.       Он ей снился. В этих снах он был без хаори, без косоде, без всего — очень близко, кожа к коже. От его тела исходил жар, как от открытого огня. После этих снов Хинамори хотелось коснуться себя, и она касалась, изнывая от желания и пугаясь этого желания.       Нельзя — так. Нельзя — с ним. Нельзя, пока она не знает его истинных намерений, пока ее гложут подозрения, пока она еще не решила, не опасен ли он для нее. Он врал ей и желал ей зла.       И он ей снился.       Когда рыжую рёка увели, и арранкары понемногу покинули зал, Айзен и Хинамори остались наедине. Его рука все еще лежала поверх ее ладони.       — Момо-чан, — сказал Айзен. — Ты не думаешь, что нам следует поговорить?       — Об этом?       Момо имела в виду Иноуэ Орихиме и ее способности, но Айзен приблизил лицо к ее лицу и шепнул прямо в губы:       — Именно.       — Нет, я… — отдернуться в сторону мешал подлокотник, и… отстраняться не очень-то и хотелось. Однажды они уже целовались, и тот поцелуй был потрясающим, хотя казался невинным.       — Что «нет»? Хочешь сказать, что ты не думаешь обо мне? — Айзен провел носом по ее виску. Шепнул на ухо, — Или думаешь не обо мне?       — В-вы… это…       — Я это чувствую, — подтвердил он. — Не могу сказать, что это неприятно. Наоборот. Особенно, если ты думаешь обо мне.       — Нет, — сказала Момо. — Я думаю о Зоммари.       Айзен коротко рассмеялся.       — Если так, я буду убит горем, поскольку никогда не рассматривал Зоммари своим конкурентом.       — Разве вы кого-то рассматриваете своим конкурентом? — проворчала Хинамори. Айзен снова издал смешок.       — Ты права. Но ты так и не ответила. Ты думаешь обо мне?       — Вы сами себе ответили.       — Момо-чан, — его рука легла на низ ее живота. — Ты долго будешь от меня убегать?       Пальцы у него были длинные, изящные, будто вылепленные искусным скульптором. Голос звучал обволакивающе и успокаивающе, но вместе с тем — волнующе. Хинамори подняла взгляд на его глаза — красивые, глубокие; все в нем было непозволительно красивым.       Почему она не может пойти на поводу у своих желаний? Это не значит влюбиться. Это значит всего лишь переспать; Момо ни разу не была с мужчиной, но Айзен должен был быть искусным любовником. Идеальным в этом, как во всем остальном.       — Сегодня ночью я от вас не убегу, — сказала она. В глазах Айзена как будто мелькнуло удивление.       — Ты меня приглашаешь?       — Раньше вы приходили и без приглашения. Но да, приглашаю.              — Тогда я приду.       Айзен хотел поцеловать ее, но Момо быстро накрыла его губы пальцами.       — Ночью, — сказала она. — Все ночью.       — Тогда это будет незабываемая ночь, — глухо ответил он. — И я буду не только целовать тебя… владычица.       Произнес Айзен это «владычица» так, что Хинамори затрясло, но она сдержала себя в руках.

