О магии и предательстве

позабудь хоть на миг

кто есть я, кто есть ты

пусть два легких облака станут одним

где-то на краешке неба

♫ Fleur — Два облака

      Впервые Момо видела Айзена таким. Сколько она его помнила — он ни разу не чувствовал никаких недомоганий, не уставал, у него не болела голова, он всегда был сильным, и тем более — здесь и сейчас, где он был не просто сильным, а словно всемогущим. Он был властелином этого мира, и он истекал кровью у нее на руках, и, может быть, следовало позволить ему… он бы умер, и она следом за ним, и его бы не стало, и все остальные избавились бы от этой угрозы.       Или просто взять его же меч, и…       Момо пристальней всмотрелась в лицо Айзена. Он побледнел, закрыл глаза — с ужасом она поняла, что он, наверное, без сознания. Кровь в уголке губ казалась еще ярче из-за контраста с белизной кожи. Он был искренним, делясь с ней своими чувствами, и, хотя она еще не знала, что думать, не могла просто взять и отринуть все это, убив себя и его. Она была нужна ему… и он тоже был нужен ей. Поэтому она, упрямо закусив губу, держала светящуюся голубоватым светом ладонь над кровоточащей раной, пока кровь медленно не остановилась.       Пустые бродили вокруг, но начинали приближаться. Какое-то время они их не беспокоили, побаиваясь соваться к тому, кто испепелил с десяток их сородичей, но должны были уже понять, что Айзен ранен и не так опасен, как был. Его духовная сила сияла ярко, он не мог ее погасить.       Значит, пора было звать на помощь.       Чтобы применить Тэнтэйкура, следовало начертить символы на руках, мече или на земле… пришлось бы своей кровью, потому что нужного порошка у Хинамори не было… произнести заклинание, которое она помнила до последней буквы… все это заняло бы время, и, хотя такое короткое время у нее было, она вдруг решила просто попробовать. Если бы не получилось, не произошло бы ничего ужасного.       Зажмурившись, Хинамори быстро нашла духовную силу Тоусена в Лас-Ночес, в левом крыле, на кухне. Видимо, он готовил — очень часто, когда она прислушивалась к окружающим реяцу, чувствовала Тоусена именно там. Это было даже не удивительно, в Обществе Душ он постоянно редактировал колонку со статьями по кулинарии в «Вестнике Сейретея», и, очевидно, применял свои знания и на практике.       Вместо того, чтобы резать руку, она начертила пальцем на песке нужный символ и, сосредоточившись изо всех сил, протянула нить своей реяцу к Тоусену. Делала такое впервые, думала, не получится или будет очень трудно, но нить неожиданно легко скользнула к чужому разуму, и Момо четко ощутила: они соединены. Тоусен ее услышит.       «Тоусен-сан, — подумала она, стараясь сделать мысли громче, — нам нужна помощь. Мы с Айзеном в пустыне, он ранен».       «Скоро буду», — услышала Хинамори в своей голове голос Тоусена, спокойный, разве что совсем немного удивленный.

***

      Орихиме ничего не смогла сделать с Хогиоку, и была рада, что не смогла, потому что на самом деле пыталась — не могла не пытаться или лишь притвориться, что применяет силу. Ее бы мгновенно раскусили, и все стало бы еще хуже, так что она послушно применила Сотен Кишшун, и лиловый шарик накрыл рыжий щит, но ничего не изменилось. Айзен не рассердился, сказал, что это нормально и отправил ее обратно в ее комнату-камеру.       Там было пусто и потому скучно. Ничего, даже книг, только диван, то самое окно, в котором виднелся бледный полумесяц, и все. И комната — белая, будто ее решили пытать… хотя тени здесь были. И темные элементы в одежде тоже, и окно с кусочком черного неба.       И…       Химе вздрогнула. До сих пор она не ощущала ничего, не знала, что происходит с ее друзьями, кто проник сюда, кроме Куросаки — и вдруг почувствовала, будто уши были заткнуты берушами, их сняли и мир наполнился звуками.       Главным звуком был свист клинка, пронзающего тело Садо.       …он не был мертв. Если бы он умер — Орихиме была уверена — ощущение было бы другим. Он выжил, получил сильные раны, но выжил, и если бы она была там… но она была здесь, запертая и бесполезная.       — Тебе надо поесть, — сказал Улькиорра. Химе не заметила, как он вошел.       — Садо-кун не погиб, — сказала она вместо ответа. Улькиорру это не тронуло. Запоздало Орихиме поняла, что он даже не знает, о ком речь.       — Тебе надо поесть, — повторил он, и какой-то арранкар, чье лицо полностью скрывала маска, вкатил в комнату столик с едой, после чего сразу растворился в тенях. На столике был уже не тавук-гёксу, а более разнообразное меню: тарелка супа, рис, якитори и три ломтика арбуза.       — Я не буду, — сказала Химе.       — Тебе нужны силы, — Улькиорра внимательней глянул на нее. — Ешь.       — Я не хочу, — она покачала головой. — Мой друг…       — Убит? — подсказал Улькиорра.       — Нет! — вздрогнула Химе. — Нет, нет, он жив! — и тихо, на грани слышимости, против воли добавила: — …правда?       Улькиорра помолчал. Потом совершенно ожидаемо сказал:       — Нет.       Наверное, у нее на лице отразилось что-то, что задело его, потому что он тут же спросил:       — Какая тебе разница, живы они или мертвы — те, кто пришел за тобой? В любом случае, скоро их всех убьют.       Химе ничего не сказала. Улькиорра продолжил:       — Они должны были с самого начала знать, на что идут и как сильны будут их противники. Если они пришли сюда и при этом не подготовились достаточно, то это только их вина, что они умрут.       Их вина?.. Это ее вина, только ее одной, она пришла сюда, чтобы вернуть ее — они здесь, они умирают, чтобы ее спасти…       — Твои друзья — просто сборище глупцов, — бросил Улькиорра. — Над ними можно лишь посмеяться. На твоем месте я бы посмеялся. Или нет, — он будто задумался. — Скорее, я бы разозлился на таких жалких неудачников, которые даже не знают уровня своей силы.       Повисшую тишину разбила на осколки звонкая пощечина. Голова Улькиорры мотнулась в сторону. Орихиме в ужасе уставилась на него, медленно осознавая, что только что сделала — ярость застила разум алой пеленой, она не выдержала, сорвалась, ударив его по лицу, и теперь… он же теперь ее просто испепелит.       Все равно она не была намерена извиняться! Это он был виноват! Он говорил гадости про ее друзей! Он заставил ее прийти сюда!       — Так ты будешь есть? — вместо того, чтобы ее испепелить или ударить в ответ, как ни в чем не бывало спросил Улькиорра. — Или мне кормить тебя силой?       