О магии и предательстве

но кто знает, чем обернутся холода и потери

для того, кто умел верить?

и кто знает, когда над водою взойдет голубая звезда

для того, кто умел ждать?

♫ Fleur — Для того, кто умел верить

      Снова надеть хаори с кандзи «три» и календулой на спине казалось насмешкой и святотатством, но Гин привык насмехаться, в том числе над святынями. И все же это было… слишком. Он не рассчитывал, что его простят. Он рассчитывал, что его изгонят, и это будет самым мягким наказанием из всех возможных — а вышло так, что его прощение оказалось карой гораздо худшей.       Его считали героем, подумать только.       Героем.       Он пытался спасти все три мира от угрозы Айзена и буквально отдал за это жизнь. Кира смотрел на него с таким восторгом, как никогда раньше. Другие — тоже. Даже в холодных взглядах обоих Кучики мелькало уважение.       В Третьем отряде его комната осталась нетронутой — даже следы обыска Оммицукидо были незаметны. Кира не выбрасывал его вещи и Гину показалось, что, более того, приказывал рядовым вытирать здесь пыль.       Гин этого не заслуживал, но все вокруг считали, что это не так, и он не спорил, хотя на душе было паршиво, потому что на самом деле он не был тем, кем его считали… и потому, что он отчаянно хотел увидеть Рангику, но после суда еще не встречался с ней. Она будто намеренно его избегала, а он не мог решиться прийти к ней. В Десятом отряде пришлось бы взглянуть и в глаза Хицугаи, чью названную сестру он повел на смерть; знал ли об этом Тоширо, Гин не был уверен, но знал сам Гин и этого было достаточно.       Долго это не продлилось. Какая-то неделя, но эта неделя казалась вечностью.       Решившись, Гин пришел к Десятому отряду, но не вошел, остановившись у ворот. Рангику могла выйти, чтобы отнести куда-то документы, или чтобы кого-то навестить, или просто прогуляться… или чтобы поговорить с ним, ощутив его реяцу, которую он намеренно сделал ярче.       Каменные стены Десятого отряда сияли белизной в лучах солнца, а ворота отбрасывали четкую тень на дорожку. Воздух был тих и неподвижен. Гин буравил взглядом административное здание — и наконец увидел рыжую вспышку.       Рангику вышла из ворот и остановилась, прижав ладони к груди — к золотому ожерелью; Гин помнил, как подарил ей это ожерелье, когда получил свое первое жалование, как лейтенант. Подарил на ее день рождения, которое было днем их встречи.       — Ран, — тихо шепнул Гин.       Она сорвалась с места так быстро, будто в шунпо, бросилась к нему и с налету повисла на шее, так, что он покачнулся, крепче обнял ее, склонился и впился поцелуем в губы — или она сама потянула его за воротник, чтобы поцеловать — это уже не имело значения.       Ничего больше не имело значения, если Рангику его простила.

