О магии и предательстве

моя колючая кожа — это печальная память

я знаю о смерти больше, чем можно себе представить

в железобетонных склепах, на стенах замшелых слизни

но я хочу видеть небо, я пробуждаюсь к жизни

♫ Fleur — Шиповник

      Оставаться в палате долго Момо не хотела и не могла, и уже сдвинула одеяло, чтобы встать, как прямо перед сёдзи появилась реяцу Тоширо. Он не двигался, стоя у двери, и Хинамори позвала:       — Входи, пожалуйста.       Сёдзи тут же с шелестом распахнулись. Момо вздрогнула — Хицугая смотрел на нее так, как никогда не смотрел. С болью, отчаянием, счастьем, изумлением, восхищением — ни разу она не видела в его льдистых бирюзовых глазах столько эмоций.       — Ты жива… — тихо сказал Тоширо. Момо кивнула. Он сжал кулаки.       — Зачем ты это сделала? Зачем встала между нами? Ты защищала его? Или… — он болезненно исказил губы. Хинамори подумала, что, кого бы она ни защищала, это причиняет ему боль, и ей стало стыдно.       — Я никого не защищала, — сказала она, потому что это было правдой — ее целью была не защита. Тоширо недоверчиво хмыкнул.       — Тогда почему ты это сделала? И почему была с ним там? Он тебя не держал… или держал? Запугал? Обманул? Сковал магией? Или ты все еще под его влиянием? — он сел на кровать рядом с ней, там, где только что сидела Кьёка. Как и ожидалось, ее реяцу он не уловил — и Хинамори уже не улавливала. Духовная сила Кьёки исчезла вместе с ней самой.       — Нет, он меня не запугал, и не держал силой. Широ, я…       — Ты же не могла быть заодно с ним? — вздрогнул Хицугая. — Он сказал, что ты с самого начала была на его стороне… Но это же…       — Неправда, — быстро сказала Хинамори. — Он врал. Он врал и вам, и мне, и самому себе. Тогда, в Сейдзётокёрин… — она покусала нижнюю губу, решаясь. — Тогда он хотел меня убить.       — Убить? — ужаснулся Тоширо. — Зачем?..       — Не знаю, — криво усмехнулась она. — Хотя он объяснял мне, но, по-моему, он сам не уверен. Меня спасло то, что он поблагодарил меня и попрощался, прежде чем пронзить мечом. Нас обоих это спасло.       — Я не понимаю, — беспомощно сказал Хицугая. Момо закатила рукав больничного юката. На предплечье алела фраза «Спасибо, Хинамори, и прощай».       Глаза Тоширо широко распахнулись.       — Т-то есть, — он заикнулся от неожиданности. — Вы… вы…       — Соулмейты, — договорила Момо. — Айзен умер бы вместе со мной. Поэтому он усыпил меня Хакуфуку и забрал с собой в Уэко Мундо, а там назвал своей владычицей.       Она рассказала почти все — как очнулась в белой комнате, как услышала ложь про Урахару, как Тоусен тренировал ее в кидо, как она узнала правду и хотела покончить с собой, но Айзен ее спас. Умолчала про то, на какой уровень перешли их отношения, но это и так читалось между строк, и про свои обретенные силы — это она хотела сохранить в тайне даже от названного брата. Тоширо слушал, то неверяще качая головой, то сердито хмуря брови.       — Невероятно, — сказал он. — Я никогда бы не подумал, что твой соулмейт — он. Иногда я думал, что это Кира…       Кира… Момо печально улыбнулась. Когда-то в Академии ей нравился Кира — утонченный, задумчивый, язвительный и краснеющий каждый раз, когда она заговаривала с ним. Когда-то в другой жизни.       — Паршиво, — Тоширо пятерней взъерошил себе волосы. — В смысле… его будут судить, и неизвестно, к чему приговорят. Он заслужил казни, но…       — Он заслужил, — подтвердила Хинамори. — Но он бессмертен.       Хицугая мрачно кивнул.       — Если бы не это и если бы вы не были связаны, я убил бы его собственными руками.       — На самом деле, — тихо сказала Момо, — мне не было так уж плохо с ним. Точнее… сначала я просто ничего не понимала. Мне не причиняли вреда. Обо мне заботились…       — Это называется «стокгольмский синдром», — буркнул Тоширо. — Жертва оправдывает агрессора.       — Я не была жертвой, — Хинамори мотнула головой. Ее глаза полыхнули ярче. — Раньше, может быть… но, ступив на земли Уэко Мундо, я не была жертвой.       — Он тебя похитил!       — Да, но… — Момо замялась. Выглядело все правда так, будто она оправдывает своего мучителя, и выглядело это довольно жалко. И несправедливо, потому что Айзен ее не мучил. — Это быстро изменилось. Точнее… я изменилась. И он тоже. Мы оба.       Он впустил ее в свою душу. Он показал ей Париж, Лондон, множество других городов, моря, горы, долины — весь мир. Он читал ей свои стихи про теплый полуденный дождь. Он искренне испугался, когда понял, что не помнит себя настоящего. Он был полон решимости спасти ее даже ценой собственной жизни, и в тот момент в пустыне Уэко Мундо все его амбиции и желания перестали быть важными… но Широ бы этого не понял. Широ видел в Айзене лишь врага, укравшего у него сестру, и он был прав, но и она по-своему тоже.       Хинамори не хотела этого говорить, но…       — Я достигла банкая, — одними губами произнесла она. Тоширо снова изумленно дрогнул.              — Банкая?..       — Когда Айзен был на пике своих сил, то, соответственно, я тоже… кое-что могла, — не без гордости призналась Момо. Хицугая восхищенно покачал головой.       — Здорово… Покажешь однажды?       — Нет. Я не вру, у меня есть банкай, но если я применю его просто ради демонстрации… разве что ты хочешь, чтобы это было последним, что ты увидишь в своей жизни.       — Ничего себе, — моргнул Тоширо. — Твой банкай опасен?       — Это огонь, — Хинамори мечтательно улыбнулась, вспоминая. — Бушующее пламя… может, однажды я смогу его контролировать, но точно не сейчас.       Они говорили обо всем — о ней, о Тоширо, о вайзардах, о Гине и Рангику, о Тоусене, об арранкарах, Орихиме и Ичиго — но не о том, что будет дальше. Не об Айзене и не о суде.       Хинамори подумала, что, возможно, они оба боятся услышать ее ответ — даже она сама боялась. Пока ответ был неозвученной мыслью, было легче.

