Дорогой учитель Ким

Юнги подкараулил Чимина в маленьком магазинчике у самого дома. Тот выходил, засунув подмышку бумажный пакет с сигаретами и пачкой презервативов. Не то чтобы они ему были прямо необходимы, последний раз он спал с Намджуном, и после об этом жутко жалел. Но… ему казалось, что, наверное, можно было бы и прыгнуть в постель к Юнги. Чимин бы даже сказал, что он дико этого хотел, но сказать вслух об этом ни за что себе не позволил бы. И всё же случится же это однажды. Наверное, скоро… — Привет. — Юнги, схватив его за руку, втащил в маленький переулок и прижал к стене. Зануда и душнила где-то глубоко внутри Чимина волновался о сохранности своего светлого пальто, но тот Чимин, что сейчас смотрел на Юнги — мягко улыбался. Он смотрел, как изо рта Юнги вырываются облачка пара и как у него дрожат реснички, и захотелось его обнять. Но игра в неожиданность была всегда весёлой, и он, всё ещё улыбаясь, притворился удивлённым, куснув губу и слегка изогнув бровь. — Привет. Караулил меня что ли? — Ну, наверное. — Юнги схватил его за руки и положил его ладони себе на шею. — Даже замёрз. Чувствуешь? — Он наклонился, касаясь носом его светлых локонов, чуть коснулся губами уха и слегка выдохнул, прижимаясь ближе. — Как твои дела? Чимин смотрел прямо, не сводя взгляда с блестящих глаз напротив, но едва хватало сил держать себя в руках. Он запустил пальцы ему в волосы, едва слышно всхлипнул и немного запрокинул голову. — Хорошо. Теперь точно хорошо. А знаешь, что странно? — Он облизал губы, притянул Юнги к себе ближе и, почти касаясь губами его губ, обдавая его лицо своим дыханием, ласково улыбнулся. — Странно, что моя мать словно сквозь землю провалилась. Юнги внимательно и даже строго взглянул ему в глаза. Смотрел несколько секунд, а затем застонал. — Ты всё испортил. Ну кто говорит о матери в такой момент?! Чимин засмеялся, крепко стиснул его в объятиях и глубоко поцеловал, хватая губами его губы и язык, ощущая, как на морозе мёрзнет лицо от его слюней, и это покалывание было очень приятным, хоть Чимин и знал, что кожа обветрит, всё равно было жутко приятно вот так целоваться на холоде, на улице, в маленьком, укромном переулке. Столько времени прошло, а дела шли хорошо. Никто их двоих не беспокоил, и начинало казаться, что жизнь полностью наладилась. Юнги отвечал на его поцелуй с горячей жадностью. Он был хорошим. По-настоящему хорошим всё это время, пока они встречаются. Эти пару месяцев, что они вместе, он терпел. Ждал преданно и верно. И да, он мог бы с лёгкостью удовлетворить свои похотливые потребности с другим омегой, просто и легко, мог бы это сделать. Если бы не чувствовал себя виноватым перед Чимином. Если бы он не ощущал себя предателем УЖЕ, то без колебаний (почти) сунул бы свой жаждущий член в чью-нибудь дырку, да и забыл бы. Ведь он ни в чём и никому не клялся… Боже, он ведь не клялся и не давал обещаний. И он не изменял. И чувствовал себя чертовски виноватым. Избегал разговоров о его матери, чтобы случайно не проговориться: «Я согласился стать успешным ради тебя. Потому что она так сказала.» И он бы мог использовать это как оправдание — иначе она не позволила бы нам быть вместе. Но, если подумать… Кому, к чёрту, нужны оправдания?! Они взрослые люди, и никакие оправдания не будут достаточными. Никакие. Никто и ничто, кроме них самих, не должно влиять на их жизнь. И Юнги скрыл от него, что тем не менее — влияет. И ему самому не хотелось думать о том, что они вместе только потому, что ОНА позволила. От этого становилось мерзко на душе. И оставалось лишь душить эти горькие чувства в поцелуях. Поцелуях и прикосновениях, от которых перехватывало дыхание, а в животе сводило и тяжёлый ком возбуждения опускался ещё ниже, заставляя член пульсировать от прилившей крови. — Хочешь остаться сегодня у меня? Я тебя согрею… — влажными губами шептал Чимин прямо в ухо Юнги. — Обещаю быть хорошим, — тихо засмеялся он. В ответ Юнги несдержанно выдохнул, стараясь сдержать в груди блаженный стон. Забравшись