***

      Хисаги принял решение, и ему казалось, что это решение стало самым сложным в его жизни. Он осмелился на огромную дерзость, но был готов ко всему, и стоял у кабинета капитана Кьёраку, чувствуя себя так, как будто шел на суд, где ему полагалось стоять на месте обвиняемых, как совсем недавно стоял Тоусен.       Когда-то Тоусен был его кумиром. Он научил Шуухея многому, он помог ему найти уверенность в себе, он избавил его от страхов, разрешив бояться — звучало это парадоксально, но Хисаги вправду стало намного легче, когда он принял решение, что страх перед собственным мечом не только нормален, а даже правилен. Хисаги восхищался силой своего капитана — и физической, и силой его духа; будучи слепым, он не отчаивался, а усердно работал, достигая своих целей, и в конце концов научился видеть мир по-своему, не глазами.       И все же Тоусен был слеп во всех смыслах. Сначала Хисаги думал, что он слепо верил Айзену, потом понял, что слепо ненавидел Общество Душ, и узнав, почему, понял все его мотивы. На месте Тоусена Хисаги поступил бы так же.       Он хотел бы поговорить со своим бывшим тайчо, но пока что его ждал разговор с другим капитаном, и Хисаги нервничал так, как не нервничал бы во время битвы насмерть.       Собравшись с силами, он постучал в сёдзи и услышал голос Кьёраку:       — Входи.       Все. Назад пути не было. Хисаги шагнул внутрь кабинета. Кьёраку сидел за столом, подперев голову рукой, а в другой руке покачивая пиалку с саке.       — Хочешь выпить? — предложил он Шуухею, но тот лишь мотнул головой и решительно опустился на колени, склоняя голову в догэдза.       — Кьёраку-тайчо, я умоляю вас о прощении!       Шунсуй удивленно моргнул. Отставил пиалку в сторону, поднес к голове ладонь, которая засветилась голубоватым светом кайдо, и взглянул на коленопреклонененного Хисаги уже полностью трезвым.       — В чем ты провинился? — спросил он.       — Я, — Хисаги внутренне застонал. — Я опозорил вашу племянницу. Я забрал ее честь, и я… пойму, если вы решите убить меня за это, но я прошу вас… умоляю вас… — произнести это не получалось — слова срывались с языка. Он был трусом, прося о таком, он собирался опозорить Нанао еще сильнее, и, возможно, она выбрала бы смерть, а он решал за них обоих, выбирая жизнь.       — То есть, ты просишь меня, чтобы я разрешил вам жить вместе без брака? — подсказал Кьёраку, и в его голосе звучала улыбка. Хисаги неверяще приподнял голову — капитан действительно улыбался. По-настоящему, искренне, будто одобрял это решение.       — Да, — сказал Шуухей. — Я знаю, это выглядит, как оправдание моей трусости, но я не боюсь, клянусь вам. Даже если бы брак с Нанао означал неотвратимую скорую смерть, я бы не колебался, она того стоит… Но мы соулмейты, и я не хочу, чтобы рисковали мы оба, и я подумал, что, может, это проклятие… этот закон… может, его возможно обойти так?       — Ты очень хорошо мыслишь, — одобрительно сказал Кьёраку. — Думаю, ты прав. Точнее, нет, я уверен, что ты прав. Я живу на этом свете, как ты знаешь, долго, и знаю клан Исе с детства. Сейчас Нанао его единственная представительница, но были другие. Их мужья умирали, и при этом не всегда мужья были их родственными душами. А вот любовники — жили, хотя эмоциональная связь с любовниками у них была, сам понимаешь, крепче. И соулмейты тоже не умирали… Другими словами, дело не в эмоциональной привязанности, а именно в брачных узах. Если их не будет, то не будет и угрозы, так что я даю вам свое благословение.              Хисаги сел на пятки, глядя на Кьёраку с искренним изумлением — он думал, что придется уговаривать, убеждать и умолять. Хотя капитан Восьмого отряда был, насколько он знал, добрым человеком и даже на вид легкомысленным, его доброта могла иметь свои границы, а честь для аристократов часто имела значение большее, чем жизнь. И вдруг…       — Вы благословите нас жить в позоре? — переспросил Хисаги. Казешини в мыслях обозвал своего шинигами тупым идиотом и Шуухей с ним согласился — ему только что дали разрешение на самое важное, чего он хотел в своей жизни, а он начал спорить.       — Я благословляю вас жить, — серьезно сказал Кьёраку, и с его лица пропала улыбка. — Я знал мать Нанао. Очень хорошо знал и любил, как сестру. Мой брат женился на ней, не веря ни в какие проклятия — он только смеялся над ее страхами, а она в день их свадьбы выглядела… даже не напуганной, обреченной. Когда родилась Нанао, она тайком сказала мне, что мой брат скоро умрет, и передала мне свой занпакто, который теперь принадлежит ее дочери. Вскоре мой брат действительно умер, как и его жена. Я вырастил Нанао, и я никогда не допущу, чтобы она была такой же, как ее мать. Я хочу, чтобы она была счастлива. Но решать ей, и если она не захочет жить с тобой без брака, то я приму это ее желание. Она взрослая и понимает все риски, и ты тоже понимаешь, я надеюсь.       — Понимаю, — кивнул Хисаги.       Нанао могла выбрать честь, а не жизнь. Или выбрать то и другое, но навсегда расстаться с ним и даже не разговаривать больше, кроме как по делу. Он бы принял любое ее решение. Болезненная страсть к Рангику — именно страсть, а не что-то другое — погасла, как не бывало, и теперь Шуухей не мог представить себе, что когда-то любил не Нанао. Что когда-то отрицал чувства к ней. Что когда-то считал ее скучной.       — Если понимаешь, — ворчливо сказал Кьёраку, — иди к ней. Хватит протирать здесь пол, его уже и так с утра выдраили рядовые.       Покраснев, Хисаги встал, и поклонился еще раз, прежде чем покинуть кабинет.       — Ну что, — спросил Кьёраку, — согласишься жить с ним без брака, Нанао-чан?       Дверь шкафа скрипнула, открылась и оттуда почти выпала Нанао, покрасневшая так, что на щеках можно было жарить яичницу. Чувствовала она себя крайне странно — очень глупой и очень счастливой; надо же было, почуяв приближение Хисаги к кабинету, первым делом решить прятаться? И зачем? И от чего? Но при ней он вряд ли сказал бы все то, что сказал, а так все решилось, и она теперь точно знала все намерения Шуухея по отношению к ней. Интуиция никогда ее не подводила.       — Хочешь? — не дождавшись ответа, Кьёраку протянул ей пиалку саке. Нанао, почти не глядя, взяла, выпила залпом и закашлялась.       — Оджии-сан! — укоризненно воскликнула она, поднося светящуюся кайдо ладонь ко лбу. Кьёраку с улыбкой развел руками.       — За твою наконец-то появившуюся личную жизнь, милая!

