Дорогой учитель Ким

Пак Чимин нервничал, сидя в приёмной. Всё стучал пальцами по папке с документами и покусывал губы, от чего они сделались яркими, будто дико кем-то нацелованные. Он, конечно, об этом не знал и вообще о губах не думал. Думал о том, хорошо ли на нём сидит одежда, не выглядит ли он небрежно, хватит ли ему его квалификации, чтобы его взяли работать в такое место. Гадал, повезёт ему или нет. Хотел бы, чтобы повезло. Немного расстроился бы, если нет, но его мир бы не рухнул. Мир рухнул бы, если бы Мин Юнги в день, когда Чимин снова позвонил в его дверь, не впустил бы его. В свою жизнь. Но он впустил и остальные трудности вроде как перестали казаться фатальными. — Пак Чимин? Когда прозвучало его имя, Чимин тут же поднялся, бросил взгляд на члена комиссии, что высунулся в приёмную из кабинета, и невольно поморщился. Он этого дядьку знал. Хоть и не был удивлён, всё-таки ощутил неприятное давление в груди. — Как ваша матушка? Я давно уже её не видел, она дама такая занятая. Так что и не знал, что её сын хочет у нас работать. — Она об этом не знает, — уверенно отозвался Чимин, хорошо понимая, что смысла в подхалимаже и бестолковых церемониях будет мало. Усевшись в неудобное кресло напротив стола, за которым расположилась комиссия, Чимин закинул ногу на ногу и устроил папку с документами у себя на коленях. Он уже знал, как его будут тут судить. Понял, когда увидел этого мужчину, приятеля своей матери. Он подумал тогда, что случись это с ним пару лет назад, он бы уже весь взмок от нервоза, но теперь это воспринималось как одно из. Одно из тех событий, которые составляют его жизнь, от которой не убежишь. Одно из тех неудобств, с которыми так или иначе приходится мириться, как родимое пятно на теле или цвет глаз. В самом конце, когда его спросили, отчего же он раньше не пытался сменить работу, почему ему было достаточно работы школьным учителем, Чимин немного замялся. Он этого вопроса боялся, потому что ответа на него не знал. То есть знал, но не хотел говорить об этом вслух. — Я… попросту не хотел ничего менять в своей жизни. Мне было хорошо. — Почему же сейчас передумали? — Потому что для всего своё время. Сейчас я хочу этого, — вырвалось у него, и он мгновенно об этом пожалел. Не стоило этого говорить. Но оно уже сказано. Остаётся только покорно забыть о сказанном. Чимин поклонился на прощание, передал свои документы секретарю и вышел. Да только уже на лестнице понял, что оставил в кабинете ключи от машины. Вытащил их из кармана и положил в кресле рядом с собой, да и забыл об этом. Он вернулся обратно не спеша, и, услышав за дверью разговор, невольно замер, подслушивая. Кто угодно бы подслушал. — Чтобы потом все на него косились здесь? После того скандала все будут думать только о его личной жизни, а не о том, зачем он здесь и что преподаёт… — негромко, но ясно звучал уже знакомый мужской голос. Чимин предполагал, что этот профессор скажет нечто подобное. — Не нужно нам, чтобы по коридорам разгуливал выродок, чёрт знает от кого рождённый… — Да кроме вас никто об этом и не думает… — сухо отозвалась женщина. В комиссии она сидела с самого края, всё время молчала и только слушала. Чимин её не знал. А от услышанного серьёзно нахмурился. — Стоит ему переступить порог и будет знать весь институт! — Если вы не станете болтать, то не будет! — внезапно грозно повысила тон женщина. Чимин от неожиданности вздрогнул и ударился рукой о дверь. Внутри замолчали, и он, соблюдая приличия постучал и скользнул внутрь. — Я… забыл ключи в кресле. Простите, — мягко извинился он. Он не стал бы показывать, что всё слышал даже под страхом смерти. Не настолько он безрассуден, это скорее больше похоже на Юнги, который запросто плюнул бы этим людям в лицо. Этой мысли Чимин незаметно улыбнулся, вновь прощаясь с профессором и хмурой женщиной. По дороге он много думал об услышанном. О