Кровавый Снег

˚｡⋆❅⋆｡˚

День Жатвы всегда был праздником для Академии. Их освобождали от уроков и детишки Капитолия рылись в своих просторных гардеробных, лишь бы принарядиться получше для предстоящего события — в период Голодных Игр отменяли тесты, переносили контрольные, лишь бы никакой другой праздник не смог их затмить. Главный Зал Академии был украшен золотом, пока головы всех, около 500 учеников, были направлены вверх — на их лицах можно было увидеть разные эмоции: злорадство, искреннюю неприязнь или даже ненависть. Некоторые улыбались, но и улыбки эти были как у волков, смотрящих на истекающего кровью зайца. Встретить в этих рядах сочувствующих студентов было не просто редкостью, это просто невозможно. — Слишком много детей в этом году, — постановил Сирил, задрав голову к одному из трех мониторов наверху и скрещивая руки. Он пихнул Астера в бок, но сын президента не шелохнулся. Его взгляд был направлен не просто вверх, а в одну точку, на сестру — очередная Жатва его мало интересовала, все равно он этот выпуск смотреть не будет, как и многие другие до этого. Все, что его сейчас волновало, так это Фило и ее весьма странная попытка в бунтарство: неужели перечитала тезисы их мамы? «Ты все-таки уговорила тетю Тигрис на этот дебильный план с платьем,» — от стресса прикусив губу, Астер сам оглядел свой отутюженный, с иголочки белый как снег костюм и сглотнул; он знал, дома ей точно попадет… — Эй придурок, я вообще-то с тобой разговариваю! — наконец, Сирилу получилось до него докричаться и Астер недовольно повернул голову в сторону друга. — Чего тебе? — За кого болеть будешь? — склонил голову Крэйн, все поглядывая на телевизор. Бессмысленный вопрос, но заставить его говорить было необходимо, хоть ответ и был предельно ясен с самого начала. Астер молчал и делал это достаточно долго, чтобы Сирил вздохнул и выдохнул: все эти несчастные три месяца, его друг был сам не свой. Сын президента смотрел на это шоу, называемое Жатвой стеклянными глазами, пока перед его лицом мелькала Фило в радужном, прекрасном платье, а также старалась стереть из своей памяти полные отчаяния и ярости лица выбранных трибутов. Наконец, пересиливая уродливый комок в своем сердце, слова будто единым рвотным позывом выползли из его рта: — Интересно… Либо они хорошо притворяются, либо и правда никого из их знакомых нет, — Астер незаметно кивнул в сторону группы «Радужных Детей», вокруг которых как всегда образовалась запретная зона. В отличии от своей привычной, ярко-красной, но заляпанной краской формы Академии, они выглядели по меркам Капитолия как настоящие чучела — все девушки были в длинных, разноцветных платьях (и что удивительно, ни одного ненатурального оттенка вроде цикламенового, все было либо коричневым, либо белым, синим или зеленым), усыпанных узорами из маленьких цветов, в то время как парни носили простые, почти на три размера больше рубашки и такие же свободные, колышущиеся на воздухе штаны. Астер все пытался вспомнить, в кого они так нарядились, прежде чем его осенило: Кови. Ему даже не нужно было видеть фотографий или знать этих людей в живую, воспоминаний его мамы, которыми она делилась до мельчайших подробностей, хватало с головой. Повертев головой, он поискал в их группе Дорис О'Хэрроу и заметил, как она держится обеими руками за плечи самого мелкого в их группе; именно у него получалось хреновее всех сделать вид, будто ему триста раз наплевать на эту церемонию — и именно его едва показывающиеся слезы стали настоящим подарком для студентов Академии. Благополучно проигнорировав взгляд Астера, Дорис продолжила смотреть в экран, будто ее загипнотизировали. «Ой, ну и ладно, катись колбаской,» — в любой другой день, сын президента сказал что-то в этом роде, но только не сегодня. Тут, на экран наконец вывели всех трибутов и теперь Астер понял Сирила — видимо этот выпуск и правда был каким-то проклятым, ибо большая часть из этих ребят это были либо едва шевелящие ногами хилые подростки, либо… Маленькие дети. Игры еще не начались, а уже обещали обернуться весьма странным зрелищем. Экран погас и в зале немедленно послышалось шушуканье и смешки; некоторые серьезно говорили о своих будущих ставках, но все же большинство лишь высмеивали новых трибутов — Астера это мало интересовало, поэтому на любое слово он лишь посмеивался и качал головой. Но тут, через покрытый гнилью смех Капитолия, до его уха долетел глубокий голос, который даже возможно нарочно занижали, растягивая самодельную мелодию и слова: В полночь, в полночь К дубу приходи, Где вздернули парня, убившего троих. Это мог начать петь лишь один человек — та, что мнит себя свободной. Дорис О'Хэрроу пела не экранам, показывающим Жатву; она пела для них, которые смеялись над их горем — вторая знаменитая песня его мамы, одна из последних которые она сочинила в Дистрикте 12… Песня о смерти, о дереве висельника. Звучала она уверенно и пела с открытым сердцем, будто надеясь что ее слова доберутся до ушей ее землячки из Дистрикта, и парня, который вызвался добровольцем. Смех затих, но не из личного уважения, а просто из-за банального непонимания, даже Астер не нашел нужных слов, чтобы описать этот знак. Где-то сзади он услышал тихое: «Вот что с дикарями делает отчаяние!», но и этот человек своевременно заткнулся. Песню Дорис, через маленькую паузу, поддержали все — в отличии от нее, их голоса дрожали, особенно в этом выделялся мальчик из 12 и девочка из 8, которая после Жатвы в своем Дистрикте едва стояла на ногах; бесспорно, главный кошмар этой передачи. Но и эти двое не струсили и отдали для своих трибутов все, что у них сейчас было — их музыку. Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой. В полночь, в полночь К дубу приходи, Где мертвец своей милой кричал «беги!». Астер Сноу заметил, как всю Жатву мужественно держащиеся лица детей начали дрожать — все еще не было пролито ни слезинки, но голоса были такими, что они едва могли закончить последнии строчки. Странные вещи случаются порой, Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой. Двенадцать человек опустили головы, отрывая их от экранов и взглянули в глаза своим угнетателям — казалось, что они смотрели на сотни глухих, непонимающих, кирпичных стен. Ни одно лицо Капитолийцев не дрогнуло, когда эти дети, которых привезли сюда из Дистриктов, будто кричали в небо, взывая к несправедливости; на их лицах можно было прочитать лишь одну эмоцию: «За что так с нами?» Пока весь зал молчал и не поднял их на смех, Радужные Дети вышли так, будто это сейчас их отправят на казнь. Тихо, без поклонов или хоть одного аплодисмента им вслед. Астер хотел бы их остановить, но только не перед всей школой, лишь бы не было скандала. «Но я должен поговорить с Дорис — это просто наказание какое-то, ей можно уже смело вручить награду «Нарушитель спокойствия». Нашим такие концерты не понравятся, а музыку они не поймут никогда…» — думал он, смотря на удаляющиеся яркие и совсем не официальные для такого мероприятия платья и рубашки со штанами. Они исчезли, а подростки в зале предпочли сделать вид будто ничего особенного и не произошло — всегда легче включить великих слепых и глухих, чем принять и впустить в свое сердце чужую боль. — Странный способ отметить Жатву, — сзади к Астеру подошла Иоланта, держа в руках два синих напитка в тонких бокалах; для себя и друга. Она, Сноу и Крэйн всегда стояли отдельной маленькой группой на всех церемониях Жатвы в Академии: по понятным причинам, Филомель с ними никогда не было. — Они не отмечали, — резко ответил сын президента, что Сирил поперхнулся. — Они пели про несправедливые казни на Аренах. Крэйн покосился на него, но ничего не сказал — провоцировать Астера когда у него такое лицо, это всегда значило не дружить с головой, вот он и предпочел заткнуться. — Ах да… Твоя мама ведь написала эту песню? — о Господи, иногда Иоланта могла быть просто до ужаса наивной и не видеть дальше своего носа. «Как же ей все-же повезло родится девочкой в семье, у которой уже есть наследник, так что она может до конца жизни творить что хочет и думать как заблагорассудится,» — Астер закатил глаза. Нет, он вовсе не завидует, просто иногда такое бесило, но к сожалению, большая часть его одноклассников была в похожем с Иолантой положении. Так что он и его жалобы тут в меньшинстве. Тут, троица услышала знакомый стук каблуков и громкое: «кхм!» — уже понятно, что человек сзади требовал их полного внимания и им было не отвертеться. — Поздравляю с Жатвой, отмечать будем? И да, какое прелестное платье, — Ванесса Кардью хихикала в бокал; она точно говорила о платье Филомель, да еще и смеялась над его смыслом. Знала же, что именно послужило вдохновением — все, кто смотрел знаменитые 10-е Голодные Игры были об этом в курсе, как и то, что Люси Грей сделала радугу символом Дистриктов, а значит любая радужная одежда была им в поддержку. Иоланта, выпучив глаза, прокашлялась и попробовала отвести разговор в другое русло: — Ну, я вот на вечеринку хотела; мы с Козеттой говорили об одном клубе и она приглашала нас присоединиться — напиться до беспамятства перед бойней может и плохая затея, но… Можно и попробовать. Ванесса? Кардью хмыкнула, продолжая улыбаться. — Я-то с радостью, — допив свое вино, она даже не думала отставлять в сторону бокал. — А вот насчет Астера и Филомель я не знаю; вдруг они будут слишком заняты поддержкой всякой грязи из-под ногтей чтобы по-настоящему тусить с нами. «А я тут причем?!» — едва не вырвалось у Астера, но он смог все же сдержать крик. — Ванесса давай потом, мы же празднуем, — Сирил попытался встать между этими двумя, ибо точно очередной стычки было не избежать, однако сын президента лишь взял его за плечо и отодвинул в сторону; будь его воля, он бы прямо сейчас зарядил Ванессе в челюсть. Говорят девушек бить нельзя, но с подобными экземплярами нужно только так, иного общения они не понимают. — Конечно празднуем, Сирил, просто я не виновата что нашей золотой девочке было недостаточно внимания и она решила привлечь людей к своей персоне таким вульгарным образом. Кстати, Тертий тоже сегодня будет в клубе, впрочем как обычно — пойдемте вместе, отметим Жатву как следует? Я конечно привезу алкоголь. Скрипя зубами, Астер посмотрел налево, где Тертий Канвилл в компании Руфины Кокс уже впился зубами в принесенные пирожные, пока девчонка с высокой, оранжевого цвета прической не прекращала гримасничать и шептаться. Уж эти двое «праздновали» как надо: аж тошно становилось, стоило Астеру припомнить выходки этих двоих на вечеринке три месяца назад — такое вовек не забудешь, а они еще и смеются, будто ничего и не было! Та странная парочка еще больше заставила его кровь кипеть, а добила его вот эта фраза Кардью, которую она сказала тонким, на этот раз неприятным тоном в голосе: — Ты конечно приглашен, Астер, а вот насчет Филомель не уверена — боюсь на наших вечеринках не будет плакатов: «Отмените Голодные Игры!» и слишком мало мусора. «Ну уж нет, на этот раз ты меня достала,» — он и так был с самого утра раздражен тем, что приходилось устраивать из Жатвы праздник, а на Сирила с его заскоками как-то злиться не очень хотелось. «Вот спасибо тебе Кардью, что оказалась полезной раз в жизни…» — Скажи это Фило, когда она вернется, ей же так интересно твое невероятно ценное мнение — особенно про грязь из-под ногтей. Не понимаю правда, причем тут я и неужели ты и впрямь встала не с той ноги, чтобы пытаться оскорбить род Сноу… Вот так? Кардью поправила свои волосы, на этот раз заплетенные в высокий хвост и перебросила его назад, за свое необычное, сидящее точно по стройной фигуре, черное платье. — А я так и знала, что в ней крови Дистриктов намного больше, чем может показаться на первый взгляд. «Ну все, начинается. Будь добра Ванесса, заткнись нахрен, или я оставлю тебя без волос — и почему именно тебе должны были достаться такие хорошие гены… Только и можешь что бездарно спустить в помойку единственное, что у тебя есть хорошего.» Астер вздохнул и выдохнул, демонстрируя всему миру свою ухмылку до ушей. Вы только гляньте какая наглость, так говорить о его ма. И от кого от кого он это слышал — от Ванессы Кардью, ох правда? «Я по крайней мере знаю кто у меня ходит во вторых родителях. А у тебя что, призрак на веревочке? Или скорее без нее, хах.» — Очень надеюсь что ты отлично отметишь Жатву как надо, уверен твои родители будут крайне рады избавиться от тебя на этот вечер, — Астер вообще не скрывал свою самодовольную ухмылку, когда увидел, что Ванесса замолчала, а потом вообще поникла. Кардью не заплакала, но руки в кулаки сжала — вот посмотрите, как оскорблять чужую мать, так она первая, а как принять ответку на такие обидные слова, так уже нет? — Ты сволочь Сноу, ты в курсе? — она надула губы, пока Сирил закрыл рот чтобы не засмеяться в ответ. — Рад что мы поняли друг друга, — Сноу закатил глаза, сам посмеиваясь не только над ней, а над половиной своих одноклассников; они ведь точно такие же, просто Ванесса среди них была самой горластой и вздорной, живя каждый день с мыслью о том, что она неприкасаема в стенах Академии, а значит может оскорблять каждого как захочет. Если ты бросаешься дерьмом, не удивляйся, что его кинут тебе в ответ — именно осознание этого не хватало детям Капитолия. «Вами даже управлять будет неинтересно… Когда я стану президентом, я скорее буду выть на луну за то, что меня окружают одни кретины,» — Астер перестал улыбаться. Он вновь оглядел зал, где все уже давно смеялись, приглашали друг друга на вечеринки, вновь планируя накидаться в слюни; такая вот традиция, именно так дети Академии и отмечали Жатву. И Астер не знал, хвататься ли ему за голову из-за такой массовой глупости, или же просто молча принять, жалея Дистрикты — здесь уже никому не было дела до 24-ех детей, которых через пару недель вышвырнут на Арену. — Жатва это не праздник, заруби себе на носу — это средство управления и запугивания, напоминание что пережил Капитолий во время восстания. А значит все серьезно; с политикой шутки плохи и тебе ее желательно понять быстрее, до того как начнешь работать. Сирил, Иоланта, Ванесса и несколько услышавших его маленькую тираду покосились на Сноу, но он даже не смутился. — Эм, Астер… — начала Иоланта, но тот отмахнулся от нее. Неважно какое настроение у него было до этого, Ванесса умудрилась сделать все намного хуже — теперь, его голову вновь заняла Дорис в платье цвета океана, поющая песню на Жатве. В зале становилось душно, некомфортно, (хотя, о каком комфорте в его жизни можно было говорить, когда он Сноу, наследник всего Панема?) а он не хотел устраивать истерику на весь коллектив, разрушая свою репутацию, и портить друзьям праздник. — Сирил, давай я пойду. Встретимся в саду, ладно? — Астер шепнул весьма смущенному другу на ухо. — Уверен? — Предельно уверен, — кивнул он, говоря уже погромче. — Вы это, сегодня тусите без меня и скажите остальным чтобы меня не ждали. «Хоть от одной такой дурацкой вечеринки я обязан отвертеться,» — сегодня у него не было вообще никакого желания окружать себя идиотами, что отставали от него в развитии на несколько лет и даже не понимали, насколько большое политическое значение у Голодных Игр. Для них это была всего лишь сотая причина травить себя алкоголем, в то время как его семья, великий род Сноу были вынуждены практически держать небо. «Надо позвонить Фило, а потом оправдаться перед папой… Может и простит, если я скажу что это было недоразумение?» — вот то, чем была занята его голова, пока он тихо выходил из зала, собирая на себе всевозможные взгляды: еще никто не уходил с Жатвы так рано, но он уже просто не мог больше там находиться. От удушающего запаха разнообразных духов, его голова гудела, а самого Астера едва не перекосило, но он все же смог сдержаться, расстегивая ранее доверху застегнутый белый пиджак — под ним обнаружилась винно-красная жилетка, из кармана которой торчала серебряная цепочка его часов. Так он и вышел, по сути сбежал от своих же, не оглядываясь назад.

˚｡⋆❅⋆｡˚

Кому-то могло показаться что он выглядел жалко, «прячась» вот так в саду Академии, держа в руках свою черную, покрытую лаком гитару. Сноу бережно перебирал аккорды, играя красивую, немного печальную песню, только без слов — запеть он стеснялся, кто угодно мог зайти и увидеть, чем именно главный претендент на место в дополнительных, углубленных курсах сейчас занимается. Особенно когда сегодня, Радужные Дети вновь устроили свое собственное музыкальное шоу. «Как же мне это все надоело — вот еще проблемы навалились, а я между прочем хотел лечь спать пораньше… