Приходи ко мне на чай

На этот раз адрес в сообщении другой. Квартира двухкомнатная. Запоздало вспоминаю, что скоро у Лёхи и его Светки родится ребёнок. Мне непривычно. Не знаю, куда тут идти. Куда кинуть рюкзак. — Бляяя… — доносится с кухни, вот туда я и топаю. — Нужно срочно документы кое-какие передать. Это по работе. Подождёшь меня? Я минут на сорок отлучусь. — Без проблем. — Если что, пульт от телика под кроватью. И… — заминается. — Ты умеешь куриный суп готовить? — Э-э-э… — Я всё уже нарезал. Кинь просто в кастрюлю. Справишься? Ну, куриный суп — это не фуа-гра. Киваю. Лёха быстро собирается и убегает. А я остаюсь. Помешиваю супчик, добавляю приправ на свой вкус, порывшись в красивых баночках с наклеенными названиями специй, осматриваюсь. На кухонном столе — электронная читалка. Становится любопытно, и я листаю список скачанных книг, улыбаясь при каждом совпадении с моей собственной коллекцией. Интересно, кто любит скандинавские детективы так же сильно, как и я: Лёха или его жена? Я мало его знаю… Мы общаемся, конечно. Теперь уже не просто потрахались и разбежались до следующего раза, а общаемся. Но больше о повседневной жизни — моя учёба, его работа, мои любовники, его любовницы… О вкусах мы говорим редко. Лёха возвращается действительно быстро. Бросает взгляд на суп, благодарит за помощь и тащит меня почему-то не в спальню — в ванную. — Я душевую кабину установил — это такой кайф. Сейчас тебе покажу, там столько режимов. Хочешь тропический душ? Он уже разделся. Такой растрёпанный и светится весь. Двадцатипятилетний мальчик, купивший себе новую игрушку. Пофиг мне и на тропики, и на душ. — Тебя хочу. Оказывается, смазка на водной основе и льющаяся на тело вода сочетаются плохо. А ещё очень трудно делать минет, когда в нос попадают брызги. Но это всё не важно. Лёха целует меня. И я обещаю себе, что когда-нибудь заработаю много денег и установлю такую же кабинку. А потом мы выходим из душа и собираемся курить. К счастью, сейчас мне не обязательно надевать тридцать три одёжки, вполне достаточно футболки. Но Лёха отвлекается на телефонный звонок. Я не хочу слушать. Не хочу лезть так глубоко в его семейную жизнь. Лёха разговаривает на кухне, я сижу в спальне — но слышу каждое слово. И из услышанного понимаю, что Света родила, роды были тяжёлые, у неё какие-то проблемы, и она лежит в роддоме уже неделю. И что куриный суп она просила сварить для себя. Лёха — отец. У него сын. У него сын, которого назвали Ваней. Я сижу на чужой постели, слушаю чужой разговор, не предназначенный для моих ушей, и единственное, что по этому поводу испытываю — лёгкую тревогу. Можно ли Свете сейчас те приправы, что я так щедро бахнул в кастрюлю? Она же, наверное, грудью кормит… — Ну что, курить? — Лёха заглядывает ко мне. Его голос звучит устало, нет той радостной улыбки, которая была в ду́ше. — Ага. Держи, кстати, на кровати нашёл, — протягиваю ему золотую серёжку. — Не Светкина, — морщится Лёха. — Маринка, наверное, потеряла. Вот ведь дура, просил, чтобы следов не оставляла. Мы выходим на балкон. Затягиваемся. Я осматриваю новый вид — на соседнюю многоэтажку. — Со мной проще, да? Духами не пользуюсь, не крашусь, украшений не ношу, кружевные трусики под кроватью не оставляю и длинные волосы на ковёр не сыплю. Я пытаюсь пошутить, но сам чувствую — херово вышло. И улыбка у меня кривая, неправильная. — Угу, с тобой проще. Лёха мою улыбку зеркалит. Она у него тоже больная. — Я вообще-то курить бросаю, — признаётся чуть погодя. — Это пока Светка не вернулась, можно себе позволить. Понимаю. И сигареты можно себе позволить, и любовниц, и любовников. И осуждать не могу. Сам такой. Сашка мой к родителям на неделю смотался — а я сразу к Лёхе. Ну не пиздец ли? Паше я хотя бы сразу признался. На этом всё у нас и кончились. А с Сашкой вот решили съехаться. Пытаемся «строить отношения». По-взрослому. И если по-взрослому — это с изменами и обманом, то у меня хорошо получается. — Кстати, а чья читалка на кухне валяется? — Моя. А что? — Я там себе парочку книг интересных присмотрел… Лёш, ты чего не сказал, что у тебя сын родился? — А тебе интересно? Чужие дети меня мало интересуют. Но этот ребёнок не чужой. Это сын Лёхи. И Светы, которую я, по его рассказам, уже кажется знаю лучше самого Лёхи. Так что — — Да. Мне интересно.

***

Лёха не присылает мне сообщение. Он звонит. В десять часов вечера. Совсем сдурел? У него же Света дома. Оказывается, не дома. Оказывается, Света в больнице с каким-то послеродовым осложнением. А вот Лёха как раз дома. Один. Точнее вдвоём с сыном. — Глеб, помоги, пожалуйста. Мне на работу утром, я никакой совершенно, а это создание орёт и орёт. — Ты его покормил? Подгузник сменил? На ручках поносил? — Да всё уже сделал! — Может, врачу показать? Вдруг заболел… Температуру не мерил? — Как, блять, ему температуру мерить?! Он орёт и извивается как червь! — Ректально. — Что? — Ректально. Таким маленьким градусник в попу вставляют. — Да тебе лишь бы что-то в жопу вставить, пидорас чёртов! Так, ясно. Если Лёха дошёл до оскорблений, значит, действительно на взводе. Стараюсь говорить как можно спокойнее. — Я не шучу, Лёш. Погугли сам. — Да как же я ему… туда… — Только кончик. Градусник у тебя электронный, правильно? Смажь детским кремом… — Я не смогу, Глеееб… Блять, он рыдает. Лёха уже натурально рыдает. Я поднимаю глаза на притихшего рядом Сашку. И решаюсь. — Сейчас приеду. Сашка меня не понимает. О «хорошем друге Лёхе» он слышит первый раз. Разумеется, не знакомить же их друг с другом! Но я всё равно оставляю и все дела, и Сашку, и несусь на другой конец Москвы к Лёхе. Выглядит он, конечно, скверно. И это всего три дня без жены. Лёха проклинает всех. И тёщу, которая сидит с Ваней днём, но ночью хочет выспаться. И свою мать, которая «никаких внуков не просила». И Свету, так не вовремя заболевшую. И врачей, не способных вылечить человека одним уколом. И производителей контрацептивов, которые надо принимать чётко по графику. И опять Свету, потому что «дура тупая, не могла каждый день таблетки пить». Я прогоняю его спать — больше под ногами путается, чем помогает. Температуры у Вани нет. А судя по тому, как он выгибается — обычные колики. Пеленаю малыша нормально — руки бы Лёхе оторвал за такие издевательства над пелёнкой и ребёнком, хожу по квартире, укачиваю. В два часа ночи Ваня наконец засыпает. Я тоже устал. Вызывать такси и ехать обратно сил уже нет. И дивана нет. Только кровать, на которой сейчас мирно посапывает Лёха. Ставлю будильник на шесть — Лёшин выставлен на шесть тридцать — и заваливаюсь к нему под бок. Мне ещё ночью вставать и кормить Ваню… Утром успеваю заскочить в душ и быстро настругать бутербродов, пока все спят. Бужу Лёху едва ли не пинками — на будильник он не реагирует. — Ты здесь что ли ночевал? — Нет, это я туда-сюда мотаюсь по всей Москве, чтобы тебе, сладкий мой, завтрак приготовить. — Блин, Глеб… — я уже приготовился к очередному «не называй меня так», — Спасибо. Я бы тут чокнулся без тебя, честно. — Иди уже мойся, чисть зубы, одевайся, пей кофе и что ты там ещё по утрам делаешь… — подталкиваю его к ванной. — А я сваливаю, пока тёща твоя не заявилась. Но Лёха прётся на кухню. Обалдело смотрит на накрытый стол с дымящейся чашкой кофе. — Подожди, а ты завтракать не будешь, что ли? Это ты мне что ли? Мне его даже жалко становится. Смотрит на меня так трогательно-растерянно. Чмокаю его в уголок губы. Дурак ты, Лёха. Я б тебе каждый день завтраки готовил, только вот дело не в завтраках. — Тебя совсем тут не кормят? Ты Свете своей скажи — будет плохо о тебе заботится, заберу тебя себе. Глаза у Лёхи подозрительно красные. То ли от недосыпа, то ли опять реветь собрался. А мне сейчас его сопли совсем не к чему. — Ну чего ты как баба расклеился, Лёш? — Ты когда так ловко с детьми обращаться научился? — У меня младший брат есть. Всё детство с ним возился. — А сейчас? Этой темы мы в разговорах не касались. Не хотел я её касаться. Но уж раз спросил… — А сейчас я пидорас, который в жопу долбится, — пожимаю плечами. — И оказываю дурное влияние на подрастающее поколение. Я просто повторяю родительские слова. И ничего такого не имею в виду. Уже и забыл, как Лёха меня вчера назвал. Сколько я этого дерьма наслушался — не задевает теперь. Но Лёха трётся своей щекой — небритой щекой! — о мою и тихо шепчет: — Прости. Ляпнул, не подумав. Ты не такой, ты нормальный. А мне ведь правда бежать надо. И ему на работу собираться надо. И тёща сейчас нагрянет. И Ваня в любой момент проснуться может. И кожа у меня нежная, натрёт до раздражения — как я Сашке объяснять потом буду? А, ладно! Всё равно с Сашкой у нас ничего не получилось бы. Трусь о небритую Лёхину щёку в ответ.