О магии и предательстве

разрушатся рамки, исчезнут пределы

далекое станет близким

услышу я то, чего знать не хотела

в спешке и в шуме, и в качестве низком

♫ Fleur — Голос

      Бой переходил в фарс.       В общем-то, Кьёраку ничего не имел против такого боя — они со Старрком скорее приятно беседовали, только не сидели рядом, потягивая саке, а периодически взмахивали мечами, делая вид, что атакуют. Арранкар, по ощущениям Шунсуя, очень сильный, не спешил раскрывать свою силу, и он тоже не спешил — это было попросту ни к чему, да и Рангику с Ренджи находились не так далеко, и их могло задеть.       Шунсуй постоянно прислушивался к реяцу Мацумото, и по его колебаниям понимал — с ней что-то происходит. То ли волнуется, то ли злится, то ли то и другое одновременно. Он не сомневался, что Рангику хотела найти Гина, и почему-то был уверен, что вреда ей Ичимару не причинит, поэтому был за нее частично спокоен. А вот за Абараи…       Ренджи находился в пределах видимости, яростно рубясь с каким-то светловолосым рогатым арранкаром. Тот пока побеждал, теснил Абараи, вынуждал уходить в оборону, и было лишь вопросом времени, когда…       …вот оно. Светловолосый преобразился, вместо худощавого парня становясь чудовищем. Плечи вмиг расширились, покрываясь броней, маска закрыла лицо, рога увеличились и заострились. Он опустился на четыре ноги, как настоящий бык, атаковал… и Ренджи пропустил атаку. Острый рог пронзил его насквозь, на белые пески брызнула кровь.       Что ты будешь делать… Битва с тем, кто назвал себя Койот Старрк, заходила в пат — никто из них не побеждал, никто не хотел применять более сильные способности, а с теми, что они использовали, никто не был сильнее другого. Ренджи истекал кровью. Рангику тоже стоило бы вернуться к их маленькой команде.       — Пожалуй, я откланяюсь? — Шунсуй вопросительно взглянул на Старрка. Тот лениво кивнул. Приподняв шляпу в знак благодарности за битву, Кьёраку сорвался с места, попутно подхватив Ренджи под мышку.       Нужно было найти в этой пустыне удобное место, где они могли спрятаться, связаться с Мацумото через Тэнтэйкура, залечить раны Абараи и придумать план — тем более, у капитанов-предателей прибавились новые проблемы в лице Куросаки и его товарищей.