***

      Солнце уже давно опустилось за горизонт, лишь на западе осталась тонкая полоска розового заката. На улицах зажигались фонари, освещая затихшие переулки — с наступлением вечера жизнь в Сейрейтее замедлялась.       Нанао говорила себе, что идет в Девятый отряд, просто чтобы уточнить насчет патрулирований: их отряды охраняли смежные территории. Только для этого. В Девятом сменилась власть, Мугурума мог что-то изменить по-своему.       Она завернула за угол — и чуть не рассмеялась: навстречу шел Хисаги. Возможно, тоже просто по работе, но на самом деле… Когда он увидел ее, в его глазах промелькнули одновременно радость и паника.       Они остановились друг напротив друга. Хисаги нервно закусил губу.       — Сегодня… прекрасный вечер, — ляпнул он.       — Да, — сказала Нанао. — Чудесный.       Ну же, подумал Хисаги, сжимая кулаки, решайся наконец, сколько можно тянуть?       — Я говорил с вашим дядей, — сказал он. Нанао не показалась удивленной.       — О чем?       — О вас… о нас. Я попросил его благословения, — Шуухей почувствовал, что краснеет. — И он мне его дал. И я…       — Ты просишь моей руки? — распахнула глаза Нанао.       — Нет, не совсем, и это с моей стороны… — Хисаги взъерошил волосы на затылке, мечтая провалиться под землю. — …трусость, наверное… бесчестье… но ваш дядя подтвердил, что умирают только мужья девушек из рода Исе… мы соулмейты… ты понимаешь… я не боюсь своей смерти! — запальчиво добавил он. — Но я очень боюсь за тебя, и… если ты согласишься… жить со мной без брака… я буду самым счастливым человеком на свете.       Нанао взяла его за руки. Хисаги легко сжал ее пальцы.       — Я согласна, — сказала она. — Это действительно лучший выход.       Вместо того, чтобы восхищаться, переспрашивать, не ослышался ли и смеяться от счастья Хисаги, впервые послушавшись совета Казешини, рывком наклонился к Нанао и поцеловал, и она ответила, крепко обнимая его за шею.