его семье действительно могли болтать всякое, и далеко не всё из этого правда, он бы мог просто проигнорировать сказанное профессором, но отчего-то это крепко засело у него в голове. Он так задумался, что даже несколько раз пропустил светофор. Стоял, как сомнамбула, под звуки сигналов десятка машин, собравшихся позади, и думал о том, что никогда в жизни его отец не давал повода сомневаться в том, что он его отец. — Хотя он мог и сам не знать… Это было бы похоже на мою мать… — вслух сам с собой говорил Чимин. И всё же он забыл об этой истории, когда Юнги встретил его на пороге. Чимин уже был здесь после возвращения, и был счастлив снова тут оказаться. Ему нравился дом Юнги. Нравилась нарочитая небрежность во всём, что их тут окружало. Во всём, что тут было просматривался диковатый характер Мина. В его кожаных куртках, развешенных то тут, то там, его гитарах, рядком выстроившихся у стены, и даже окнах в пол, за которыми темнел прекраснейший вид на красное, кирпичное здание. Всё это совсем не было похоже на Чимина, но так сильно было похоже на Юнги и почему-то Чимину тут было хорошо. Хорошо и спокойно засыпать и просыпаться в смятой постели, нагретой их общим теплом и таращиться в гигантские окна, рассматривая городских птиц, снующих по карнизам и проводам. — Я приехал. Нет у тебя чего-нибудь поесть? — Чимин приподнялся на цыпочки поцеловать Юнги и взглянул ему через плечо. Все его книги, что он забрал из своей старой квартиры, были расставлены по полкам в большом, высоком шкафу. Рядом пристроились деревянная лесенка. — Что это такое? — Нравится? Я подумал, что ты не откажешься… Не откажешься? — Юнги за руку втянул его в квартиру и закрыл за ним дверь. — Хочешь… — он зашёл ему за спину и обнял за плечи, — жить со мной? Тебе, может быть, не нравится, как я живу, но… — Нет, мне очень нравится. Мне тут хорошо. Мне очень хорошо с тобой, Мин Юнги. — Чимин закрыл глаза, сжал в ладонях руку Юнги и прижал его пальцы к своим губам. От его руки пахло сигаретами и пылью и Чимин осторожно поцеловал тёплую ладонь. — Чимини. Прости меня за то, что тебе врал. Не знаю, о чём я думал, мне не стоило скрывать от тебя ту договорённость с твоей матерью. Я только… хотел быть с тобой. Дерьмовый парадокс, но ради этого я тебя вот так предал. — А ты… с ней до сих пор связываешься? — робко спросил Чимин, не выпуская из рук его ладонь. — Да. Да, иногда. Она не стала отнимать у меня мои проекты. Наверное, это принесло бы ей убытки. Хотя я всё-таки подпортил ей дела, пока пытался… понять себя. И тебя. И происходящее с нами. Чимин тихонько усмехнулся, а Юнги погладил пальцами его подбородок. — Она о тебе со мной больше не говорила, — добавил Юнги спустя небольшую паузу. — Хотя я знаю, что хотела бы. Наверное… она заметила… — Что ты истинный? — Угу. Да. Иначе, я думаю, она так просто не оставила бы тебя в покое. А ты как думаешь? Чимин снова несколько раз мягко поцеловал его ладонь и запястье, прижавшись затылком к плечу у себя за спиной. — Я думаю, что люблю тебя, Мин Юнги. — Скажи ещё, Пак Чимин. — Юнги с силой сжал его в своих объятиях, шепча в ухо: — Скажи ещё. Чимин целовал его руку, прикасаясь губами к пальцам очень медленно и осторожно, и тихо повторял: — Люблю тебя. Очень тебя люблю. — И больше не сбежишь? Когда Юнги коснулся губами шеи Чимина, тот закрыл глаза, глубоко вдохнул и спросил: — А… какая она? Как ты думаешь? — Метка? А ты хочешь? Только если ты НА САМОМ ДЕЛЕ хочешь… Юнги целовал нежно, осторожно, но чем ниже спускался от лица к ключицам, тем сильнее ощущалось его желание, тем глубже становились его вдохи. Губы хватали бархатистую, упругую кожу, оставляя на ней розовые следы засосов, и каждый раз Чимин не мог сдержать стона, стоило лишь Юнги слегка стиснуть зубами шею у самых ключиц. Ощущение, словно тебя доводят до оргазма, увеличенного сто крат, поглощало, разрасталось и ему