***

      Зал Совета, где судили предателей, был бы наполнен напряжением и холодной тишиной. В центре зала, на возвышении, за столом восседали Ямамото Генрюсай Шигекуни и Сой Фонг, как главы Готея-13 и Оммицукидо. По обеим сторонам стола сидели остальные капитаны. Лейтенанты стояли позади них — только Кира, Хисаги и Хинамори занимали те места, что предназначались первым офицерам, как временно исполняющие обязанности глав своих отрядов; Момо не понимала, почему ей разрешили быть здесь, но, видимо, не имея никаких доказательств ее вины ее просто априори простили, если вообще считали в чем-то виновной.       Айзен, Гин и Тоусен находились в центре зала, стоя внутри круга-барьера, и их руки сковывали ленты-ограничители реяцу. Момо старалась не смотреть на них.       Ямамото поднялся с места.       — Сегодня мы собрались, чтобы судить тех, кто предал все наши идеалы. Айзен Соуске. Ичимару Гин. Тоусен Канаме. Вы ответите перед нами за преступление, которое не имеет прощения — за измену. Да начнется суд.       Последние слова упали в тишину, как камень в стоячую воду.       Сой не стала вставать.       — Как Главнокомандующая Оммицукидо, — холодно процедила она, — я выступаю сегодня как обвинитель. Айзен Соуске, вы обвиняетесь в умышленном убийстве членов Совета-46 и в узурпации их власти, а также — в попытке узурпации миропорядка. Вы пытались занять место, которое не может принадлежать ни одному живому существу. Также вы обвиняетесь в планировании массового убийства жителей города Каракура для создания Ключа Короля.       Айзен посмотрел на Хинамори, она почувствовала это, но не посмотрела на него в ответ, опустив глаза на свои руки. Голос Сой Фонг резал скальпелем.       — Ичимару Гин, вы обвиняетесь в соучастии в заговоре, в умышленном сокрытии информации, в умышленном убийстве членов Совета-46 и в прямом обмане командования.       Момо перевела взгляд на Рангику — та смотрела на макушку Тоширо, за спиной которого стояла.       — Тоусен Канаме, вы обвиняетесь в предательстве своего долга, в злоупотреблении властью и в использовании своего звания для личной мести, и также в умышленном убийстве членов Совета-46.       Или Хинамори показалось, или реяцу Сой Фонг на секунду дрогнула.       — Мы готовы представить доказательства.       Омаэда вышел вперед из-за ее стула. Он нервничал, но изо всех сил старался этого не показывать, разворачивая свиток и начиная зачитывать:       — Нами были обнаружены записи, составленные лично Айзеном, которые содержат в себе подробное описание его экспериментов по созданию Хогиоку. В них описаны этапы слияния душ шинигами и пустых, а также финальный процесс, который привел к созданию артефакта. В секретной лаборатории под бараками Пятого отряда были найдены уникальные фрагменты реяцу и частицы духовной материи, которые не соответствовали ни одному известному источнику. Анализ показал, что эти частицы являются остатками неудачных попыток создания Хогиоку. Они соответствовали реяцу, которая была обнаружена в месте, где Айзен впервые использовал Хоугиоку. В той же лаборатории было обнаружено уникальное оборудование для манипуляции с душами. На поверхности этого оборудования были найдены следы реяцу, которая принадлежала десяткам шинигами и Пустым, что доказывает, что он проводил свои эксперименты на живых существах. Также мы зафиксировали остатки реяцу Айзена, Гина и Тоусена в месте убийства членов Совета-46.       Почему тогда их не нашли раньше?.. Хинамори закусила губу — и через миг поняла, почему. Кьёка Суйгецу. Снова она. Она сняла свою иллюзию, раскрыв Айзена и в очередной раз предав его.       Закончив читать, Омаэда отступил назад. Снова заговорил Ямамото:       — Мы хотим знать, что привело вас к этому пути. Айзен?       Он гордо выпрямился. Момо невольно залюбовалась им — даже сейчас он не выглядел загнанным в угол, и на губах скользила тонкая усмешка.       — Я не стану ничего отрицать, — сказал Айзен. — Я действительно собирался занять место Короля Душ, действительно собирался принести город Каракура в жертву и действительно убил нескольких чиновников из Совета-46. И издавал законы от их имени.       Пару секунд помолчав, Ямамото перевел взгляд на Гина.       — Ичимару, что скажете вы?       — Я убил троих чиновников, — сказал он. — Я тоже не стану ничего отрицать.       И замолчал. Как будто это было всей правдой. Рангику не выдержала.       — Я прошу слова, — ей стоило огромных усилий сказать это спокойно. Ямамото кивнул, разрешая.       — Ичимару действовал не просто из прихоти. Он никогда не был верен Айзену. Он приблизился к нему, чтобы найти его слабое место, и ударить в подходящий момент… чтобы отомстить ему. Чтобы забрать у него то, что он когда-то отнял у меня, — Рангику бросила на Гина умоляющий взгляд: подтверди, чертов благородный дурак! — Вы нашли нас обоих мертвыми, — продолжила она. — Это случилось, когда Ги… когда Ичимару попытался убить Айзена, но проиграл и был смертельно ранен.       — Подтверждаю, — сказала Момо. — Я была там и все видела.       — Показания приняты, — сказала Сой. — Тоусен, что скажете вы?       Она и так все знала, но только она и больше никто. Тоусен выпрямился.       — Я тоже не стану ничего отрицать. Я убил почти всех чиновников Совета-46. Я не раскаиваюсь в этом и не раскаюсь никогда. Я стал шинигами ради этого. До определенного момента я жил только ради мести за то, что Совет-46 отказал мне в правосудии, когда я умолял об этом.       Хисаги крепко сжал перо в пальцах.       — Что ж, — проговорил Ямамото. — Айзен Соуске, ввиду всего, что вы совершили, учитывая то, насколько вы опасны для всех трех миров, я приговариваю вас с заключению в Мукене на двадцать тысяч лет.       Двадцать тысяч лет? Хинамори похолодела — это было даже хуже смерти. Намного хуже. Он заслужил это, он был виновен во всем, но…       — Я прошу слова, — выпалила она. Ямамото кивнул. Момо встала, глядя не на Айзена, а на то, как в солнечном свете танцуют пылинки.       Она предавала его сейчас или спасала? Знал ли он то, что она собиралась сказать?       Неважно. Собравшись с силами, Хинамори сказала:       — Айзен Соуске больше не представляет былой опасности. Он уже не владеет силой абсолютного гипноза.       — Что? — вздрогнула Сой. Даже Генрюсай показался удивленным. Айзен тоже уставился на Момо с изумлением.       — Это тоже может быть гипнозом, — недоверчиво сощурился Куроцучи. — И под гипнозом может быть как Хинамори, так и все мы.       — Хинамори-сан говорит правду.       В центре зала из ниоткуда появилась уже знакомая Момо женщина. Айзен тихо охнул. Сой напряглась.       — Кто ты такая?       — Вы все знаете меня, — она повернулась к Ямамото и на ее лице появились очки, такие же, какие носил Айзен, когда его считали верным Готею-13. — Мой клинок покончил с жизнями десяти чиновников Совета-46. Тогда все вы были под моим гипнозом. Сейчас — нет.       — Кьёка, — прошипел Айзен, — что ты делаешь?       Она даже не глянула в его сторону.       — Вы имеете право заключить Айзена Соуске в Мукен хоть на двадцать тысяч лет, хоть на сто двадцать. Однако если это решение продиктовано тем, что вы опасаетесь его силы — то можете быть спокойны. Сил у него больше нет. Я прошу вас о милосердии, — тихо сказала Кьёка. — Замените заключение изгнанием.       Ямамото встал. Его реяцу накрыла Айзена — будто само небо обвалилось на плечи, и он не устоял, падая на колени и склоняя голову к земле в догэдза. Это было унизительно — так унизительно, что он предпочел бы умереть, а не кланяться им, но пошевелиться не мог.       — Провинности этого человека слишком тяжелы, чтобы простить их так легко, — пробасил Главнокомандующий. — Мы судим его за то, что он совершил недавно, однако стало известно и другое. Сто лет назад, когда в ходе эксперимента четверо капитанов, три лейтенанта и заместитель главы Кидосю были пустифицированы, на самом деле это совершил не Урахара, а Айзен. Вследствие его действий были обезглавлены семь отрядов Готея-13 и отряд кидо. Приговор не подлежит смягчению. Двадцать тысяч лет лишения свободы в Мукене. Уведите его.       Айзен смотрел только на Хинамори, когда к нему подошли бойцы Оммицукидо. Только на нее, пока вели его к выходу. Она тоже смотрела, стараясь впитать его лицо в память, каждую черточку, и убеждала себя, что ей сравнительно повезло, она долго его не увидит, но он жив и бессмертен, и она, следовательно, тоже, и через двадцать тысяч лет… может быть, они увидятся…       И еще…       Момо моргнула. Со стороны это наверняка выглядело, как будто она борется со слезами, но на самом деле… в Айзене что-то неуловимо изменилось. Что-то, что поняла только она, как его родственная душа.       Кьёки Суйгецу в зале уже не было, и никто о ней не вспоминал.       — Ичимару Гин, — продолжил Ямамото. — Ты предал доверие каждого шинигами и убил тех, чьи жизни были неприкосновенны…       Рангику зажала рот ладонью.       — Однако ты пошел на обман и соучастие в предательстве, чтобы убить настоящего врага, а за убийство душ из Совета-46 расплатился собственной жизнью. Твоя кровь и кровь твоей родственной души смыла твои грехи, и поэтому ты полностью оправдан. Ты не понесешь наказания, а твое звание и имя будут восстановлены.       В повисшей тишине Гин молча склонил голову, и так же молча проследовал к своему месту среди капитанов, где сидел Кира, но, когда тот встал, покачал головой. Изуру снова сел, а Гин остановился у него за спиной.       — Тоусен… — начал Ямамото.       — Простите, сотайчо, — прервала его Сой Фонг. — Приговор Тоусену Канаме вынесу я. В небе над фальшивой Каракурой он передал свою жизнь и свой меч в мои руки.       Омаэда напрягся; зная Сой, она могла прямо здесь перерезать Тоусену горло и тогда погибла бы сама, но это бы ее не остановило. Тоусен смотрел ей прямо в глаза, и Сой подумала, что у него, наверное, красивые глаза… светло-фиолетовые, выразительные… было так непривычно, что он может видеть…       — Тоусен Канаме, — сказала она, взяв себя в руки, — ты будешь понижен в ранге до рядового и переведен в Оммицукидо. Я буду следить за тобой, и если ты сделаешь хотя бы один неверный шаг, твое раскаяние тебя не спасет.       Тоусен опустился на одно колено, как тогда, когда в первый раз присягнул ей. Сой сдержалась, чтобы не фыркнуть и не отвернуться.       — Пусть это будет уроком для всех нас, — весомо произнес Ямамото. — Наш долг — не только защищать мир от внешних угроз, но и следить за тем, чтобы тьма не родилась в нас самих… Суд окончен.