Почему-то Орихиме представила, как Улькиорра усаживает ее себе на колени, подносит ложку к своему рту, с удовольствием съедает рис и говорит, как это вкусно, подавая пример, а потом предлагает ложку ей… так делал Сора, когда маленькая Химе капризничала и не хотела есть кашу…       Сора погиб, и если Садо тоже… Когда-то Орихиме почти не разговаривала с ним, разве что по делу, но за короткое время он стал очень близким другом, вежливый и добрый, он помогал ей во многом, он спас их с Урью, когда они падали на Сейретей, он был готов жертвовать собой, не задумываясь… и сейчас тоже… просто потому, что хотел спасти ее… и он не был глупым, не был неудачником, никто из них не был глупым неудачником!       Химе всхлипнула. Рыдания сами рвались наружу, долго сдерживаемые внутри, и, хотя она собиралась мужественно терпеть и расплакаться только когда Улькиорра уйдет — разрыдалась прямо у него на глазах. Он смотрел на нее с вежливым вниманием, не говоря ничего, и Орихиме расслабилась, позволяя себе плакать так, как хотела — громко, со всхлипами, не боясь показаться глупой, слабой или смешной, потому что Улькиорра вел себя так, будто его здесь не было. Или был, но ничем не отличался от дивана.       Наконец он спросил:       — Ты плачешь?       Как будто и так этого не видел. Не в силах говорить, Химе кивнула. Улькиорра пожевал нижнюю губу.       — Почему ты плачешь?       — Ты правда не понимаешь? — она вскинула на него глаза, полные слез и гнева. — Или ты издеваешься надо мной?       — Нет, — медленно проговорил Улькиорра. — Не издеваюсь.       Орихиме так выглядела, что он не был в этом уверен. Хотя не хотел над ней издеваться, и говорил то, что думал. Просто факты, и то, постарался смягчить выражения, не сказав, что ее друзья — идиоты-самоубийцы, но что-то в его словах повлияло на нее так, что она ударила его, а теперь плакала, и Улькиорра не понимал, что происходит с этой странной женщиной.       — Нет, ты издеваешься! — яростно воскликнула Орихиме, сверкнув глазами. — Ты надо мной смеешься! Или хочешь меня разозлить… вывести из себя… тогда ты этого добился!       — Я просто принес тебе поесть, — растерялся Улькиорра.       — Поесть?!       Схватив тарелку с рисом, она швырнула ее на пол. Тарелка раскололась надвое, рис высыпался на белые плиты. Улькиорра вовремя отодвинул столик, потому что Химе хотела схватить тарелку с супом, которая повторила бы ту же судьбу, но суп был все еще горячий и она могла обжечься.       — Лучше выпусти меня отсюда! — почти взмолилась Орихиме. — Или пойди со мной… сопроводи… проследи… я никуда не сбегу, как отсюда сбежать? Я просто вылечу Садо и все… иначе он умрет… а он мой друг…       — Тебе же нельзя выходить, — засомневался Улькиорра.       — Но я же не сбегу! — она сложила руки на груди. — Я не сбегу! Я вылечу Садо и вернусь сюда! Ты сам проводишь меня обратно!       Эта идея показалась ему не такой уж и безумной, и действительно не слишком нарушала правила. Айзен-сама запретил Орихиме покидать ее покои, но, и правда, если она вернется, это будет как будто и не в счет. Улькиорра должен был присматривать за ней, и он бы присмотрел. Все было в рамках приказа. Почти, но…       Он бы не стал нарушать приказ совсем, но она так плакала…       — Этот твой Садо — он важен для тебя? — спросил Улькиорра, ощущая какое-то странное чувство. Незнакомое. Чужеродное. Он не мог дать ему названия.       — Важен, — Химе утерла слезы тыльной стороной ладони. Теперь она смотрела на Улькиорру по-другому — без злости, с надеждой.       — Насколько? — зачем-то уточнил он.       — Только не говори, что ты ревнуешь, — вспыхнула Орихиме. — Просто отведи меня к нему!       Ее голос обрел приказные нотки. Улькиорра этого не заметил, думая о другом: что значит «ревнуешь»? Это было тем чувством, что он испытывал — ревность?       