сложно было сопротивляться. Ему и не нужно было сопротивляться, отдать всего себя своему альфе хотелось почти по-животному. Чимин не замечал, как хватает его руки, как оставляет ногтями на его коже следы, и не думал о том, что всё ещё одет. Это чувство, когда твой альфа ищет на тебе то место, где оставить свой след будет значить, что до смерти вы будете принадлежать лишь друг другу, начисто лишало рассудка. И все ощущения — чувство реальности, память, страх, голод, жара и холод — утекали из тела, оставляя только жаждущее сердце, и оно требовало близости сильнее и сильнее. — Пожалуйста… сильнее… кусай, прошу… — просил Чимин, не открывая глаз, не чувствуя ничего, кроме жадных, влажных поцелуев на своей шее, на своих ключицах. Ничего, кроме чувства собственности, сочащегося в каждом прикосновении губ и зубов, от которых Чимин только и мог, разве что тихо умолять. Они ничего не знали ни об истинности, ни о метках. Им не было известно, что эта интимная часть отношений истинных связывает их тела при помощи минимального телесного контакта, но связывает так крепко, что лишает смысла всё, что выходит за пределы этой связи. И Юнги не представлял даже примерно, что как только его омега позволит ему себя укусить, вся его часть, которую люди научились со временем контролировать, взволнуется, будто буря в пустыне, всё сильнее и ужаснее набирая обороты. Не знал, что он может хотеть Чимина на совершенно ином уровне, хотеть его так, что тело перестаёт слушаться. И только остаётся, что плыть по течению. В неизвестность. — Если вдруг я… случайно причиню тебе боль, ты должен сказать… — горячо и едва разборчиво шептал Мин Чимину на ухо, покусывая его, облизывая и на ходу быстро раздеваясь, раздевая рваными, быстрыми движениями попутно и Чимина тоже. — Должен сказать, слышишь? Чтобы я остановился… — Сейчас не останавливайся, не останавливайся, Юнги! — просил Чимин, сбрасывая рубашку на пол, куда мгновение назад покатились пуговицы, сорванные с этой рубашки. Юнги подхватил его за бёдра, заставив обхватить себя за шею, и одним движением опрокинул на кровать. Руки крепко хватали его за плечи, талию, бёдра. Пальцы оставляли на светлой коже тёмные, характерные следы, а губы жадно впивались в скулы, шею и плечи. И каждый раз, прижимаясь лицом к горячей ямке над ключицей, Юнги ощущал внутри себя неконтролируемый порыв, животный, грубый, даже жестокий — взять то, что ДОЛЖНО ему принадлежать. И тем сильнее дрожало в груди сердце, чем больше Чимин ему поддавался, позволял взять от себя всё, что он дать мог. И даже больше. Страшно ли было связывать себя с кем-то раз и навсегда, до самой смерти, пообещать себя целиком и полностью другому человеку, знать, что больше никогда не сможешь никого захотеть, кроме него одного, жить и дышать ради него одного, чувства и мысли делить на двоих, никогда больше не остаться в одиночестве по-настоящему? Когда отдаёшься этому всему с головой погрязнув в пошлой страсти — нет, не страшно. И природа альф и омег устроена так именно поэтому. Природа, которая людям больше не нужна, чтобы влюбляться, но которой сложно сопротивляться, если уж встречаешься с ней лицом к лицу. То, что сильнее любого из людей, какими бы сильными они не научились быть. — Я люблю тебя, Пак Чимин, — выдохнул хриплое признание Чимину прямо в ухо Мин. Тот в ответ взглянул ему в глаза затуманенным, влажным взглядом, откинулся всем телом на кровать, вытянул руки над головой и слегка выгнул спину, шире разводя ноги. Всем своим видом он говорил о том, что его тело — только половина его самого, но сколько бы этих половин в нём не было, он всё отдаст Юнги. Каким скучным и даже инфантильным сам себе казался Юнги до встречи с Чимином. Сейчас, рядом с ним, он чувствовал себя так свободно, будто никогда в жизни до этого свободен не был, хотя был всегда уверен именно в обратном. Подумать только, быть