***

      Закат переливался оттенками янтаря. Последние лучи солнца скользили по крышам домов и по узким улочкам. Декабрьский воздух, холодный и чистый, пах свежим снегом.       Каракура вернулась туда, где ей было положено быть. Никто из жителей ничего не заметил и не помнил — почти никто. Все они жили дальше, своей обычной жизнью, не подозревая, какая опасность им грозила, и Химе казалось, что это должно быть лучшей наградой для тех, кто их защитил.       Она стояла на холме, и весь город простирался у нее под ногами. Легкий ветерок покачивал распущенные волосы — еще не такой холодный, чтобы нужно было носить шапку.       — Тебе не холодно.       Химе не вздрогнула — присутствие Улькиорры она постоянно чувствовала рядом, видела его или нет. Это перестало пугать примерно через сутки.       — Нет, — сказала она, хотя он не спрашивал, а утверждал.       — Почему ты стоишь здесь? — он остановился рядом, по привычке держа руки в карманах хакама.       — Смотрю на закат. Правда, красиво? — Химе показала на горизонт. Улькиорра оценивающе прищурился.       — Это просто закат. Облака. Свет. Что в этом такого?       — В Уэко Мундо не было заката, — сказала Химе. — И солнца тоже. Мне не хватало солнца.       — Ты сама — солнце, — сказал Улькиорра своим обычным тоном — будто констатировал факт. — Ты на него похожа. Такая же светлая и теплая. И рыжая.       Химе залилась смущенным румянцем.       — Я не…       — Я знаю, что ты человек, — перебил ее Улькиорра. — Солнце — это звезда. Ты не можешь быть настоящим Солнцем, иначе мы бы не стояли рядом. Но ты на него похожа… и я… черт. Я хочу понять тебя. Правда, хочу, но я не понимаю. То, что ты говоришь о душе… я вижу в тебе душу. В тебе, но больше нигде, ни в ком, и тем более не в себе. Я должен уйти от тебя, но я не могу. Не хочу. Это так странно…       Орихиме увидела свое отражение у него в зрачках. Он был таким милым в этой своей растерянности, в желании быть с ней, в искренности — он правда считал ее солнцем, он не говорил так просто ради красивых слов.       Решившись, она шагнула ближе и коснулась губами его губ. Улькиорра застыл, будто окаменел, но спустя пару мгновений шевельнул губами в ответ, неумело отвечая.       С неба в медленном танце начали опускаться первые в этом году снежинки.