***

      Долго так продолжаться не могло.       Улькиорра начал от этого уставать — чувство усталости тоже было новым, но неприятным. Как и чувство ревности, которое кололо тупой иглой, когда он видел, как Орихиме разговаривает со своими друзьями, улыбается им, смеется с ними, и ей правда хорошо — так хорошо, что исходящий от нее свет согревал и его. Его, невидимого для людей, наблюдающего за ней со стороны.       Они праздновали Новый год — всей компанией пошли в храм, гуляли по украшенным к фестивалю улицам, пили амазаки, смотрели на фейерверки… Улькиорра хотел бы идти рядом с Орихиме, а не следовать позади тенью. Хотел бы, чтобы она улыбалась ему. Хотел бы тайком взять ее за руку и чуть сжать пальцы.       Поэтому он, не видя иного выхода, пошел к Урахаре Киске, рассудив, что человек, который, по словам Айзена, создал Хогиоку, а потом дрался наравне с Айзеном или даже превосходя его в чем-то, и вдобавок открыл гарганты в Уэко Мундо и создал целый фальшивый город, смог бы что-то придумать.       Как Улькиорра и ожидал, Урахара смог, и даже не особенно удивился, когда увидел у себя на пороге Куатро Эспада. Будто к нему в магазин каждый день приходили арранкары.

***

      Сой всей душой надеялась, что после суда и приговора Тоусен просто будет служить в Оммицукидо — где-то подальше от нее. Подметать плац, убирать додзё, делать самую разную грязную работу и уставать так, чтобы сил хватало только на то, чтобы доползти до футона и упасть лицом в подушку. И все. И они больше не пересекутся. Подумаешь, они соулмейты, будто это имеет значение. Всего лишь он умрет, если умрет она, и наоборот. Ерунда.       Сой понимала, что она зря надеется.       Она закончила тренировку, вышла из додзё и сразу же увидела Тоусена — тот маячил под фонарем. Вряд ли он здесь просто гулял, но Сой сделала вид, что не заметила его, зашагав к отряду.       — Госпожа Сой Фонг, — окликнул ее Тоусен, догнав и зашагав рядом.       — Вообще-то, — процедила Сой, — ты должен приветствовать меня, встав передо мной, низко поклонившись и заговорить, только получив разрешение.       Обогнав ее, Тоусен встал перед ней, преградив путь, и поклонился — низко, по всем правилам. Сой подумала, что он издевается.       — Чего тебе? — буркнула она.       — Вы устали, — он выпрямился. Не спрашивал, утверждал.       — И что? — спросила Сой. Тоусен пожал плечами. Форма Оммицукидо не особенно изменила его привычный облик, он и раньше носил косоде без рукавов, но раньше Сой Фонг никогда на обращала внимания на его рельефные плечи и то, как мышцы перекатываются под темной кожей.       — Может, вы хотели бы поесть? Я приготовил конфи из лосося в оливковом масле с соусом на основе белого вина и трав.       У Сой дернулся глаз. Ну да, вспомнила она, Тоусен любит готовить. Превосходно, у нее появился второй Омаэда. Она же лопнет от всего, что эти двое захотят ей скормить.       Но она правда хотела есть, а то, что предлагал ей Тоусен, даже звучало вкусно.       — Может, — милостиво согласилась Сой. — Если мне понравится, неделю будешь дежурить на кухне.       — Надеюсь на это.       — Готовить для всего отряда.       — Буду очень рад.       — В одиночку.       — Это будет для меня честью.       Сой остановилась. Тоусен тоже.       — Я не шучу, — почти бессильно сказала она. — Я правда заставлю тебя одного готовить на двести человек в течении недели.       — Я правда буду этому рад. Когда я снова обрел зрение, готовить стало еще приятнее, так что вы выбираете не то наказание, — тонко усмехнулся он. Сой мысленно чертыхнулась.       — Тогда никакой кухни. Будешь драить туалеты.       — Как прикажете.       Его невозмутимость бесила, но врезать ему, как Омаэде, Сой не могла — в отличие от Омаэды, даже сейчас Тоусен был для нее не подчиненным, а равным. И это тоже бесило.       — Госпожа Сой Фонг, — помолчав, сказал Тоусен, — я понимаю, что вы от меня не в восторге, но если между нами есть связь, то почему бы не… не попробовать хотя бы… помириться?       — Я с тобой не ссорилась.       — Вы понимаете, о чем я.       Он открыл перед ней сёдзи ее кабинета, где на столе благоухало блюдо с тем самым комфи из лосося. Знал, получается, что она согласится съесть это, раз притащил сюда… и Омаэда это допустил… или, более того, разрешил.       Сой закатила глаза.       — Если то, что ты приготовил, будет вкусно, я подумаю.       …это комфи из лосося было самым вкусным, что она ела в своей жизни.

***

      Солнце не погасло.       Хинамори думала, что когда Айзен исчезнет в темноте Мукена, то она потеряет всю радость жизни, так как ее соулмейт будет всего этого лишен — но солнце светило все так же ярко, птицы пели, а облака лениво ползли по небу. Сейретей медленно возвращался к обычным будням, только с некоторыми изменениями — если капитаном Третьего отряда снова стал Гин, то место первого офицера в Девятом занял Мугурума Кенсей, тот самый коротко стриженый вайзард с реяцу, пахнущей вспаханной землей, хлопковыми бинтами и холодной колодезной водой. К Мугуруме автоматически прилагалась его соулмейт Куна Маширо — когда-то она была лейтенантом, но так как теперь это место занимал Хисаги, Куне пришлось довольствоваться званием со-лейтенанта.       С Пятым отрядом все было сложнее; если Мугурума сразу возглавил Девятый, то командиром Пятого пока никто становиться не стремился. Возможно, кандидат на эту должность думал, хочет ли повышения или возвращения — Момо узнала, что когда-то ее отрядом руководил тот самый главный среди вайзардов парень в кепке и улыбкой-оскалом. Как бы там ни было, за прошедшую неделю Пятый отряд не рассыпался и под началом всего лишь исполняющей обязанности тайчо.       Наступившее утро пахло гвоздикой и перцем. Момо провела утреннее построение, раздала всем задания и, взяв огромную кружку кофе, удалилась в свой кабинет, решительно настроенная разбирать бумажки до поздней ночи, но, когда раздвинула сёдзи…       …чашка выпала из рук, расколовшись надвое. По полу потекла пахучая темная жидкость.       На столе с абсолютно невозмутимым видом восседала Кьёка Суйгецу. Указав пальчиком на разбитую чашку, она сожгла глиняные черепки слабым Бьякураем.       — Что вы здесь делаете? — спросила Момо.       — Не рада меня видеть? — капризно поинтересовалась Кьёка, но прежде чем Хинамори ответила, стала серьезной. — Я должна сказать тебе еще кое-что. Наше прошлое прощание не было прощанием.       Момо нервно глянула в сторону окна, вспоминая, где младшие офицеры: пока рядом она не ощущала чужих реяцу, но в любой момент кто-то мог прийти с докладом или вопросом, да и реяцу Кьёки…       — Они меня не чувствуют, — с мягким упреком сказала бывшая дух меча Айзена. — И не почувствуют. Никто, кроме тебя, потому что я хочу показаться именно тебе. Ты забыла, кто я? Я больше не занпакто, но я все еще лучший иллюзионист всех трех миров.       — Извините, — смущенно буркнула Хинамори.       — Так вот, — невозмутимо продолжила Кьёка. — О чем я хотела с тобой поговорить… — она сделала вид, что задумалась. — Ах да. Соуске. Ты же не думаешь, что он в Мукене?       Если бы Момо все еще держала чашку — снова бы ее уронила, дернувшись всем телом. Не в Мукене?.. Но как… в памяти промелькнула картинка: Айзена уводят, и он меняется… будто изображение на экране на мгновение покрывается помехами… и Кьёка после этого исчезла…       — Вы помогли ему сбежать, — она не спрашивала. Кьёка согласно склонила голову.       — Я думала, — сказала она, — ты поняла еще тогда… но неважно. Сейчас Айзен в мире живых, обустраивает свою новую лабораторию и делает себе гигай, в котором сможет жить среди смертных. Возможно, уже сделал. Я пообещала ему, что скажу тебе, где он, и что, если ты захочешь… помогу тебе прийти к нему. Покинуть Сейретей.       Покинуть Сейретей? Хинамори пробрала дрожь — как можно покинуть ее дом? Бабушку? Широ? Киру и Ренджи? Рангику? Пятый отряд? Всех ее друзей, всех подчиненных?              Но…       Но разве не было бы прекрасно жить где-то, где она будет свободной? Где не будет никакой службы, отчетов, построений, где она сможет путешествовать, делать то, что хочет — и любить?       Но…       Она нужна здесь. Ее любит бабушка. У нее есть Широ… Отряд без нее будет обезглавлен…       Черт. Хинамори закусила губу: что бы она ни выбрала, чем-то приходилось жертвовать. Кем-то важным, и она не знала, кто важнее.       Или знала, но боялась признаться в этом себе самой.       — Тебе не нужно решать прямо сейчас, — сказала Кьёка. — У тебя, конечно, есть время подумать. Когда решишь, приди сюда и назови мое имя.       Момо кивнула. Кьёка поправила чернильницу на столе и исчезла — без хлопка или вспышки, просто была тут, и вдруг перестала быть.

***

      Закрыв глаза, Момо погрузилась в собственную память. В опустевшем додзё Пятого отряда никто бы не помешал ей, а если бы ее кто-то увидел — решил бы, что она просто медитирует со своим занпакто. Самое обычное дело для шинигами. Тобиуме лежала у нее на коленях в форме меча, а во внутреннем мире позвякивала колокольчиками; на попытки Хинамори посоветоваться с ней занпакто молчала — это решение Момо должна была принять сама.       Вот она и пыталась его принять.       …она лежала головой на коленях Айзена. Ливийская пустыня вокруг них была бескрайней, тихой и неподвижной, и это спокойствие передавалось ей. В конце концов, мужчина рядом с ней был самым сильным существом в мире. Он нежно перебирал пальцами ее волосы.       — Это та самая пустыня, где разбился летчик в книге Сент-Экзюпери, — проговорил Айзен. — Я хотел показать ее тебе. И хотел показать звезды.       Момо повернулась так, чтобы видеть небо, усыпанное звездами.       — Пояс Ориона, — он указал на созвездие. — Бетельгейзе… Ригель… Большая Медведица… Полярная Звезда… Кассиопея…       Его бархатный голос, называющий звезды по именам, убаюкивал и умиротворял. Хинамори тогда чувствовала себя по-настоящему защищенной, окутанная его теплом.       …там, где они были в тот раз — в каком-то городе — пошел дождь. Теплый, полуденный, как в его стихе, но сильный, и ливень промочил их обоих до нитки. Айзен смеялся, встряхивая волосами, и Момо тоже смеялась, а потом он сгреб ее в объятия и поцеловал, и она ответила, и они целовались под дождем.       Тогда Хинамори не верила, что Айзен действительно хочет стать богом и все это забрать — украсть небо, солнце, звезды, даже дождь. Он просто… просто хотел наверх, резонно решив, что там будет лучше, чем внизу.       …он сидел у нее за спиной и аккуратно расчесывал ее волосы, бережно перебирая пряди, и Момо замирала от этой трепетной нежности, что исходила от него.       …он показал ей Лондон, Париж, Вашингтон, Сидней, Рейкьявик, множество других городов…       …она была так счастлива быть свободной, сильной и любимой…       Что было у нее в Сейретее? Отряд? Разве она была незаменимой? Широ-чан? Он тоже рано или поздно пойдет своей дорогой. Бабушка? Срок пребывания ее души в Руконгае скоро истек бы, и она вошла бы в новый круг перерождений. Кира? Он тоже может встретить своего соулмейта. Ренджи? Рангику? Гин? У всех был кто-то, важнее Хинамори. Все они могли легко жить дальше без нее.       А Айзен — не мог. Не полноценно. Как и она без него. Связь тянула, требовала близости, делала разлуку невыносимой, связь была проклятием и в то же время — величайшим даром. Любовью и чем-то большим, чем любовь.       Хинамори почти решилась.       Почти.