связанным, значит быть свободным — что может быть парадоксальнее. Устроившись у Чимина между ног, Юнги, слегка нависая над ним, положил руки на тонкую талию, погладил живот, опускаясь ниже, к бёдрам, коснулся большими пальцами небольшого шрама, подвинулся ближе и, проведя ладонями вдоль упругих бёдер, резко закинул стройные ноги себе на плечи. Наклонился низко, прижимаясь членом к округлой, тёплой заднице, закатил глаза, прикусив с силой губу, и резко вошёл, заставив Чимина дёрнуться от неожиданности, всхлипнуть, напополам с хриплым вдохом и томно, удовлетворённо застонать. Тут же по всему телу Чимина пробежала толпа мурашек, собравшись где-то вокруг сосков и заставив их мгновенно затвердеть. Крепко, сильно удерживая Чимина руками за бёдра, Юнги двигался быстро, жадно, дерзко, не стесняясь, не жалея насаживал податливую и горячую задницу на свой набухший член. Он ощущал, как упругие, эластичные мышцы приятно и мягко стискивали его пенис, с каждым движением всё сильнее стимулируя возбуждение, наращивая напряжение. Чимин, пальцами стиснув простыню, двигался ровно в такт движениям Юнги, стонал громко, упираясь плечами в постель и выгибая спину. Ногами сжимая шею Юнги, он ощущал, как у него под кожей двигаются мускулы, и это ощущение заводило бешено, сумасшедше. Сильнее сжав его шею, он наклонил его к себе ближе. Юнги запустил пальцы ему в волосы и стиснул голову в ладонях. Он чувствовал, как набухает в тесном анусе член, и он знал, что, не останавливая этот процесс, может причинить немного боли Чимину. Но тот только всё сильнее сжимал ногами его шею, дышал часто и горячо. Внезапно руками вцепившись в предплечья Юнги, Чимин влажно зашептал ему в ухо, попутно кусаясь и облизыван его лицо: — Кончи в меня… Кончай, я хочу этого… — Он откинул голову, подставляя шею, закрыл глаза и срывающимся голосом попросил: — Пожалуйста, давай это сделаем? — Мой омега… мой нежный, сладкий омега… — шептал Юнги, прижимаясь губами к заветному месту на шее. Чуть выше ключицы, на изгибе, где сейчас пахнет особенно тяжело и густо, где пахнет почти обжигающе, почти осязаемо, так сладко, так безумно. Безумно. Чимин ногтями впивался в руки Юнги, до такой степени, что оставались глубокие, багровые следы. Не мог ничего сказать, потому что ощущал, как зубы стискивают нежную кожу на шее, и где-то внутри, слишком глубоко, чтобы понимать где именно, что-то отзывается, со страшной силой сокращаясь, пульсируя и разгоняя по всему телу томную, пьяную слабость, словно бы накачивая тело наркотиками. Мир уходил из сознания, унося с собой в никуда все причины жить, кроме одной — запах его альфы.

💕💕💕

Тэхён крепко прижался лицом к шее Чона, глубоко вдохнул его запах, принялся его целовать, медленно, чувственно, губами хватая мочки ушей, спускаясь на шею, языком лаская чувствительные, нежные участки и ощущая, как Чон вздыхает под его прикосновениями. — Пока ты не пожалел о сказанном, я хочу… хочу немного ощутить… Он не смог договорить, Чонгук перехватил его руки, стиснул запястья и резко затащил к себе на колени. Быстрыми движениями он стянул с него футболку, бросил на водительское сидение и, обхватив обеими руками Тэ за талию, принялся его целовать. Делал всё быстро, немного опустив ресницы, чуть-чуть опасаясь встретить прямой взгляд Тэ. Вдруг им всё ещё нельзя?.. Но Гуки ощущал в своих руках возбуждённое тело, трепетное, горячее, немного липкое от пота, и оно пахло так волнительно, и Чонгук не знал этого запаха, потому что никогда так близко не был. Так близко, что слышал, как кровь бежит в венах Тэ, ощущал и впитывал её тепло. А Тэхён позволял этому случиться. Сейчас, здесь, позволял им быть вместе. Оттого хотелось стиснуть его в объятиях так сильно, чтобы стать одним целым, чтобы жаркие поцелуи проникали прямо под кожу. — Ким Тэхён, я люблю тебя так давно, что не верю больше ни в какую любовь, кроме этой… и ты мне