***

      Все были заняты делом, убедился Айзен. Куросаки Ичиго сражался с Гриммджоу, Исида Урью — с Чируччи, Ясутора Садо — с Москедой, Кучики Рукия наткнулась на Аарониро. Шунсуй, Абараи и Мацумото временно вышли из игры. Другие капитаны и лейтенанты в Уэко Мундо пока не появлялись, и вряд ли кто-то в ближайшее время нарушил бы покой центра Лас-Ночес, поэтому пора было перейти к первой части очередного плана.       Иноуэ Орихиме вошла в зал, сопровождаемая Лолли и Меноли — их реяцу дрожала от плохо скрываемого раздражения, на лицах тоже было написано то, как их бесит рыжая гостья-пленница. Орихиме старательно делала вид, что этого не замечает, а может, и правда не замечала. Айзен знал такой тип людей — наивные, добрые, светлые, верящие в то, что все вокруг них хорошие и желают им добра, и неважно, что происходит вокруг, они оправдают кого угодно, лишь бы не снимать удобные розовые очки.       Впрочем, Айзен считал, что Хинамори именно такая, и очень сильно ошибся. Насчет Орихиме он тоже мог ошибаться.       — Извини, что я вызвал тебя так внезапно, — он дружелюбно улыбнулся ей, поднимаясь с кресла навстречу. — Лолли, Меноли, оставьте нас, — это прозвучало далеко не так мягко. Глаза Лолли широко распахнулись.       Не так давно она удовлетворяла владыку ртом, счастливая от одного присутствия рядом с ним, у его ног, даже зная, что у него есть соулмейт… и вдруг появилась еще одна девчонка, что стала ему интересна…       — Ч-что? — вырвалось у нее. — Оставить вас наедине с… с этой?       Айзен вскинул бровь, недовольный тем, что ему перечат. Лолли и Меноли обе синхронно упали на одно колено, захлестнутые силой его реяцу. Орихиме вздрогнула, напуганная и демонстрацией власти, и тем, какой пронзительный взгляд Лолли метнула в ее сторону, прежде чем уйти.       Еще больше она боялась того, что Айзен был намерен ей сказать — потому что, раз он ее вызвал, вряд ли это было ради приятной беседы за чашкой чая. Скорее уж ей предстояло наконец узнать, для чего она понадобилась ему.       — Итак, — сказал Айзен, когда они остались одни, — я хочу показать тебе кое-что.       Он поднял руку, медленно опустил вниз, и из пустоты появился идеально гладкий белый столб — и начал разделяться, будто бы его нарезал невидимый нож. Первый слой, второй, третий, и под ним — сияющий фиолетовым шарик. Небольшой — мог бы поместиться в ладонь, но источающий огромную силу.       — Это Хогиоку, — сказал Айзен. — Сейчас оно ослабло, потому что пробуждалось много раз, но теперь собирается пробудиться полностью. Ты можешь завершить его пробуждение.       — З-завершить? — она застыла, чувствуя себя кроликом перед удавом.       — Именно. Твоя сила уникальна. Ты отрицаешь реальность, и если то, что было, перестает существовать, то почему не может возникнуть то, чего не было? Ты можешь стереть границы между возможностью и действительностью.       — Я не понимаю, — беспомощно пролепетала Орихиме.       — Хогиоку стремится исполнять желания того, кто рядом с ним, но оно нуждается в катализаторе, в абсолютном отрицании существующих законов бытия, чтобы полностью раскрыть свой потенциал. Твоя сила способна переписать саму судьбу. Ты можешь отрицать само состояние Хогиоку, и таким образом позволить ему достичь своей истинной, безграничной мощи, — Айзен шагнул ближе к Орихиме, так, что их лица оказались совсем близко.       Стоящий в тени Ичимару напрягся, мысленно проклиная владыку всеми известными ему словами. Если эта девчонка действительно способна на такое… а, зная Айзена — скорее всего, способна… то он завершит свое Хогиоку гораздо раньше, и все планы, которые Гин строил столетиями, полетят коту под хвост.       Ну уж нет.       — Конечно, ты не сможешь сделать это сразу, — продолжил Айзен, отстраняясь от дрожащей Иноуэ. — Но тебе вряд ли понадобится много времени.       Да уж, ей не понадобится много времени. Или он ей врет, но зачем? В его же интересах, чтобы Хогиоку развилось как можно быстрее, и, даже если Айзен знал, что Гин был здесь и все слышал… даже если хотел разыграть партию с его участием… вряд ли хотел этого.       Пора было играть по-крупному.

***

      Хинамори закрыла глаза, и окружающий ее мир превратился во множество нитей и вспышек. Далеко-далеко — Кьёраку, Рангику и Ренджи, у Ренджи реяцу слабая — ранен, но стабильная — значит, выживет. Ближе — разрушительная сапфировая духовная сила столкнулась с ярко-оранжевой, пахнущей летним дождем, рассветом и клубникой, а лиловая — с реяцу, имеющей запах озона, чернил и крепкого кофе. Третья духовная сила — буррито, регги и вольфрам — почти погасла, кем бы ни был тот, кто ее излучал, он почти умер.       Как и Рукия.       Нет.       Вздрогнув, Хинамори открыла глаза.       Рукия не могла умереть! Они не дружили, они очень мало общались, но все-таки… иногда… немного… ее так любил Ренджи… иногда Момо даже завидовала и хотела бы, чтобы ее тоже кто-то так любил… и, конечно, они были соулмейтами… так что, если Рукия умрет, Ренджи тоже…       Но что она может сделать? Приказать остановить бой? Даже если бы и могла, уже поздно. Лечить она не умела… немного умела, но полумертвого с того света точно не могла вытащить.       Духовная сила с запахом первого снега, подснежников и тамагояки почти погасла, почти исчезла — и вдруг вспыхнула снова. Едва заметно, ощутимо только если сосредоточиться на ней одной, а Момо сосредоточилась изо всех сил, всем своим существом вслушиваясь в то, что осталось от Рукии — и ее накрыло волной облегчения, когда она поняла, что Рукия жива. Ранена, истощена, без сознания, но жива — а вот ее противник, тот самый арранкар, чья голова напоминала колбу в футляре и от которого веяло алчностью, — был мертв.       Хинамори так отвлеклась, что не сразу ощутила другую реяцу прямо под дверью своих покоев, но все же ощутила раньше, чем в дверь постучались. Она села на кровати, поправила волосы и постаралась принять горделивую осанку.       — Войдите.       У Гина было печальное лицо — увидев его, Момо чуть не ахнула вслух. Сколько она его знала, Ичимару улыбался, фальшиво, саркастически, издевательски — но всегда только улыбался. Будто эта улыбка навеки прилипла к его губам.       — Что-то случилось? — спросила она.       — Помнишь, ты говорила мне, что запуталась? С тех пор что-то изменилось? — Гин прожег ее внимательным взглядом. — Ты стала понимать больше? Узнала Айзена лучше?       Невольно Хинамори покраснела — она правда узнала Айзена лучше, но вряд ли Ичимару имел в виду это. Понимать же больше она не стала совсем — только то, что намного сильнее, чем всегда считала, и что Айзен не желает ей добра, и то, последнее уже вызывало сомнения.       — Нет, — сказала она.       — Если так, я могу рассказать тебе правду.       Сделав шаг, Гин приблизился к ней. Его тень упала сверху.       — На самом деле Айзен никогда даже не думал о том, чтобы забрать тебя в Уэко Мундо, — тихо проговорил он. — Айзен собирался тебя убить.       — Ч-что?..       — Там, в Сейдзётокёрин, он хотел убить тебя, — четко повторил Гин. — Для этого он приказал мне привести тебя туда, и я привел. Он уже занес меч и почти проткнул тебя насквозь, пока ты обнимала его и плакала на его груди. Вам обоим сказочно повезло, что перед этим он решил с тобой попрощаться.       «Спасибо, Хинамори, и прощай».       Слова Айзена полыхнули на ее руке, обжигая кожу. Момо неверяще помотала головой — это не могло быть правдой… но почему нет? Наоборот, пазл складывался вот почему капитан забрал ее сюда, вот как выяснил, что они соулмейты…       — Это не все, — безжалостно продолжил Гин. — Он врал тебе не только в этом. Никакой Урахара Киске никакого гипноза на жителей Сейретея не накладывал — весь Готей-13 обманул именно Айзен. Он притворялся добрым и безобидным, а на самом деле строил планы по захвату мира. Он изобрел артефакт, способный менять реальность. Сто лет назад именно он, а не обвиненный в этом Урахара, превратил в наполовину Пустых четырех капитанов, трех лейтенантов и одного служащего Кидосю. Сейчас он — враг Готея-13. Он, его армия арранкаров, Тоусен, я… и ты тоже. Во всяком случае, он заверял всех, что ты пошла с ним по своей воле.       — Нет, — прошептала Момо.       Каждое слово Гина било наотмашь, пронзало мечом, уничтожало — и было правдой. Хинамори могла не верить, но верила: она сама подозревала Айзена в неискренности, Гин и раньше ей намекал, и Тоусен… но она, ничего не зная точно, предпочла жить в иллюзии.       — Ты сама знаешь, что да. Айзен — самая страшная угроза для Общества Душ и всего мира. Если он станет богом, как намеревается… — Ичимару промолчал, лишь покачав головой. — Одно я знаю точно: тогда все в Готее умрут или станут рабами. Впрочем, тебе нечего бояться. Ты для него — драгоценность, владычица. Ты станешь его королевой, его богиней, будешь всегда стоять рядом с ним… на вершине мира. Или на его руинах.       Сказав это, Гин хотел эффектно развернуться, взмахнув длинными белыми рукавами, и оставить дрожащую Момо осознавать все, что она узнала, но, когда он развернулся, запястье требовательно обхватили цепкие пальцы.       Даже сейчас у Хинамори были теплые руки… или скорее горячие.       — Зачем вы сказали мне это? — спросила она, и в вишневых глазах полыхнули огни. — Зачем вы сказали это именно сейчас?       — Потому что пришло время, — отрезал Гин.       Момо это не удовлетворило:       — А если честно? Скажите мне правду!       «Скажи мне правду!» — пронесся эхом в голове голос Рангику. Такие разные, они с Хинамори смотрели на него одинаково — с возмущением и отчаянием, и ни одной он не мог сказать эту правду, и каждой был вынужден говорить.       — Айзен похитил Орихиме не просто так, — нехотя сказал Гин. — Не только потому, что она — соулмейт Улькиорры. Она способна отрицать реальность… в общем, ты видела, что она может. Айзен думает, что эта ее способность поможет ему многократно усилить изобретенный им артефакт. Тот самый Хогиоку. С его помощью можно не только обрести власть над арранкарами и иммунитет к иллюзиям… точнее, иммунитета к иллюзиям обрести как раз нельзя. Я врал, говоря так. Хогиоку гораздо сильнее, чем ты можешь себе представить.       — И что он может, этот Хогиоку?       Гин в который раз удивился тому, как ведет себя Хинамори — он ожидал, что она расплачется, раскричится, побежит к Айзену ругаться, сожжет половину Лас-Ночес своим шикаем или хадо, а она спокойно стояла, крепко держала его за рукав и задавала тихие спокойные вопросы. Только глаза стали… жуткими.       — Он исполняет желания, — ответил Гин. — Он чувствует души людей… шинигами, Пустых… неважно, в общем-то, кого — и выполняет то, чего они желают всей душой. Конечно, в своей манере. Но так он и работает. Чтобы завершить его, Айзен принес ему в жертву души сотен шинигами и жителей Руконгая.       Последнее не вызвало у Момо никаких эмоций.       — И этот артефакт выполнит желание Айзена, сделав его богом? — спросила она.       — Видимо, да. Тебе нравится такая перспектива? — не удержался от шпильки Гин, о чем тут же пожалел — Хинамори дернулась, будто он ее ударил.       — Уходите, — отчеканила она, отпуская его рукав. — Уходите отсюда.       Говорила вежливо, но между строк читалось «пошел вон». Гин чуть склонил голову, прежде чем исчезнуть за дверью.       Хинамори почти упала на кровать, не зная, что делать и что думать — она ожидала чего-то подобного, но не… не настолько… шокирующего. Она хотела верить Айзену. Она позволила себе поверить ему — временно, частично, но… но… и теперь она знала правду и никуда не могла от этого деться.       Айзен был не просто лжецом — он был врагом, и ее врагом — тоже, и, если бы он не узнал, что связан с ней, то покончил бы с ней недрогнувшей рукой.       Зачем? Что она сделала? Она ничего не знала, он ей ничего не рассказывал, зачем ему понадобилось намеренно убивать ее — не как помеху, а намеренно приводить ее в особое место? Чем она ему мешала? Она была так счастлива видеть его живым, а он все это время готовился убить ее…       Глаза обожгли злые слезы. Момо ударила кулачком по подушке — мягкой, белой, похожей на облако. Недавно они с Айзеном лежали на этой подушке… между ними не было никаких преград, кроме кожи… любил ли он ее тогда? Умел ли он любить вообще?       Какая разница, если он хочет не спасти Сейретей, а уничтожить? Если он хочет поработить мир — потому что разве желание стать богом не означает именно порабощение?       И он убьет всех, кто ей дорог… если получит силу — убьет. И Широ, и Киру, и Ренджи, и Хисаги, и Нанао, и Рангику… всех.       А она могла бы убить его.       Момо даже застыла от этой мысли. Медленно закатила рукав платья, посмотрела на надпись на предплечье «спасибо, Хинамори, и прощай». Зачем Айзен сказал это перед тем, как нанести удар? Действительно был благодарен ей, или?..       Какая разница?       Она, глупая, мечтала о своем огненном будущем… тренировалась в кидо… радовалась своим успехам… была действительно горда сидеть рядом с Айзеном на троне и зваться владычицей, почти привыкла к этому…       Может, было бы не так плохо остаться с ним рядом на вершине мира? Или даже на руинах?       Сама мысль об этом напугала, пронзив электрическим током до кончиков пальцев. Даже если бы она правда этого хотела — точно не такой ценой. Не ценой жизней всех, кого любила и просто невинных душ.       Выход был только один, иного Момо не видела, и этот выход ей не нравился, но… она так ненавидела Айзена сейчас, так злилась на него, что хотела причинить ему как можно больше боли. Хотела его убить.       Как еще она могла бы его убить?       Вынув Тобиуме из ножен, она посмотрела на лезвие — в гладкой поверхности стали отразилось ее лицо. Можно было бы закончить все одним ударом, перерезать вены, совершить дзигай… вот только Тобиуме тоже умерла бы вместе с ней, и было бы жестоко заставлять ее умереть вот так.       Нет, нужно было иначе.       Встав с кровати, Хинамори вернула меч в ножны, сняла их с пояса и бережно уложила гардой на подушку. Развернулась, не слушая звон бубенчиков духа меча в ушах и вошла в шунпо. Все здесь, кроме рыжей рёка, были гораздо быстрее нее, догнать ее мог любой, но они не знали, что она убегает, а Момо, безошибочно определяя по реяцу, где находится каждый из них, без особых проблем могла ускользнуть из Лас-Ночес.       В пустыню. Туда, где постоянно пожирали друг друга чудовища.       Это не было бы самоубийством. Не по-настоящему. Она просто позволила бы им пожрать и ее, и Айзен погиб бы в то же мгновение.       Возможно, именно этого добивался Гин, рассказав ей правду сейчас, но если так — у них с Ичимару были одинаковые цели.

***

      Отпив глоток чая, Айзен блаженно сощурил глаза.       Пока что его план шел именно так, как он того хотел, все играли по его правилам, он передвигал их, как фигурки на доске — предлагая Момо представить доску, он делился с ней собственным методом аналитики. Похищение Орихиме играло ему на руку — так он мог выманить из Сейретея не только Куросаки Ичиго, но и капитанов, причем даже сильнейших… отвлечь их внимание… да и силы девчонки тоже могли пригодиться. Потом он атакует Каракуру… и наконец займет пустое место в небесах.       Они займут, вместе с Хинамори.       Сначала ему было смешно представить ее богиней — разве что богиней слепого поклонения и наивности, но теперь… Она изменилась до неузнаваемости, стала гордой, резкой, пламенной, и была достойна зваться богиней по полному праву. Айзен облизнул губы, подумав о Момо, о том, что этой ночью снова может быть с ней, и не только брать, овладевая ее телом, но и сам отдаваться. Это оказалось неожиданно приятно — и брать, и отдавать, открываться ей, быть перед ней самим собой…       Вдруг все его существо будто обожгло вспышкой пламени и тряхнуло взрывной волной. Айзен резко, со стуком поставил чашку на столик — несколько капель чая пролились на белоснежную столешницу.       Невозможно.       Он чувствовал ее желания, чувствовал, когда она прикасалась к себе, потом — когда боялась, злилась, радовалась, грустила… но он ни разу не чувствовал ее… отчаяния?       Айзену захотелось умереть, прямо сейчас, в этот же миг, просто вынуть меч и вонзить себе в грудь, покончить с этим, прекратить это, потому что он ненавидит… точнее, она ненавидит… додумывать он не стал, чудовищным усилием воли прервав этот поток чужих чувств в своем сознании.       Где Момо, он определил мгновенно — алая искорка ее реяцу полыхала ярко… в пустыне, черт побери — и вдруг погасла. Погасла, осталась еле-еле тлеть. Она не хотела, чтобы ее нашли, она тщательно скрыла реяцу для всех, и никто бы не ощутил ее, но Айзен был ее соулмейтом и поэтому чувствовал.       Он уже не думал ни о чем, сорвавшись в шунпо прямо из кресла. В голове рефреном металось одно: «она хочет умереть».       Она не может умереть.       Ей нельзя умирать.       Она ему нужна.       Он ее любит.       Он думал, что не знает, что такое любовь, что не узнает никогда, ему было это не нужно, но…       Айзен ни на секунду не подумал, что смерть Момо означает и его смерть, полностью забыл о себе и о своих планах — в мире осталась только одна богиня.

***

      Она стояла неподвижно — такая маленькая и беззащитная. Пучок-оданго растрепался, волосы развевал ветер. Ее окружали Пустые, и Айзена охватило чувство дежавю: когда-то в другой жизни ее тоже окружали Пустые, и она единственная из своих однокурсников запустила в них хадо… и тогда Айзен решил, что сделает эту девочку своим лейтенантом, потому что она была мастером кидо и потому что в ней было столько решимости. Столько огня.       Тогда она дрожала от страха, а сейчас смотрела на огромные чудовищные маски абсолютно безразлично, хотя они приближались.       Никогда в своей жизни Айзен так не боялся.       Он мог не успеть — Пустой, похожий одновременно на гориллу и богомола, протянул к Момо громадную лапу с острыми, как бритва, когтями, дотронулся бы — и сломал бы ее пополам. Не было времени создавать кидо или выхватывать меч. Айзен и не подумал про это, действуя исключительно на инстинктах — разум, которым он всегда руководствовался и который никогда не подводил, сейчас попросту отключился. Осталось одно желание: защитить. Спасти. Как угодно, любой ценой.       Пожалуйста, взмолился он неведомо кому, пусть она живет.       Рванувшись наперерез лапе, Айзен закрыл Момо своим телом. Он не сломался пополам, но коготь Пустого проткнул его левый бок, вонзаясь глубоко под ребра с рваным звуком. Кровь хлынула из раны потоком, мгновенно пропитывая его белое косоде и проливаясь на песок. Хинамори вскрикнула.       Боль должна была быть невыносимой, но Айзен даже не дрогнул, лишь прижал ладонь к ране, тщетно пытаясь остановить кровь. Другую руку он вскинул перед собой, посылая в Пустого хадо:       — Шаккахо! Сокацуй! Бьякурай!       Методично и быстро он стрелял в тварей магией, убивая одну за другой, легко, как щелкал семечки, но Момо знала — ему совсем не легко, иначе он бы не произносил заклинания вслух. Когда Пустых вокруг не осталось, лишь тогда он позволил себе тяжело осесть на колени.       Хинамори ненавидела его до сих пор, но все равно бросилась к нему и опустилась на колени рядом, заглядывая в лицо. Схватив ее за плечи, Айзен прижался лбом к ее лбу — однажды он так уже делал, передавая ей свои эмоции.       И сейчас — передал, и Момо оцепенела, изумленная, испуганная и восхищенная: он умер бы, защищая ее, он больше всего на свете любил ее и это было правдой, он был готов на все, чтобы ее спасти, он никогда ничего не боялся до этого момента…       — Зачем ты пришла сюда? — тихо спросил Айзен. Из уголка рта стекла капля крови.       — Молчи, — шикнула Момо, поднимая ладони над его раной — мастером кайдо она не была, но ее умений хватило бы, чтобы Айзен смог дойти до Лас-Ночес, где им бы занялась рыжая рёка, способная лечить любые травмы.       Тогда Хинамори подумала бы, что все это значит. Не раньше. Сейчас важнее было другое.