руками Чимину под рубашку, он ощущал тепло его тела, чувствовал его энергию, движение крови в его венах, горячей и такой сладкой. Он бы хотел его прямо здесь и сейчас, в этом холодном переулке, хотел бы трахнуть его жарко и пошло. Делать с ним такое, о чём он, наверняка, и не думал. Юнги хотел его безумно и жадно, совершенно не думая, что и его хотят в ответ так же. В лифте Юнги принялся раздевать его, прижав собой к стене. Торопливо и немного нервно расстёгивал пуговки на его рубашке, стянув пальто до сгиба локтей. Попутно хватал губами то подбородок, то нос и скулы, попадая в губы и глаза, рассыпая короткие, горячие поцелуи. — Ты же… не шутишь со мной? — тихо шептал Юнги, сжимая в руках возбуждённое тело, пальцами перебирая рёбра. — Я ведь к тебе серьёзен… Пак Чимин… Я с тобой так серьёзен… Боже… Он лицом прижался к обнажённой шее и не смог сдержать возбуждённого стона, открыл рот и мягко присосался к нежной коже, оставляя тёмный след и едва удерживаясь от естественного желания укусить, оставив на этом теле — в этом теле — часть себя. Сделать этого омегу своим омегой. «Наверное это охуенно приятно… Блять, я уверен, что это безумно приятно… Как я хочу его…» Чимин молчал, но уже в квартире, едва закрыв дверь, он скинул пальто прямо на пол и принялся в полутьме тихой, тёплой квартиры быстро и ловко раздевать Юнги. Он прижал его к стене, обдавая его лицо своим дыханием и покрывая кожу влажными поцелуями, стянул с него куртку, футболку и, опустившись на колени, взглянул снизу вверх в лицо. — Ты, наверное, подумал, что я динамщик, да? — Он прикоснулся губами к его животу, мягко и тепло оставляя дорожку из медленных поцелуев. — Нет… Н-нет… — бормотал в ответ Юнги, инстинктивно запуская пальцы ему в волосы и прижимая его лицо к себе. Он даже не совсем ясно понимал, на какой вопрос отвечает, настолько сильно желание выбило у него из-под ног почву. И мог лишь интуитивно представлять, как же это будет приятно. Потому что сейчас уже приятно, когда Чимин, обхватив руками бёдра, ласкает губами и языком живот, играет с пупком, спускаясь всё ниже. Юнги запрокинул голову и прикусил губу, когда ощутил, как прохладные, мягкие пальцы скользнули на пряжку ремня, звякнул металл, и показалось, что вся кровь, что есть в организме, прилила к члену, заставляя его напрячься так, будто он вот-вот готов взорваться в бешеном оргазме, даже ещё не начав. — Это не так, — продолжал Чимин, стягивая с него джинсы вместе с трусами. — Ты же знаешь, что всему всегда есть причины. — Он, всё ещё глядя на Юнги снизу вверх, губами прикоснулся к головке возбуждённого члена, ощущая, какой он горячий и твёрдый от желания, и слегка лизнул её. Ему жутко нравилось, как Юнги на него реагирует, он и раньше подобное делал, но никогда не получал искренней реакции (наверное, потому что не был искренен сам), поэтому он с удовольствием слегка дразнил его, прикасаясь пальцами к самому основанию члена и проводя ими по всей длине, целуя головку и лаская её губами. И причины у него действительно были. Только он никому о них не говорил. Даже Тэ. У того были свои проблемы. Да и было страшно сказать вслух… Страшно было признаться самому себе, что однажды он может пожалеть о своём решении. И боялся осуждения. Тем более осуждения — в глазах Тэ. И он молчал. «Всё ведь хорошо. И нечего об этом думать…» — Чимин закрыл глаза, жадно хватая руками обнажённые бёдра Юнги и впиваясь в его кожу ногтями, потягивая его к себе ближе, чтобы плотнее, больше ощутить его запах и его тепло. Его горячее возбуждение, буквально сочащееся из его тела. — Я о таком… иногда думал… — признался Чимин, лаская губами набухший стояк. Он чувствовал губами, пальцами, как член Юнги пульсирует, и это волной отдавалось в его собственном теле приятной дрожью в коленях и мягкой тяжестью в животе, растекающейся вниз и заставляя инстинктивно придвигаться всё ближе, желать большего. — Не думай, что я не хотел тебя, просто… — Боже, я не понимаю, о чём ты… — признался Юнги, тихо застонал, ощущая