поверь… Тэ прижался к нему всем телом, пытаясь унять дрожь. Он спал с Ханом, и испытывал возбуждение, но теперь, сидя на коленях у Чона, чувствуя у себя между ног его твёрдый стояк, это было совершенно иное возбуждение. Совершенно иное влечение. В каждом движении, в каждом поцелуе, прикосновении колебался где-то на грани восприятия оргазм, буквально нависший над ними обоими, сосредотачивался в воздухе вокруг них, и хотелось кричать от удовольствия. Удовольствия, которого Тэ никогда не знал. Которое ни на что не похоже. Неправильное, слишком сладкое, слишком тягучее, как мягкая карамель. Опустив руки, всё глубже вовлекая Чона в томный, пошлый поцелуй, Тэ расстегнул его джинсы, влез пальцами в трусы и обхватил горячий, пульсирующий член. Внутри сердце сходило с ума, почти ломало с треском грудную клетку, колотясь так бешено, что у Тэ не хватало дыхания. Он никогда бы не подумал, что нечто подобное возможно в реальности. Но вот это происходит и это… так приятно, что было сложно сдерживать себя. Стыдно, аж слёзы встали в глазах, но и в них Тэ чувствовал какую-то скрытую, распущенную сексуальность. — Что же делать… — выдыхал он слова прямо в рот Чону, — с этим желанием… что же делать, если мне так трудно быть рядом с тобой… и совершенно невозможно без тебя… По пояс голый, Тэ рукой сжимал в трусах Чона его член, пальцами лаская его, и когда столкнулся наконец с Гуки взглядом, до боли прикусил губу. Тот смотрел своими блестящими глазами, широко распахнув их. И в них было всё то, что Тэ видел всегда с момента их знакомства, и всё то, чего там никогда не было — боль потери, страх потери, одиночество, счастье быть здесь и сейчас, жажда любви, её обжигающее пламя, нежность. Сладкое влечение. Больная страсть, ради которой были преданы все «нельзя». Самым подлым образом преданы. И это причиняло счастье. Он смотрел и в глазах его была вся жизнь. И никогда ещё Тэхён столько жизни не ощущал. Только он не знал… Они оба не знали… …они такие, какими видят друг друга — только друг с другом. — Ты такой красивый, Ким Тэхён… — тихо произнёс Чон. Руки его лежали у Тэ на талии, он держал его тело и не мог в это поверить. В какой-то момент даже растерялся, как терялся в своих мыслях, когда они ненароком забредали вдаль, вглубь, где можно было Тэ целовать, ласкать его тело, ощущать его возбуждение, чувствовать, как он отдаётся. А теперь всё это настоящее… Можно его любить, он разрешает. Он сам этого хочет. Он ТОЖЕ этого хочет. Обезумевшие от голода и жажды, словно бы в жизни никогда не касались чужого тела, они в ненормальном порыве целовали друг друга, со страхом и трепетом перехватывая дикие взгляды друг друга, руками лаская тела друг друга, не замечая, что не заходят дальше, они думали только о том, как всегда близки были к этому моменту, и как страшно им было в него погрузиться. — Прости… что это вот так… — Чонгук говорил, едва выдыхая из груди слова, сглатывая и резко выпуская воздух из лёгких, стискивая зубы, чтобы не потерять рассудок, — Я хотел бы быть с тобой… чтобы это было иначе… — Закрыв глаза, облизывая губы Тэ, он влез руками к нему в джинсы, сжал в ладонях округлые, тёплые ягодицы. — Сегодня… то есть сейчас, я буду любить тебя по-другому… не бойся, я… Тэхён наклонился к нему, опираясь руками на плечи, слегка приподнялся и, прижавшись губами к виску, шепнул: — Будет так, как скажешь. Только раздень меня. Он так сказал, он так сделал потому что больше не слышал голоса своего разума. Не хотел слышать и знать его, потому что тот принёс ему множество страданий. Потому что теперь хотелось ошибиться не за просто так. Чтобы эта ошибка стоила сожалений. Пусть это неправильно, пусть все осудят, но пусть сейчас будет хорошо. Хоть немного, пусть только сейчас. Но утолить этот ебучий голод. Унять страх. — Я… Ты очень красивый, Тэ, — хрипло шептал Чон, скользил взглядом по всему его