***

      — Это твоя комната, — бесцветно сказал Улькиорра, пропуская Химе в небольшое помещение. Здесь, как и везде, все было белым и очень простым: пол украшал черный ковер, спать Орихиме предстояло на футоне, потолок был очень высоко, и почти под ним располагалось маленькое окно, забранное решеткой.       — Зачем там решетка? — вырвалось у Химе.       — Где? — Улькиорра поднял глаза. — А, на окне?       — Ну да. Неужели вы думаете, что я смогу сбежать через него? Я до него не допрыгну и через него не протиснусь, — задумчиво пробормотала Орихиме, прикидывая, как могла бы попробовать это проделать. Допрыгнуть, может, кое-как и получилось бы, если хорошо разбежаться, но потом…       Улькиорра оценивающе окинул ее взглядом и констатировал:       — Да, для этого окна ты слишком широкая.       — Эй! — оскорбилась Химе. — Я совсем не широкая!       — Я же сказал — для этого окна.       — Все равно так нельзя говорить о девушке! — запоздало Орихиме вспомнила, с кем разговаривает, но не испугалась своей невежливости. Улькиорра с самого начала не пугал. Пугал Гриммджоу, пугал тот убитый мальчишка-эспада, пугал Айзен, а Улькиорра — не пугал. Он не был шумным и не был настроен к ней враждебно. Он вообще никак не был к ней настроен; Химе думала, что все Пустые такие же безэмоциональные, но в тронном зале наглядно убедилась, что не все.       — А как надо говорить? — Улькиорра чуть склонил голову набок.       — Ну, — Орихиме мгновенно перестала нервничать. — Надо быть вежливым.       — Орихиме-сама?       — Что ты! — засмеялась она — и от того, как он ее назвал, и от того, с какой серьезностью он это сказал. — Просто Химе. Вежливым можно быть иначе. То есть… не надо говорить мне, что я широкая. Я слежу за фигурой, занимаюсь спортом и у меня черный пояс по карате… — Орихиме замолкла. Улькиорра внимательно рассматривал ее — не оценивающе, не критически, а как… как смотрят на учебный экспонат. На уроке географии показывают глобус и учат, где какие материки, примерно с таким лицом ученики тот самый глобус рассматривают.       — У тебя красивая фигура, — наконец заключил Улькиорра. Химе невольно покраснела.       — Т-так я буду жить здесь? — быстро перевела тему она.       — Если тебе не нравится окно, я найду другую комнату.       — Н-нет, окно как окно, просто странно… наверное, здесь все комнаты примерно одинаковые?       — Наверное.       — А ты не знаешь?       — Я не изучал все помещения Лас-Ночес досконально.       Эта его серьезность была смешной, но Химе не смеялась, потому что пустота в зеленых глазах арранкара сразу же лишала его слова комичности. Он не был смешным, как карикатурные зануды, которые объясняют каждую деталь по поводу и без. Он вообще не был занудой. Он был Пустым.       Но в нем должно было быть что-то человеческое. Хоть что-то. Он был человеком, все Пустые были людьми, он не родился говорящей статуей… Химе надеялась на это.

***

      Последним Иноуэ Орихиме видел Укитаке. Она прошла через Сенкаймон с двумя сопровождающими ее шинигами, и оба вернулись обратно, но Иноуэ в мир живых так и не вернулась. Сопровождающие сказали, что она была захвачена арранкарами, и тогда, скорее всего…       — Она уже мертва, — закончил Укитаке.       Рангику закусила щеку. Общее собрание капитанов и лейтенантов объявили, когда стало ясно, что Орихиме исчезла. Еще до того Гин сказал ей… неизвестно, правдой ли это было. Хотя раньше она всегда чувствовала, врет ли Ичимару — поэтому он недоговаривал или обходился витиеватой полуправдой, а ее это до поры устраивало. Но недоговаривать можно, только когда говоришь вслух, в их же случае… Гин не врал.       Но Гин мог заманивать их в ловушку.       — У нас нет доказательств, — заметила Унохана. — Мы не можем сказать точно, убили ли ее.       — Да, это лишь одна из версий, — согласился Укитаке.       — Оммицукидо прочесало каждый миллиметр того места, где для Иноуэ открыли Сенкаймон, — доложила Сой Фонг. — Мы обнаружили реяцу того самого арранкара, который ранее был замечен в Каракуре и совершил нападение на рёка, в том числе на Иноуэ. Даже Йоруичи-сама… — она сжала губы. — Даже Шихоуин пострадала в битве с ним и его спутником. Реяцу его спутника на месте вероятного похищения Иноуэ обнаружено не было.       — Очень похоже на то, что она похищена, — заметил Кьёраку. — Способности этой девочки достаточно полезны, чтобы Айзен решил использовать ее. Естественно, путем принуждения или шантажа. Или гипноза. Как мы уже поняли, он умеет убеждать.       — Иноуэ нужно вернуть! — сжал кулаки Комамура.       — Да, она была бы полезней на нашей стороне, — согласилась Унохана.       — Вернуть ее — значит, затевать битву на вражеской территории, — наконец заговорил Генрюсай. — Другими словами: вторгнуться в Уэко Мундо и с большой вероятностью погибнуть.              — Или не погибнуть и надрать зад этим Пустым! — воодушевился Зараки.       Рангику сжала пальцы на предплечье. Как можно уговорить их…       — Я вызываюсь добровольцем, — громко заявил Тоширо. — Я пойду за Иноуэ. Кроме того, Главнокомандующий, похищена не только она, но и Хинамори Момо.       — И я пойду! — вспыхнул Кира.       — Нет, — отрезал Генрюсай. — Ни вы, Хицугая, ни вы, Кира. Хицугая, вы уже назначили себя ответственным за все дела Пятого отряда. Кира, вы априори ответственны за все дела Третьего. В условиях полной боеготовности мы не можем лишать командования целых два отряда. Спасательную операцию возглавит… — он провел взглядом по выстроившимся по левую и правую стороны от его кресла капитанам. — Кьёраку Шунсуй. С ним могут отправиться двое лейтенантов — из тех отрядов, где капитан на месте.       — Позвольте мне! — выпалила Рангику.       — И мне, — выпалил Ренджи.       Некоторое время Генрюсай молчал, взвешивая их предложение. Рангику мысленно взмолилась, чтобы разрешил: толку здесь от нее было мало, она только таскала документы в Первый отряд, с чем справился бы и третий офицер, и даже рядовой, и причиняла боль Хисаги одним своим видом… но взгляды его на себе уже давно не ловила. И все равно было неловко и грустно, что пришлось его обидеть, а еще больше — хотелось увидеть Гина. Найти его среди этого холода и пустоты и хорошенько ударить, а потом выяснить, что вообще происходит… но главное — увидеть его, услышать, почувствовать рядом, а не так, как сейчас.       — Хорошо, — наконец кивнул Генрюсай. — Состав спасательной операции: капитан Кьёраку Шунсуй и лейтенанты Мацумото Рангику и Абараи Ренджи. Выдвигаетесь немедленно.              Кьёраку не выглядел особенно воодушевленным, но спорить не стал.

***

      Еще никогда Момо так не нервничала. Ни перед одним экзаменом, ни перед одной вылазкой в мир живых. Казалось, что даже когда их с Кирой, Абараи и Хисаги чуть не убили Пустые, и то менее волновалась. На этот раз ей ничего не грозило, и от нее ничего не требовалось, но…       Но все равно, это был серьезный шаг. Это значило переступить черту и пройти точку невозврата, признать перед собой, что Айзен интересен ей, как мужчина. Более того, позволить ему стать ее первым мужчиной. Стоило ли оно того… это же не была любовь… это было просто влечение… вот только это влечение сжигало изнутри и становилось мешающим.       Реяцу Айзена Момо ощутила раньше, чем услышала тихие шаги: ирисы, зеленый чай и зеркала. Быстро осмотрела себя в зеркале, которое появилось откуда-то, когда Хинамори попросила: она осталась в одной нижней белой сорочке, белье сняла, волосы распустила по плечам, глаза полыхали пламенем, и она была, возможно, даже красивой.       Момо села на кровать — стоя она встречала капитана, когда была лейтенантом. Думала, он войдет без стука, но он аккуратно постучался и зашел только дождавшись разрешения. Тоже не в своей обычной одежде, а в легком ночном халате, слегка распахнутом на груди.       — Здравствуйте, — нервно сказала Хинамори, глядя, как Айзен приближается к ней — медленно, как хищник на мягких лапах. Так же медленно он сел рядом, заправив прядь волос ей за ухо.       — Давай договоримся: хотя бы в эту ночь говори мне «ты» и зови по имени. Ты уже делала так.       Делала, когда рассердилась, но и тогда это было… странно. Волнующе, смущающе и одновременно приятно, будто имя Айзена было формулировкой заклинания какого-то невероятно могущественного кидо.       — Ну, Момо-чан, — Айзен провел ладонью по ее щеке. — Посмотри на меня. Или ты боишься?       — Я не боюсь, — буркнула она. — Я очень сильно стесняюсь.       — Главное, что не боишься. Я не хотел бы пугать тебя и тем более причинять тебе вред, поэтому если нужно будет остановиться — скажи, — предупредил Айзен. — И расслабься. Понимаю, что это трудно, но попробуй расслабиться.       Сам его голос успокаивал, и то, как он прикасался, то погладив по щеке, то по плечу, то по спине, плавным движением придвигая ее ближе. От него всегда приятно пахло, но сейчас — особенно, что это за запах, Момо не могла сказать точно, но он был потрясающим.       — Ты очень красивая, — шепнул Айзен ей на ухо, аккуратно прихватывая губами мочку. Хинамори тихонько ахнула.       — И очень чувственная, — теперь его губы коснулись ее шеи, язык щекотно провел по коже влажную дорожку. — И очень сладкая. На вкус совсем как персик.       Айзен не спешил, выцеловывая ее шею, и постепенно Момо действительно расслабилась — только тогда он дотронулся до ее груди поверх сорочки, снова вызвав тихий стон.       — У тебя очень красивая грудь, — Айзен накрыл обе груди ладонями, легонько сжал соски — он все делал аккуратно и головокружительно ласково. — Позволь мне раздеть тебя.       — Ох, конечно! — почти раздраженно пробормотала Хинамори, и хотела сама раздеться, но Айзен остановил ее руки.       — Не спеши и позволь мне.       — Да, — шепнула она, ибо этого и требовалось, и замерла. Айзен развел края сорочки в стороны и недолго просто смотрел — но смотрел так, что Момо вся полыхала. Потом он наклонился и вобрал губами острый сосок. Отстранился, подул на него, проделал то же самое со второй грудью. По всему телу Хинамори бежала дрожь. Она приподняла руки, помогая снять ночное кимоно окончательно. Айзен провел ладонями по голой спине, ниже, сжал бедра.       — Можно я тоже вас раздену? — расхрабрилась Момо.       — Я же просил.       — Тебя, — исправилась она. — Можно, я тоже тебя раздену?       — Как пожелаете, — отозвался Айзен, отчего внизу живота Хинамори собрался горячий узел. Она в свою очередь развела в стороны полы его халата, любуясь сильным мускулистым телом. Стащила халат с плеч, совсем осмелела и поцеловала в шею. Айзен не стал возражать, и Момо продолжила поцелуи, спускаясь к ключицам. Поцеловала в грудь и, не задумываясь уже, что и с кем делает, повинуясь исключительно своим желаниям, забралась к Айзену на колени, лобком прижавшись прямо к его твердо стоящему члену и только тогда осознав, что происходит.       — Хочешь быть сверху? — с улыбкой спросил Айзен. Щеки Хинамори залились краской: быть сверху для нее было бы дерзостью — но все, что они сейчас делали, было дерзостью по отношению и к нему, и к ней. Если бы они были капитаном и лейтенантом, но здесь они ими не были.              — Я не знаю, как хочу быть, — призналась Момо. — Я еще ни разу… у меня ни разу… вы… ты понял.       — Если ни разу, я буду особенно нежен. Но не думаю, что тебе стоит быть сверху.       У Хинамори покраснели даже уши, и она неловко слезла с его бедер. Айзен наконец поцеловал ее в губы, точно так же неторопливо, как и все остальное, что он делал. Целуя, уложил на спину и навис сверху, повел плечами, окончательно избавляясь от халата, и снова поцеловал шею Момо, спускаясь поцелуями ниже.       — Если бы ты знала, как сексуально выглядят твои ключицы, — прошептал он. — Когда твой воротник немного расстегнут. Это сводит с ума.       Хинамори зажмурилась — но это не помогало, она все равно видела Айзена, то ли благодаря воображению, то ли так работала их связь.       — И твоя грудь. — Айзен накрыл губами правый сосок, затем левый. — Такая нежная. Идеальной формы.       Он спустился ниже, к животу, языком обведя пупок — а потом еще ниже, туда, где уже давно пылало жаром.       — Ч-что вы делаете? — всполошилась Момо.       — Тебе не нравится?       Хинамори задумалась: это было стыдно, это ее пугало, это было… безумно возбуждающе, но…       — Ты прекрасна и там, — сказал Айзен. — Ты прекрасна везде. Если тебе нравится, позволь мне продолжить.       Он так говорил… Момо развела ноги в стороны, молча приглашая. Горячий язык проник внутрь — и это тоже было тягуче-медленно, плавно, неторопливо. Как поцелуй. Сначала Хинамори думала, что не будет часто и громко стонать, но не вышло — стоны срывались с губ сами по себе, и языка было мало, очень мало. И пальца было мало. И двух… а Айзен не спешил, как будто сам не горел желанием так же, как она.       Можно было попросить, но почему-то Момо не могла — это прозвучало бы жалко. Так же жалко, как стоять на коленях у трона, удовлетворяя владыку.       Сколько у Айзена было таких женщин — мимолетных, на один раз? Была ли у него женщина, которую он ценил больше, чем мимолетную любовницу? Почему Хинамори думала об этом сейчас?..       Мысли путались, сбивались, мелькали под веками яркими вспышками. Айзен не доводил ее до пика, будто намеренно дразнил, и Хинамори почти готова была взмолиться, но он ускорил движения языком и пальцами, и все ее тело содрогнулось в оргазме.       Айзен навис сверху — все еще держа глаза закрытыми, Момо это почувствовала.       — Посмотри на меня, — попросил он. Хинамори открыла глаза, встретившись с ним взглядом. На его губах блестели ее соки, волосы прилипли к мокрому лбу, и такой Айзен был особенно красивым и будто… своим. Более родным и знакомым чем тот, что восседал в тронном зале Уэко Мундо, и даже чем тот, под чьим началом Момо столько лет служила.       — Если ты готова, можем попробовать продолжить, — сказал он. — Но только если ты готова.       Она была готова, как только предложила ему прийти, а теперь уже и не боялась. Не было страха, и смущения не было — была уверенность, спокойствие и горячее, сжигающее желание.       — Готова.       — Если скажешь, я остановлюсь, — снова предупредил Айзен, устраиваясь между ее ног.       «Скорее я сама тогда вас оседлаю», — подумала Хинамори, на миг испугавшись такой мысли — но только на миг.       — Приготовься, — сказал Айзен ей в губы и поцеловал, одновременно входя — медленно, тягуче. Момо ждала боли, но боли не было. Было ощущение заполненности, приятное, странное и будоражащее. Она обвила ногами бедра Айзена, тихонько застонала, но он не стал двигаться сразу же — дал ей время привыкнуть и лишь потом толкнулся внутрь, еще раз и еще, но плавно, не ускоряясь.       — А-айзен, — захныкала Момо, потому что он опять это делал — возводил на вершину, но не давал ей этой вершины достичь. И даже сейчас просить не хотелось, но…       — Соуске! — вскрикнула она. Айзен вздрогнул, с коротким рыком ускорился, вбивая ее в матрас каждым толчком, и с его губ тоже слетел стон. Настоящий стон удовольствия.       — Со-о-оуске, — длинно протянула Хинамори, чувствуя, как ее тело во второй раз сокращается, приятно, томительно, очень хорошо. Вопреки ее ожиданиям, горячее семя не полилось ни внутрь, ни на живот. Айзен застонал, сделал еще пару толчков и вышел, ложась рядом с ней — и тогда Момо поняла, почему не ощутила семени: он надел презерватив.       — Когда ты успел? — вырвалось у нее. — Или заранее?       — Что? А, — усмехнулся Айзен. — Это тоже можно сделать быстро.       Хинамори подумала, не усомниться ли: если Айзен мог использовать иллюзии, следовательно, презерватив тоже мог быть иллюзорным… вот только беременность могла случиться совершенно не иллюзорная, а ему вряд ли было это нужно.       — И это все? — спросила она.       — Я думал, ты скажешь, что я был великолепен.       — Ты был великолепен, — не стала спорить Момо. — Но это все?       Айзен восхищенно покачал головой. Это она была великолепна и сама не подозревала, насколько — и он не подозревал. Он думал, что заставит ее умолять — и просчитался. Он мог заставить ее, но не хотел. Он хотел, чтобы ей было хорошо, в первую очередь ей, потом уже — ему, но ему было хорошо уже от самого факта ее удовольствия. Это было действие связи соулмейтов, но не только. А еще Айзена поражало то, с какой новой стороны Момо ему открылась — он уже понял, что в ней много огня, но не думал, что столько. Что она сама — как живое пламя.       Она даже думала, что оседлает его, если он остановится. И первой забралась к нему на колени. И хотела его, и отзывалась на каждое касание, и отдавалась с такой страстью, что Айзен тоже сгорал в этом огне.       Тем интереснее было разжигать этот огонь. Помогать пламенному цветку раскрыться и расцвести — и она раскрылась. Она хотела еще. Маленькая ненасытная женщина.       — Конечно же, это не все, — Айзен прижал Момо к своему боку. — Но ты занимаешься таким впервые, а я не уверен, что не потеряю над собой контроль. Потом может быть больно.       — Я владею кайдо, — сказала Хинамори. — К тому же, не обязательно именно… ты понимаешь.       — Что? — развеселился Айзен. Щеки Момо вновь зарумянились.       — Не обязательно с проникновением, — проворчала она. Айзен не выдержал и засмеялся.       — Что такое? — возмутилась Хинамори.       — Прости-прости, — он положил ладонь на глаза, успокаивая смех, и поцеловал ее в знак извинения. — Просто то, как ты это говоришь… и как мило смущаешься…       — Я смешная?       — Нет, — посерьезнел Айзен. — Ты не смешная. Ты очень-очень милая.       — Тогда… может, я… — Момо закусила губу. Так, как та арранкарка, она бы делать никогда не стала, но можно было иначе, и ей… хотелось попробовать. Понять, какие при этом могут быть ощущения, и заодно почувствовать, что Айзен на самом деле в каком-то смысле в ее власти.       — Хочешь быть сверху? — Айзен чуть склонил голову набок.       — Почти… ой, как будто вы не читаете мои мысли! — вспыхнула она.       — Читаю, — он снова стал серьезным. — Если ты хочешь, то давай. Я научу тебя, как это делать. Но сначала мы примем душ, и, если хочешь, выпьем вина…       Айзен прервался. Момо невольно прильнула к его груди — потому что земля содрогнулась. Реяцу, до сих пор почти не вспыхивающие, дремлющие, заколыхались морем разноцветных невидимых огней, и среди них было несколько… знакомых.       Этого не могло быть, но…       Саке, хризантемы и безлунная ночь — Кьёраку Шунсуй.       Раскаленная пустыня, подсолнухи и дым — Мацумото Рангику.       Осенние горы, красный чай и собачий лай — Абараи Ренджи.       Они пришли за Иноуэ? Или за ней? Или за ними обеими сразу?       — Прости, дорогая, — Айзен будто и не встревожился, и поцеловал Хинамори не небрежно, а по-настоящему. — Придется продолжить нашу ночь в следующий раз. Пока не покидай этой комнаты.       Встав, он набросил на себя халат. Хинамори подтянула колени к груди, не глядя, как он уходит.       Неужели она действительно будет сидеть здесь?..       Пока что стоило, по крайней мере, принять душ… и немного побыть среди эфемерного мира, где все пропитано и согрето той заботой и любовью, которую дарил ей Айзен…       …и в которую она не верила.