как тёплые, влажные губы обхватили головку и мягкий, но настойчивый язык принялся ласкать её, хаотично двигаясь во рту. Юнги всем телом содрогнулся электрическим разрядом, пробежавшим по позвоночнику и осевшим где-то в животе скопившиеся возбуждением. — Я не слышу, что ты там такое говоришь, и совсем не понимаю. Ты сошёл с ума… «Наверное, сошёл…» — подумал Чимин, чувствуя, как собственное тело сдаётся этому притяжению, бороться с которым больше никто не собирался. Он вытянул руки вверх, вдоль тела Юнги, дотянувшись пальцами до сосков, сжимая их и отпуская, ощущая, как они твердеют. Не трогая руками его член, почти полностью заглотил его, без предупреждения. С непривычки такое резкое движение сперва выбило слёзы на глаза, но он тут же ощутил, как в его руках Юнги вздрогнул и весь затрепетал, издав тихий то ли смех, то ли вздох, подался бёдрами вперёд и сжал руками его ладони, сцепляя с ним пальцы. Захотелось заставить его волноваться ещё сильнее, ещё сильнее хотеть этого оргазма, к которому он теперь был близок. Не выпуская изо рта раскрасневшийся, припухший член, Чимин, плотно обхватывая ствол губами, настойчиво и жадно ласкал головку языком, играя самым кончиком с маленькой дырочкой уретры, и чувствовал, как напряжённый орган сочится ему в рот вязкой смазкой. Мокро, липко и пахнет так пошло. Чаще всего этот запах вызвал у Чимина ощущение снисходительного отвращения — он снизошёл до плотских удовольствий, предназначенных для животных — но теперь ему казалось, что нет ничего благороднее, чем отсасывать в темноте гостиной своему альфе. И чем глубже он брал в рот, чем несдержаннее становились возбуждённые стоны Юнги, который всё меньше контролировал свои руки, хватая пальцами Чимина за волосы и притягивая его к себе, тем сильнее сам Чимин ощущал себя комфортнее, расслабленнее и тем более чувствовал — можно всё. Совершенно ВСЁ, если это доставляет обоим такое удовольствие. Он чувствовал, как сам намокает между ног, член болезненно ныл, готовый кончить без прикосновений, а между бёдер стало скользко и тепло. Без ласк и даже прикосновений Чимин не кончал ни разу, и тот факт, что для него это возможно, приятно удивлял. Он чувствовал, как изо рта стекают по подбородку и капают на бёдра и колени слюни, смешанные со смазкой Юнги, пачкая брюки, и чувствовал, как во рту дрожит в предвкушении оргазма горячий член. Двигаясь всё быстрее, невольно, в каком-то приступе экстаза, Чимин оставлял ногтями на бёдрах и животе Юнги яркие следы, не заботясь, как это будет выглядеть, и не заботясь вообще больше ни о чём… Было просто ОХРЕНИТЕЛЬНО приятно и свободно. Наполовину раздетые, всё ещё в ботинках, в углу гостиной, в темноте пустой квартиры они оба добрались до того момента, когда сексуальное напряжение между ними свернулось наконец в какой-то безумный, удушающий удовольствием ком феромонов, пахнущих пошло, наполненных развратными звуками стонов, всхлипов, чавканий. И никто из них двоих в то мгновение о любви не думал. Было не до неё и не до рассуждений о ней. Было хорошо. И этого было достаточно, чтобы забыть о грехе или моральных терзаниях. Ничего больше не было. Был накативший откуда-то из глубины тел оргазм, заставивший Юнги вцепиться Чимину в волосы и запрокинуть голову, ощущая, как член трясёт от ошеломляющего чувства освобождения. Он не чувствовал, как Чимин вцепился ногтями в его задницу, но зато чувствовал, как тот глотает его сперму, и как стонет, закрыв глаза и немного приподнимая бёдра от наэлектризованного возбуждения. — Ах-хх-ааа… Боже. Хорошо… — полубормотал, полушептал Юнги, ощущая, как напряжение вырывается из его тела и окутывает их обоих тёплом сексуальной близости, безобразно прекрасной, голой похоти. Такой простой в своём существе. Для чего ещё быть омегой или альфой, если не для этого? В расстёгнутой рубашке Чимин, едва осознавая реальность, поднялся на ноги, ощущая, как дрожат колени от горячего желания, жгущего всё тело изнутри, прижал ладони к обнажённой груди Юнги и заглянул его в глаза. — Ты