телу, помогая снять джинсы. Прикасался пальцами к животу, талии, очерчивал мягкими, нежными движениями выступающие кости на бёдрах. Он смотрел, как Тэ дышит, дотрагиваясь до его груди, пропуская через свои ладони удары его сердца, накрывая пальцами соски. И дышал часто, изумлённо, будто был шокирован тем, что происходит, тем, что соски Тэ под его прикосновениями твердеют, что мышцы живота сокращаются, поддаваясь возбуждению. Он поднял взгляд, посмотреть на его лицо, увидел, как Тэхён тонкими пальцами заправляет непослушные, светлые локоны за уши, чуть-чуть покрасневшие от смущения, и в груди приятно заныло, как будто бы он только что избавился от смертельной болезни. Отпустило. Тэхён положил руки ему на лицо, наклонился и глубоко, влажно поцеловал, языком настойчиво толкаясь в рот, хватая губами его губы, обсасывая их, кусая и облизывая. Его дыхание срывалось, в нём слышались сдавленные стоны, которые Чону ужасно хотелось заставить вырваться из груди. Чтобы он выпустил из себя это нарастающее возбуждение. С его именем на губах. — Закрой глаза, — попросил Чон. Положил Тэ на глаза ладонь, ощутил щекотное прикосновение мягких, густых ресниц и с удовольствием улыбнулся, прикусив губу. Гладил его лицо, шею, ключицы, провожая свои ласки долгими, сладкими поцелуями. Спускался ниже, обеими руками сжал стройную талию, опустив голову и прижимаясь губами к соску. Приятно было слегка сжать его зубами и ласкать языком. — Не открывай глаза, — просил Чон, продолжая гладить млеющее в его руках тело. Ему нравилось, как Тэхён в ответ на его ласки неосознанно блуждает руками по его торсу, пальцами провожая каждое движение его мышц, забираясь в волосы и снова спускаясь на лопатки. Открыв рот, Чонгук обхватил губами острое плечо Тэ, оставил на нём тёмный, жадный засос и, пальцами проведя от груди вниз, по животу, рукой прижал его член к своему. Тэхён резко втянул воздух, стиснув зубы, и тут же со стоном выдохнул. — Ааххх… боже… — Тэ всем телом подался вперёд, инстинктивно покачивая бёдрами. — Безумие. Так хорошо… — Он обеими руками сжал шею Чона, бессознательно впиваясь ногтями в нежную кожу. Закрыв глаза, Тэ плавно двигался навстречу движениям руки Чона, дышал ему в ухо, тихо, пошло постанывая. — Тэ, мне хорошо с тобой… невыносимо хорошо! — словно в бреду шептал Чон, запрокинув голову назад, руками поглаживая упругие ягодицы, отлично помещающиеся в ладонях. Он держал в своих руках так много омег, и так много знал тел, испытывал много эмоций, отдаваясь экстазу, и только сейчас по-настоящему не мог справляться со своим чувственным «я», только сейчас понимал, что плохо контролирует в себе альфу. И больше того, он этого альфу плохо знал до этого момента, в который был теперь по-настоящему влюблён, по-настоящему не хотел знать и видеть ничего, кроме того, кто рядом с ним сейчас находится. — Я не жалею, — произнёс Тэ, выпрямляясь, наклоняя голову и сдувая с лица свои крашеные пряди, чуть-чуть слипшиеся от пота. — Думал, что сойду с ума… от стыда и заранее стану раскаиваться… но я не раскаиваюсь, Гуки. Тэхён, совсем голый, держался за плечи Чона. Чувствовал, как у него под кожей нагревается кровь, как напрягаются мышцы, стоит ему чуть глубже вдохнуть, сквозь полуопущенные ресницы смотрел, как он кусает губы, и, опуская взгляд, с наслаждением, которое хотелось скрыть, но не получалось, наблюдал, как Чон пальцами ласкает оба члена. Прижимает их друг к другу, гладит, от основания до головки, смешивая тёплую, скользкую смазку. Иногда Чон клал руку Тэ на талию, немножко ближе притягивал его к себе, заставляя интенсивнее двигать бёдрами, и Тэ поддавался любым его манипуляциям, послушно прижимаясь ближе, иногда выгибая спину, словно бы нарочно демонстрируя острые выступающие тазовые кости, плотно обтянутые бархатистой кожей. Его плоский животик с сексуальной ямочкой пупка, гладкий лобок, маленькие, острые соски и розовый, напряжённый член в лучах дневного света, яркого, уже по-летнему горячего, казались Чону нереальными, нарисованными природой и её капризами с величайшим наслаждением. Только… только осязание жара нежной, липкой от пота и смазки кожи напоминали о том, что всё это по-настоящему. Дыхание Тэ, густое и влажное, оседало на плечах и шее, Чонгук чувствовал его вместе с поцелуями, которые словно бы сладким, густым мёдом стекали по всему телу. Тэхён целовал жадно, глубоко, мокро. В губы, проникая языком в рот мягко и легко, слишком пошло, чтобы чувствовать в этих поцелуях сожаление, целовал в шею, открывая рот и губами присасываясь к коже, оставляя следы своего томного желания, хранимого в сердце так бесстыдно, целовал в ямки над ключицами, втягивая в себя тёплый, сладкий запах разгорячённого ласками тела. И шептал тихонько, волнительно: — Ты сладкий… твой запах почти не изменился… я так люблю всё, что в тебе есть… Чон Чонгук… Чон обхватил рукой его за талию, прижал к себе сильнее, чтобы между ними почти ничего не осталось, кроме липкого возбуждения, пульсирующего в руке, так приятно отзывающегося на прикосновения и ласки. Никогда в жизни Чонгук бы не подумал, что однажды действительно сможет прикоснуться к Тэ ТАМ… и не испытать убийственного смущения. — Хочешь… кончить вместе? — тихо спросил он, облизывая губы, пересыхающие от частого, рваного дыхания. — Что скажешь, если мы кончим вместе? Сейчас… а? Тэхён обеими руками обвил его шею, со всей силы прижался к нему, коленями стискивая стройные бёдра. Он чувствовал, как при каждом движении джинсы Чона трутся о его гладкую кожу, но ему бешено нравилось своим обнажённым телом ощущать грубость его одежды. Нравилось чувство уязвимости, которое рядом с Чоном не пугало, потому что Гуки всегда будет с ним бережен, никогда не причинит ему боли. Выпустив из груди нетерпеливый, полный напряжения стон, Тэхён, горячо дыша, языком принялся ласкать Чону ухо, попутно с развратными «нн-аах» шепча: — Да… Да… я хочу. Хочу сейчас с тобой кончить. Ты такой ласковый… Вторя настойчивым, всё сильнее ускоряющимся движениям руки Чона, Тэ быстрее двигал бёдрами, не скрывая томящихся в груди стонов, ощущая с безобразным наслаждением, как его член скользит и трётся о член Чона. И это доводило организм до исступления, заставляя погрузиться в густую, горячую волну оргазма, такого оглушающего, о существовании которого Тэ и не подозревал. Казалось, что сердце превратилось в жидкость, стекло куда-то в низ живота, пульсируя и клокоча, и заполнило собой пах, готовясь вырваться наружу бешеным порывом. — Я… Боже… аа-аххх!!! — зажмурив глаза и откинувшись назад, только и смог хрипло выдохнуть Чонгук, ощущая, как скопившееся напряжение покидает организм, вытекая в руку густой, липкой спермой. Бешено приятно было чувствовать, как Тэ, ногтями впиваясь ему в шею, кончает вместе с ним. Как мягко и нежно пахнет его оргазм, и как горячи его нервные поцелуи, которые он рассыпал по шее и скулам. И его тяжёлое дыхание, участившееся и сбивающееся, звучало в ушах приятнее, чем любые слова нежности, что Чонгук вообще только слышал в своей жизни. Чонгук долго не выпускал из рук вспотевшее, испачканное в сперме тело, целуя обнажённые плечи, губами едва заметно прикасаясь к шраму на шее, осторожно поглаживая ямочки на пояснице, чуть-чуть робко забираясь пальцами между ягодиц. Он так ни разу и не осмелился спросить, как это было. Не хватало смелости знать, что Тэ было больно и страшно, а он ничего не мог сделать. — Уродливый, да? — внезапно спросил Тэ, не поднимая головы. Наклонившись, он повис у Чона на плече, обнимая его за шею, и лениво гладил его тело, то тут, то там. — Кто? — непонимающе спросил Чон, прислушиваясь к его дыханию, которое Тэ никак не мог восстановить. — Шрам. Остался вот… наверное, стоило где-нибудь найти денег и избавиться от него, но… — Нет. Нет… Я не знаю, как это вышло. Может быть, потом ты мне об этом расскажешь. Но вот, что я знаю… — Чон обеими руками за плечи немного наклонил Тэ назад, заставив поднять голову, чтобы заглянуть ему в глаза. — Если бы этот шрам был отдельно от тебя, то он бы пугал. Но это теперь часть тебя. А всё, что в тебе есть, прекрасно. Типа… наверное так, да? — Он улыбнулся и поморщился. — Прости, что я такой банальный. Тэхён, несколько секунд задумчиво смотрел на Чона. Он думал о том, как странно чувствовать себя рядом с этим парнем так непринуждённо. Странно всё, что их связывает. Но эта странность ничего не значила по сравнению с чистотой этих глаз, которые так застенчиво сияли, отражая солнечный свет. — Я люблю тебя, Чон Чонгук, — вдруг тихо и спокойно произнёс Тэхён. — Очевидно, люблю давно. Не знаю… — он усмехнулся, — теперь не знаю, насколько это ненормально было тогда, и не знаю, насколько нормально сейчас. И вряд ли я смог бы это пережить, если бы ты не вернулся. Но ты вернулся… и, наверное, мы с этим разберёмся. Что скажешь? Я ошибаюсь? — Ты во всём, как всегда, прав, сонсенним. — Чонгук засмеялся, сжимая в руках упругие ягодицы. — Жить надоело? — Тэ понарошку ударил его в плечо. На заброшенном съезде с шоссе, заросшем дикими кустарниками и деревьями, переплетающимися между собой ветвями, они сидели в машине, молча целуясь, иногда тихо переговариваясь о том, что их волнует прямо сейчас, обнимаясь и руками изучая тела друг друга, будто бы проверяя их реальность. Горячее, весеннее солнце нагревало Тэхёну спину, и Чону очень нравилось гладить его тело, пальцами собирая это природное тепло, которое нежная кожа буквально впитывала. — Нужно одеваться, — наконец вздохнул Тэ. Ему было ужасно приятно, как Чонгук к нему прикасался. Блуждал руками по его спине, осторожно сжимал талию, гладил животик, как бы невзначай соскальзывая вниз и нежно проводя пальцами по лобку, дотрагиваясь до члена. Хотелось ещё раз окунуться в тяжёлое, густое облако возбуждения, наэлектризованное ярким, всепоглощающим оргазмом. Хотелось навсегда остаться в объятиях любимого альфы, где грязные, пошлые желания становятся самыми правильными решениями. Хотелось делать всякое, чего делать бы не стоило. — Эй. — Чон остановил Тэ, когда тот собрался слезть с него и вернуться на водительское сидение. — Подожди. Ты… ты бы хотел, может быть, чтобы я сегодня остался с тобой? Можно ночью я останусь с тобой? — Ты сошёл с ума, если думаешь, что я позволю тебе ночевать где-то ещё. Выезжая обратно на шоссе, Тэхён поёжился, стараясь отлепить от вспотевшей спины футболку, и вдруг на обочине дороги перед глазами у него встала картина, от которой похолодело внутри и пальцы онемели, превратившись в камень, стискивающий руль. Он увидел самого себя, обессилено выползающего на обмороженную дорогу. Увидел, как руки тянутся в никуда, стараясь отыскать помощь. Почувствовал, как в груди от холода сжимаются лёгкие и вдохнуть не удаётся, только слабый хрип вырывается из груди. Что-то колючее и шершавое трётся о тело. Это мёрзлая одежда. Страх пеленой застилал глаза, хотелось кричать, но голоса не было. Только короткие, рваные вздохи обжигали губы. Видение так ярко повисло у Тэ в голове, что он истерично со всей дури вдавил тормоз в пол. Чонгук дёрнулся вперёд, едва не ударившись лбом о приборную панель, и тут же уставился на Тэ. — Ты чего? — Заметив неподдельный ужас у него в глазах, он тут же схватил его за плечи и притянул к себе, заставив взглянуть себе в лицо. — Тэ, ты чего? Ну? Не бойся, это я. Видишь? Я. Чон взял его за руку и прижал ладонь к своему лицу, тихонько целуя пальцы. — Я кое-что вспомнил… — сдавленно прошептал Тэ. — Немного помню… Чон обнял его за шею и принялся целовать в висок, запустив пальцы в мягкие, спутанные волосы. — Ты потом расскажешь. Потом. Ты не бойся, ладно? Я буду вспоминать с тобой… Постепенно.