Когда Ннойтра делал все, чтобы избавиться от предыдущей Трес, Гриммджоу заявлял, что тот просто ревнует. Но Ннойтра хотел убить Неллиэл, а Улькиорра не хотел убить Орихиме. И все же то, как сильно она рвалась на помощь тому парню по имени Садо, почему-то было неприятно.       Прежде, чем он что-то ответил, в дверь постучали, и сразу же прозвучал голос Тоусена:       — Я вхожу! Вы едите? — он застыл в дверном проеме, не способный видеть, но чувствующий запах еды.       — Ага, — нервно усмехнулась Орихиме, чуть заикнувшись. — Е-едим.       — Простите, что прерываю ваш обед, но вам срочно нужно следовать в пустыню, — отчеканил Тоусен. — Я отведу вас.       — Зачем? — насторожилась Химе.       — Айзен-сама тяжело ранен и ему нужно лечение, — подумав всего секунду, Тоусен решил не врать.       Орихиме задумчиво нахмурилась: в голову пришла идея. Рискованная, но стоящая того.       — Только если вы разрешите по пути исцелить моего друга.       — Хорошо, — запрещать ей это Тоусен не видел ни малейшего повода.       Химе недоверчиво вскинула брови.       — На пути в пустыню, — уточнила она.       — Этого разрешить я не могу. Владыке нужна помощь…       — Айзен-сама в разы сильнее моего друга, не так ли? Следовательно, он нуждается в моей помощи меньше. Выбирайте, Тоусен-сан: либо мы пререкаемся и тратим драгоценное время, либо вы отводите меня сначала к Садо, а потом — к Айзену! — выпалила Химе, сама поражаясь своей наглости.       — Что насчет варианта притащить тебя к владыке силой? — спросил Тоусен. Без угрозы, скорее с интересом.       — Попробуйте, — Орихиме сложила руки на груди. — Но тогда я не буду его лечить, и вы никак меня не заставите. Даже если будете угрожать, что в противном случае убьете всех моих друзей — вы же и так намерены их убить, разве я не права?       — Ладно, — сдался Тоусен. — Сначала твой друг. Ты не умеешь перемещаться в шунпо, верно? Улькиорра, поможешь?       Химе даже пискнуть не успела — он подхватил ее на руки. Легко, будто она ничего не весила, и не перебросил через плечо, а прижал к груди, держа под колени, как принц принцессу в мультиках Диснея. Это смущало, и, как бы Орихиме ни волновалась и ни злилась, а все-таки ощутила, как щеки заливает предательский румянец. Она думала, что Улькиорра холодный, что он весь, как мраморное изваяние, но его грудь была теплой. И пахло от него неожиданно приятно — не холодом, а чем-то… как будто мятным.       — Держись крепче, — сказал Улькиорра, сам прижал ее к себе сильнее и вошел в сонидо.

***

      Собрание лейтенантов затянулось, и, когда Нанао вышла из Первого отряда, Сейретей уже окутали сумерки. В листве деревьев шелестел легкий ветерок. На быстро темнеющем небе появлялись первые звезды.       Догнав ее, рядом с ней зашагал Хисаги. Нанао вздрогнула, прижав свою книгу ближе к себе, словно защищаясь — то ли от него, то ли от себя. Мысли о Хисаги не покидали, преследуя постоянно — и наяву, и во сне. После того, что между ними случилось, дальше они так и не зашли — Кьёраку отправился в Уэко Мундо, в его отсутствие у Нанао было еще больше работы в отряде, да и как она могла думать о какой-то любви или страсти, когда ее дядя рисковал жизнью?       — Не надо меня провожать, — сказала Нанао. Хисаги посмотрел на нее сверху вниз.       — Я не провожаю. Нам по пути.       Возразить ей было нечего — их отряды действительно находились близко… и ни в одном из этих отрядов сейчас не было капитана, и некого было стесняться, и никто не мог им помешать, если они…       Нанао нельзя было думать об этом, но Хисаги шел близко, и она чувствовала его запах, и его реяцу, и его плечо почти касалось ее плеча, и, если бы она повернулась, то уткнулась бы носом ему в грудь, и она хотела его и знала, что он хочет ее.       Если бы не похищение Иноуэ, они бы давно оказались в одной постели. Зачем ждать подходящего момента, когда впереди война и возможности может и не быть? Кьёраку рисковал жизнью, но не погиб, и первым бы посоветовал племяннице, если бы был здесь и если бы она у него спросила, не думать о ерунде и делать то, что хочется.       А если Хисаги уже не хотелось?       Он не искал встречи с Нанао — не избегал ее, но и не приходил к ней, не оставался с ней наедине, не подходил на улице. Если они общались, то только по делу и обменивались приветствиями. В целом, Нанао понимала, почему — он не хотел навязываться, не хотел ее тревожить, знал, что она нервничает из-за дяди… но что, если не только?       Это можно было проверить.       Нанао решительно повернулась, делая вид, что споткнулась, вцепилась в Хисаги, якобы чтобы не упасть, крепко сжала пальцы на его голых предплечьях. Он инстинктивно поддержал ее, положив широкую ладонь на спину.       — Прости, — сказала Нанао. — Я…       — Ничего, — выговорил Хисаги. — Ты в порядке?              — Нет, — она подняла глаза. Он тоже был не в порядке — взгляд потемнел и в глазах появился лихорадочный блеск.       — Мы можем пойти в твой отряд? — на пределе слышимости шепнула Нанао.       — Чтобы?..       — Да, — она кивнула, будто подтверждая свои слова. — Именно поэтому. Я… я больше не могу. И не думаю, что можешь ты.       — Не могу, — честно признался Хисаги. — Но я давно уже не могу.       — Что ж, — сказала Нанао. — Теперь можешь.       Подхватив ее на руки, он исчез в шунпо, выходя из него уже в своем кабинете.       Здесь было чисто, отметила Нанао, на удивление чисто и аккуратно, как для типично мужской обители. Документы не валялись на столе беспорядочно, а были сложены в ровные стопки. Рядом с ними стояла чернильница. На краю стола лежал исписанный и помятый свиток, явно не с отчетом, а с какой-то не самой удачной статьей для «Вестника Сейретея».       Долго рассматривать комнату ей не дали — Хисаги почти сразу накрыл губами ее губы. Нанао ответила, запуская пальцы в его волосы, ведя ниже, по шее, спине, открытым плечам. Замычав в поцелуй, он отстранился, чтобы сорвать с себя верхнее косоде. Нанао вынула заколку из волос, позволяя локонам свободно рассыпаться по плечам, сняла очки, откладывая их в сторону. Хотела начать раздеваться, но Хисаги накрыл ее руки своими.       — Давай я.       Нанао послушно замерла, позволив ему самому развязать ее оби — только что он спешил, и вдруг перестал торопиться, медленно проведя руками по ее спине перед тем, как распахнуть верхнее косоде, обнажая плечи и ключицы. Так же медленно он развязал ее хакама, которые с шелестом упали вниз.       — Ты такая красивая, — благоговейно прошептал Хисаги, глядя на нее с восторгом. Нанао стало почти неловко — она не считала, что на нее можно так смотреть.       Усадив ее на диван, он опустился на колени к ее ногам, развязывая сандалии и снимая таби. Нанао задрожала — это было… слишком. Это походило на какое-то поклонение, а не просто на секс.       Поднявшись, Хисаги распахнул ее нижнее косоде, под которым было черное кружевное белье. Дрожащими пальцами он расстегнул лифчик, припав губами сначала к одному, а потом к другому заострившемуся соску, обвел языком вокруг, легонько прихватил зубами, вырывая у Нанао тихий стон. Снова опустился к ее ногам, снимая трусики, и наконец она осталась полностью обнаженной.       — Ты кажешься ками, — сказал Хисаги, глядя снизу вверх. — Ты… всегда казалась мне ками. Я не верю, что ты… что я… что мы… Боже, — он издал короткий смешок, прижавшись лбом к ее колену. — Я несу такую чушь. Ты все еще можешь остановить меня.       «Даже если ты напугана, я не остановлюсь», — вспомнила она слова парня из недавно прочитанной манги, и то, что тогда подумала, что Хисаги, наоборот, сказал бы иначе… как сейчас… и если она скажет, что хочет это прекратить — он действительно прекратит, уйдет, и, может, даже не заговорит об этом, только потому, что она скажет…       — Не вздумай останавливаться! — вырвалось у Нанао. Хисаги поднял глаза.       — Что ж, тогда…       Он медленно встал. Снял нижнее косоде, обнажая торс, хотел начать снимать хакама, но Нанао положила ладони поверх его рук. Хисаги понял без слов, убрал руки, не мешая ей развязывать его пояс, снимать остатки одежды и изучать твердо стоящий член. Это было стыдно, но невероятно прекрасно, так, что от одного ее взгляда покалывало в кончиках пальцев, а когда она дотронулась, легонько сжав, Хисаги повело и по всему телу пробежала дрожь.       — Нанао… пожалуйста… — он сам не знал, о чем умоляет ее, но знал, что делает, отводя ее руку и бережно укладывая ее на спину, сам нависая сверху. Снова осыпал поцелуями ее шею, плечи, грудь, а рукой проник в жаркое лоно, введя внутрь один палец. Нанао застонала, инстинктивно подавшись навстречу — чуткая, она реагировала на каждое прикосновение.       У нее это должно быть впервые, и Хисаги это осознавал, и изо всех сил старался, чтобы ей было хорошо, сдерживая рвущегося наружу внутреннего зверя. Казешини почти кричал, что не надо церемониться, что вот она перед ним, под ним, можно взять свое, но то, что говорил и кричал занпакто, Хисаги давно научился пропускать мимо ушей, и даже Казешини, часть его души, отошел на второй план.       Даже он сам — осталась только Нанао.       Во всем мире, во всех трех мирах — одна она.       Он добавил второй палец, начиная двигаться, постепенно ускорился, продолжая целовать, гладить то ее бедра, то живот, то бока. Смотрел на нее, как на нечто священное, будто она правда была ками — изучал взглядом каждую черточку, каждый изгиб тела, каждую родинку. Нанао нетерпеливо захныкала, заерзала, требовательно застонала, впиваясь ногтями в его плечи.       — Хочу… тебя… в себе… целиком…       Хисаги честно собирался сдерживаться как можно дольше, но это было слишком. Он устроился между ее разведенных ног и вошел, направляя себя рукой. Вошел — и сразу как будто стал цельным, когда она туго обхватила его, принимая в себя с длинным чувственным стоном.       Сразу двигаться он не стал, давая ей привыкнуть. Нанао обхватила ногами его пояс, и это показалось знаком: Хисаги начал движения, постепенно ускоряясь, снова поцеловал ее, и она ответила, прикусив за нижнюю губу. Их реяцу слились, как и тела, сплелись в единый дивный аромат, звуча в одном ритме.       — Нанао… — даже ее имя звучало, как молитва. Нанао задрожала — все сфокусировалось в одной точке, там, где их тела соединялись, и волна удовольствия захлестнула ее целиком, с губ слетел уже почти крик. Хисаги напрягся натянутой струной, застонал низко и глубоко, и вышел, изливаясь ей на живот. Почти упал рядом, притягивая ее к себе и целуя снова, не в губы, а в висок.       — Боже, Шуухей, — протянула Нанао, — это было…       Она впервые назвала его по имени. Хисаги спрятал улыбку, зарывшись носом в ее волосы.       — Это было великолепно, — сказал он. — Ты потрясающая.       — Я почти ничего не делала, — проворчала Нанао.       — Как это? — изумился Хисаги. — Ты делала все! Ты… ну, — он смущенно отвел глаза. — То, как ты… в общем… ты была великолепна, просто поверь мне.       Нанао тихо засмеялась.       — Допустим. Наверное, я читала слишком много эротической манги.       — И что делают девушки в эротической манге? — заинтересовался Хисаги.       — Много чего… — она тоже смутилась, потянулась к лицу, чтобы поправить очки, но рука наткнулась на пустоту и жест вышел смешным. — Однажды я тебе покажу. То есть, я имею в виду — покажу мангу, — быстро исправилась Нанао.       — Договорились, — сказал Хисаги, снова целуя ее.