просто не можешь… быть таким… — хрипло выдохнул тот ему в лицо, потянулся к нему и медленно облизал лицо, обхватил губами его губы и принялся обсасывать их, жадно хватая и просовывая язык глубоко ему в рот. — Правда? — сквозь животные поцелуи спрашивал Чимин. — А каким мне нужно быть? Юнги руками гладил его тело, сбрасывая рубашку на пол. Большими пальцами осторожно ласкал соски, зная, что нежные прикосновения контрастируют с бешеными, злыми поцелуями. Ловил пальцами каждый изгиб его тела, спускаясь ниже, ощущая, как в предвкушении Чимин дрожит и всем телом подаётся вперёд, как бы говоря: да, сейчас, потрогай меня, я хочу этого! — Я хочу… — шептал ему в ухо Юнги, — чтобы ты был тем, кем хочешь быть здесь и сейчас. Хочу… — он сладко застонал, просовывая руку ему в трусы и ощущая, какой он мокрый и горячий, как приятно сочится его гладкий член и как он интуитивно отзывается на прикосновения, — чтобы ты всегда со мной был таким, каким быть хочешь… Пак Чимин… Я хочу тебя. ТЕБЯ. В ответ Чимин тихонько всхлипнул и, пошло влезая языком в ухо Юнги, простонал: — Трахни меня. Хочу этого сейчас. И сейчас он впрямь хотел именно этого, ТОЛЬКО этого. Жарко и жадно хотел отдаваться этому парню, пока есть силы. Он этого ждал не меньше, чем ждал и хотел этого Юнги. Они медлили, и на то всегда были причины. И сейчас было восторженно приятно растягивать этот момент сладкой близости, ещё не полной, но уже сформировавшейся, плотной и почти осязаемой. Сквозь задёрнутые шторы в спальню почти не проникал свет с улицы, только жидкая полоска тёплого света уличных фонарей. Тихий свет падал как раз на живот Чимина и тот, бросив быстрый взгляд на Юнги, немного подвинулся, наблюдая, как тот распаковывает пачку презервативов. Выхватив один у его из рук, он обхватил его руками за шею и притянул к себе, заставляя лечь на себя сверху и смотреть себе в глаза. И сам не отводил от него взгляда, замечая, как приятно и мягко тень тёплой спальни ложится на его красивое лицо, и как он тихо улыбается, соблазнительно облизывая губы. Раньше Чимин никогда не обращал внимая, сексуален ли его партнёр, он это просто знал — да, сексуален, ведь это очевидно. Но теперь ему нравилось ОСОЗНАВАТЬ эту сексуальность и наслаждаться ей. Да, его альфа, что лежит сейчас на нём сверху — сексуален, порочен, но нежен и трогательно ласков. Это будоражило и заводило. Это жгло кровь, распространяя её запах по всей комнате. Ах, запах возбуждённого омеги, влюблённого в момент — сводит с ума. Упираясь локтями в постель, Юнги нависал над Чимином, наклоняясь и целуя его куда попало, ощущая, как тот надевает на его набухший стояк презерватив. Ощущал, как мягкие, нежные пальцы ласкают и возбуждают только сильнее, нарочно медленно прикасаясь. — Ты сладко пахнешь… — шептал Юнги, облизывая лицо, шею, плечи Чимина. — Когда я думал о тебе, то всегда представлял, как глубоко вдыхаю твой запах. Ты особенный, Пак Чимин… И это была абсолютная правда для Юнги. Ни с одним омегой Юнги не был так серьёзен, ни с одним не ХОТЕЛ быть серьёзным. А с ним хотел и ему это нравилось. Опустив руку он ласкал его член, поглаживая ствол от самого основания до головки, размазывая вытекающую смазку, забирался пальцами между ног, чуть сжимая мягкие яички и прикасался к узкой дырочке между упругих ягодиц. Он чувствовал, как Чимин вздыхает в его руках, шире раздвигая ноги, не позволяя, а умоляя ласкать себя. Это безумно заводило, заводило чувство порочности, играющее улыбкой на губах этого маленького блондина, и его тихие стоны, и его бёдра, так сладостно вздрагивающие от удовольствия каждый раз, когда Юнги сильнее тёр пальцем головку его скользкого члена. Заводило всё, что он делал, говорил и чувствовал. — Значит ты меня представлял? Думал обо мне? — Чимин обхватил ногами его за талию, приподнял немного бёдра и сжал коленями его рёбра. Он хорошо знал ответы на свои вопросы, но хотел слышать. Слышать его голос, слышать всё то похотливое, развратное, сладкое и приятное, что этот альфа думаете о нём и чувствует к нему. Пусть даже это не любовь. Чёрт! Да лучше бы это была не любовь!!! Лишь бы не она! Тогда не будет больно, никогда и никому, для боли не будет причин. Любовь причиняет боль. Любовь обязательно причинит боль. Так и что же это такое? — Я и сейчас думаю о тебе и представляю тебя, — ответил Юнги, положил руки ему на талию и повёл ладони вверх, собирая пальцами тепло и запах его тела, лаская рёбра, заставляя вытянуть руки вверх над головой. Опустив голову, он обхватил губами сосок, слегка прикусив его, немножко пососал, наслаждаясь возбуждённым постаныванием, и, поднявшись поцелуями по груди, медленно облизал подмышку, от чего Чимин мгновенное вздрогнул и всхлипнул от удовольствия. — Что… что ты делаешь? — Не понравилось? — усмехнулся Юнги, продолжая ласкать его языком, между тем нежно потираясь членом между упругих ягодиц и, попадая в дырочку ануса, мягко надавливая на неё, чувствуя приятное сопротивление. — Боже… очень понравилось… я… даже не знал об этом, — едва контролируя дыхание отозвался Чимин. — Мне приятно, что тебе приятно. Ты такой чувствительный. — Юнги хватал губами его разгорячённую кожу, слегка покусывая его и облизывая по всему телу — рёбра, грудь, ключицы, подмышки. — Хочу… больше… — Сильно хочешь? — заулыбался Юнги, но дразнить его он больше не мог, пенис готов был взорваться от напряжения, и он, заткнув ему рот жадным, животным поцелуем, немного резковато протолкнул головку в тесный анус, ощущая, как упругие мышцы мгновенно обхватили его, стараясь всосать глубже. И этому чувству невозможно было не подчиниться. Чимин громко вскрикнул, освободившись от поцелуя, и тут же протяжно застонал. — Мммм… Ах, чёрт… просто фантастика… Ещё… Ещё! — он буквально умолял, изо всех сил ногами сжимая тело Юнги, вес которого ощущал на себе и это было невообразимо приятно. Приятно до срыва на крик. Чимин соврал бы, если бы сказал, что никогда в жизни не испытывал восторженного возбуждения во время секса, но эта близость казалась просто на грани, о существовании которой Чимин вовсе не подозревал. Всё тело приятно зудело, заполненный набухшим членом анус изнывал от желания, и невозможно было контролировать своё собственное тело, отзывающееся на каждый толчок. Он кричал от удовольствия, кусал губы — свои и Юнги, а тот в ответ обсасывал его уши, скулы и шею, оставляя на ней глубокие, чудовищно тёмные засосы, непристойно тёмные. Он двигался быстро и резко, хрипло выстанывая: «Пак Чимин, Пак Чимин». Член в горячей заднице просто полыхал от напряжения, бешено хотелось кончить, но Юнги нравилось, как Чимин под ним стонет, всем телом содрогаясь при каждом толчке. Больше они ничего друг другу не говорили. Юнги рукой настойчиво и даже яростно дрочил его член, чувствуя, как между ними становится липко и мокро. Чем быстрее он его трахал, тем громче кричал Чимин, тем болезненнее умолял не останавливаться, и тем сильнее мутился рассудок, поддаваясь неумному экстазу, словно они оба находятся в начале цикла, когда гон и течка образуют сущее безумие, состоящее из одного только удовольствия и ничего больше. Но они оба знали, что этого случиться не могло, ведь люди пьют таблетки. И всё таки… что-то было. Что-то, что заставило их обоих потеряться в облаке похоти и наслаждения, в мокрой от телесных жидкостей постели, в поцелуях, похожих на крик экстаза, в громких шлепках влажных и липких тел. И запахе феромонов — тяжёлом и почти осязаемом. Забыться в этом маленьком, новом мирке, о котором они оба не подозревали, оказалось так просто и так нестерпимо приятно, что Чимин не помнил, сколько раз кончил, и ему начинало казаться, что всё это один огромный оргазм — один на двоих. Они целовались до покраснения губ, кусались, смотрели друг другу в глаза в темноте, ловя каждый выдох друг друга. Всё это было в новинку для обоих, но почему — они не знали. И знать не хотели. Хотели только ебаться, оставаясь в своём облаке, где омега и альфа чувствуют лишь друг друга, сходя с ума от возбуждения и нежности. И молчали.

💕💕💕

Подперев рукой свою тяжёлую голову, Тэ мрачно пялился в окно, невидящим взглядом гипнотизируя пустую баскетбольную площадку, куда выходили окна его кабинета. Он даже не удосужился побеспокоиться о времени и не заметил, как вечер тихо опустился на опустевшую территорию школы, казавшуюся такой одинокой. Хотя для Тэ внезапно всё стало совершенно одиноким. Во-первых, он так редко видел своего Джини, а во-вторых, Чона больше не было в классе. Не было в школе. Не было его мягких, тёмных глаз с интересом заглядывающих в лицо снизу вверх со своей парты, не было его непослушных локонов, которые он то и дело сдувал с лица, не было его приятного, нежного голоса. Тэхён звонил ему домой спустя неделю, как он перестал появляться в школе. Но не дозвонился. А затем явился его отец, бросил что-то невнятное насчёт того, что они переезжают, забрал документы сына и всё. Больше ничего. «Наверное, это должно меня обрадовать… Во всяком случае, со временем точно обрадует» — подумал тогда Тэ, ощутив внутри пустоту и возненавидев себя за эту слабость. Потянулись унылые дни, а радость всё не приходила. Вообще ничего не приходило, кроме постоянного раздражения. Хосок будто сквозь землю провалился, Чимин был подозрительно молчалив и всё чаще проваливался в какой-то свой внутренний мир, и вскоре Тэ перенял эту дурную привычку, а, очнувшись, не помнил, о чём думал. И ему казалось… что думал он о Чоне. Ему не хотелось о нём думать, но из головы ни в какую не шёл тот поцелуй. Первый и последний. Такой мягкий, нежный и тёплый, как весеннее солнце. Поцелуй, в котором так и сочилась жизнь. Жизнь, которая теперь будто вовсе покинула Тэ. Он всё сидел за столом, таращась на баскетбольную площадку, когда заметил возле сетки, ограждающей периметр, совсем знакомую фигуру человека в капюшоне. Тэхён мгновенно вскочил со стула, подбежал к окну, разглядывая его — того, кто не мог быть никем больше другим. Это был он, и Тэ ощутил, как закружилась голова, ноги стали ватными. Он хотел было побежать, но рухнул на пол и никак не мог подняться, тело совершенно не слушалось. Накатила паника, какая-то тупая, обессиленная паника, будто страх перед этим человеком — всё, что в Тэ осталось. Хотелось кричать, но в горле пересохло. Мысли лихорадочно сновали в голове туда-сюда, но ни одной внятной поймать не удавалось, оставался только страх. Тэ попытался было снова подняться, но его словно пригвоздил у полу чужой, тяжёлый взгляд. Тэ не поднимал головы, но знал, что он тут, совсем рядом и смотрит на него. Сейчас он протянет руку и снова дотронется до него, Тэ помнит эти прикосновения. Он совсем забыл о них, но с тех пор, как Хосок вновь о себе дал знать тем кошмарным способом, эти прикосновения будто бы всегда были где-то совсем поблизости. Тэхён отчаянно хотел подняться, попытаться убежать, спастись где-нибудь, спрятаться навсегда. Но ноги не слушались, а крик застрял в горле, и Тэ не мог даже поднять взгляда, чтобы убедиться, что он рядом. Он стоял совсем близко и звал Тэ по имени, словно лаская его во рту языком. — Тэхён! Тэхён, я так хочу тебя. Я тебя хочу, детка. Слышишь меня? Ким Тэхён! Тэ ощутил, как он протянул руку и прикоснулся к его плечу. — Тэхён! Ким Тэхён! Тэ резко выдохнул и, всем телом вздрогнув, очнулся у себя за столом. — Боже правый… Я уснул… — Он поднял голову и понял, что голос ему не приснился. Только это был не Хосок, и Тэ облегчённо вздохнул. — Простите, я заработался. — Тэ поднялся и слегка поклонился. Директор критично осмотрел его и цокнул языком. — Возьми отпуск, плохо выглядишь. Серьёзно… — он прищурил глаза, — отдохни, ты будто из кошмарного сна вылез. — Я… Пожалуй, это хорошая мысль, — согласился Тэ, слегка помедлив. Он подумал, что сравнение с кошмарным сном пришлось очень кстати. Казалось бы… А что плохого, собственно, происходит? Его ребёнок в безопасности и, хоть и ворчит иногда, что ему приходится жить у бабушки, всё-таки живёт счастливо. Работа в порядке, Хосок больше не объявлялся, ни на горизонте, ни поблизости. Словно исчез из этого мира. Причина душевных терзаний — Чон Чонгук — больше не волновал слабую к его нежной красоте душу. Да, не всё идеально, ведь идеальной жизни не бывает, так что же, чёрт побери, не так? Почему Тэ чувствует себя загнанным? Почему так удручающе тяжело на сердце? Казалось бы… Тэхён был так погружён в свои раздумья и чувства, что не замечал вокруг никого и ничего, а работу выполнял на автомате. Конечно, ученики чувствовали его незаинтересованность и сильно волновались за него, хоть напрямую спросить и не решались. Видел его отрешённость и молоденький коп, часто проверяющий его дом и иногда отвозивший его домой. Тэ в его сторону даже и не смотрел и не замечал, как тот с интересом смотрит на него. Ким Тэхён совсем забыл, что он, кроме того, что учитель и родитель, ещё и привлекательный омега. Сам для себя он был кем угодно — дураком, влипнувшим в преступную влюблённость, негодной матерью, что повесил любимого ребёнка на шею родителям, вместо того, чтобы найти способ избавиться от проблемы, жертвой сталкера — кем угодно, но не привлекательным омегой. Об этом он напрочь уже давно забыл. — Я Тэхан. — Я ТэхЁн, — машинально, таращась в окно машины, поправил Тэ, не понимая, что ему представились. Коп в ответ засмеялся. — Моё имя — Тэхан. Я уже давно вас встречаю и иногда провожаю на работу, но вы даже имени моего не знаете. Просто сказал… подумал, что… Он осёкся, заметив, как Тэ пристально на него уставился. Никакого интереса в глазах Тэ не было. Там была лишь тревога, страх и подозрение. Чон Хосок, его светлая, солнечная улыбка, его искрящиеся глаза и тяжёлый, изменившийся за годы запах, поселились в сердце Тэ колючим подозрением ко всем и всему. Он не мог представить себе, что может довериться хоть кому-то и инстинктивно избегал любого контакта. Это происходило машинально, он за собой даже не замечал, каким стал нервным и подозрительным. — Ничего такого… простите… — смущённо отвернулся бедный парень от Тэ, и тот вздохнул. — Не надо извиняться. Спасибо, что охраняете мою безопасность. Просто я очень от этого устал. Понимаете, Тэхан? Извините, если я слегка груб, но я уже просто не могу иначе… — он вдруг засмеялся. — За каждым углом я вижу его тень, в каждом незнакомце я вижу его черты. Он преследующий меня призрак наяву. А в голове… — Тэ мрачно улыбнулся, — другие призраки. И я не знаю, что хуже. — Тогда… Когда всё закончится, не хотите со мной выпить кофе? Тэхён несколько секунд молчал, рассматривая собственные ладони. В первое мгновение предложение его ошеломило, но это чувство быстро схлынуло, оставив после себя лишь новые тревоги. Он вообще не мог себя представить в нормальных отношениях. Нормальные, здоровые отношения заслоняли собой болезненные чувства к канувшему в какую-то неправильную неизвестность бывшему ученику и страх перед своим собственным прошлым, возникшем в настоящем в образе Чон Хосока. И боль того летнего дня, залитого солнцем, вновь оживала, как наяву. Как наяву… — Я… не могу знать, как и когда всё это закончится… — мямлил Тэ, сам не понимая, что несёт. — Моя жизнь внезапно усложнилась со всех сторон. Я бы… — Хорошо, — мягко прервал его Тэхан, паркуясь у дома Тэ. — Не надо себя заставлять. Просто дайте себе пространство свободно вздохнуть. Я же ни на чём не настаиваю. Кстати… — он вышел из машины и подождал, когда Тэ вылезет следом, — я подробностей не знаю, но ребята в отделе говорят, что, наверное, Чон Хосок уже давно не в городе. И, может быть, даже за пределами страны. Тэхён в ответ отрицательно покачал головой. Он медленно брёл к подъезду, засунув руки в карманы и смотрел себе под ноги. — Нет. Он здесь. Он сказал сам, что искал меня долго, с того момента, как вышел из тюрьмы. Тогда… в тот год, когда всё случилось… он просил меня забрать заявление из полиции. Клялся в таких вещах, в каких люди не должны клясться после подобного. Но я не забрал. Может, забрал бы если бы не мой друг. И теперь, когда Хосок снова рядом, он не уйдёт. Слишком много времени он потратил, чтобы так легко свалить с горизонта. Он… хотел за мной наблюдать. Поэтому… — Тэ вдруг осёкся и замолчал. Взглянув на Тэхана, он едва заметно улыбнулся. — Простите, что болтаю о всяком. Вы не обязаны выслушивать всё это, а я не знаю, почему не сдержался. — Хочется надеяться, что это потому, что я вызываю доверие. Что скажете? — засмеялся тот в ответ. И Тэ немножко расслабился. — Да, хочется, — согласился он. — Спасибо, что проводили. Кстати! — Уже почти на пороге своей квартиры Тэ окликнул его. — А я так и не спросил за всё это время ни разу, кому я обязан таким вниманием? До того, как мой друг позвонил своему знакомому, никто ради меня и пальцем не пошевелил. Кому он звонил, вы не знаете? — О, так госпожа Пак. Я думал, вы знаете, вы же с её сыном друзья. Тэхён рассеянно кивнул и отрешённо попрощался. Он ничего такого не предполагал. Чимин об этом не упоминал и Тэ засомневался, что тот вообще в курсе. Нахмувшись, Тэ пришёл к выводу, что Юнги решился и принял предложение этой женщины. Сам Юнги старательно избегал подробных разговоров об этом, но Тэ… Тэ и не допытывался. Он слишком ушёл в себя, чтобы быть хоть к чему-то неравнодушным. Дома, уже ночью, наблюдая, как спит Джини, которого родители привезли на выходные, Тэ задумался о том, как себя ведёт в последнее время. Как равнодушен к друзьям и строг к себе. Неприятно было думать о том, как сильно ежедневно не хватает тёплых взглядов Чона, но… вечно жить этими чувствами нельзя. Нельзя оставаться навсегда в мире несбыточных иллюзий. — Да, так лучше… Лучше, что его больше тут нет. — Он шёпотом говорил сам с собой, усевшись на пол рядом с кроватью сына. — Лучше для меня, исчезла необходимость решать, что делать со своим дурным сердцем. И лучше для него, не наделает ошибок, о которых после сможет пожалеть. Надеюсь, его планы на будущее исполнятся… Хоть бы исполнились… Тэ сложил руки на краю кровати, уткнулся в них лицом и, внезапно даже для самого себя, разревелся. Потому ли, что было больно навсегда наконец отпустить свои фантазии, потому ли, что жизнь должна бы стать проще, но этого не ощущалось, становилось только хуже, или потому, что было просто страшно — не важно. Важно, что сердце болело, и это становилось невыносимо. Оставалось лишь усилием воли сохранять некоторое подобие здравомыслия, и от этого просто хотелось плакать. От бессилия, одиночества и страха. «Если бы я мог поцеловать его ещё хоть один раз… Хотя бы один раз…»

💕💕💕

— Согласишься? Чонгук хмуро взглянул исподлобья и снова опустил взгляд на свои руки. К на ручникам он не привык и привыкать не собирался. Каждый день, что он провёл в изоляторе для несовершеннолетних, он вспоминал то, что рассказал ему Тэ о Чон Хосоке, и каждый день он сам себе говорил: я никогда таким не стану. Я никогда не изменюсь настолько, чтобы он меня не узнал. Я сделаю всё, чтобы он смог лишь однажды взглянуть на меня и вспомнить, как я его поцеловал. И что этот поцелуй значил. Он значил, что я его люблю. — Нет, — коротко ответил Чон. — Ты упрямый, — невесело улыбнулся Ёнджун, обнажая улыбкой новенькие зубы, за которые заплатили его родители. — Знаешь, что если бы это был не я, а какой-то другой омега, то мы запросто могли бы поменяться местами. Ведь я уже совершеннолетний, а ты ещё нет. Получается, что я тебя совратил. — Он засмеялся. — Но мои родители такого не допустят. Поэтому я тут, а ты там. Не стоило меня бить. И я даю тебе шанс. Оставайся со мной. Выйдешь отсюда, жизнь пойдёт своим чередом и не будет на тебе тюремного пятна. Конечно, много тебе не дадут, но я слышал, что за колючей проволокой день за год идёт. — Зачем я тебе? — Ты мне нравишься, — пожал плечами Ёнджун. — Других причин нет. Хочу тебя. Я откажусь от обвинений и всё наладится. Нам же хорошо вместе! — Нет, — снова уверенно повторил Чонгук. — Да почему?! — закричал на него Ёнджун. — Из-за твоего препода?! Из-за него?! Ты на что надеешься? — Нет, не из-за него. — Хоть это и было правдой, всё равно Гуки слегка покраснел. — Хотя может так показаться, но думаю, что даже такому, как ты, должно быть очевидно, что ты пытаешься меня сделать своей собственностью. Только ничтожество согласится на твоё предложение. Ты… — Чон улыбнулся и, вскинув прямой, даже надменный взгляд, облизал губы, — идиот. Ни черта обо мне не знаешь. Нужно было залететь, это был единственный шанс меня заставить любить без любви. Потому что я… — он немного наклонился вперёд и, не отводя взгляда, пожал плечами, — хороший парень. Ёнджун молчал некоторое время. Он не мог понять, почему нет? Почему этот парень отказывается от свободы? Неужели эта связь для него — наказание хуже тюрьмы? Разве так бывает? Но он не понимал, что дело вовсе не в связи, и связь могла бы быть хороша, проблема в шантаже. Чон Чонгук предпочёл оставаться свободным в заключении, чем обменять себя самого на эмоциональную тюрьму. Ментальный терроризм его не выбил из равновесия. И он, оставаясь ещё ребёнком, сделал крайне взрослый выбор. — Окей. — Ёнджун поднялся, состряпал кислую мину. Он явно был сильно разочарован, для него оказалось неожиданностью, что не всё в мире можно получить, стоит лишь захотеть. — Оставайся здесь. Я больше… не буду спрашивать. Это было последнее предложение. Я ухожу. Это была и правда и неправда одновременно, но даже сам Ёнджун об этом не знал. Их знакомство, спонтанный секс переросли внезапно в нечто чудовищное, и теперь только набирало обороты. Глаза Ёнджуна пугали Гуки. В них плескалось отчаяние. И только небу было известно, куда оно их обоих заведёт.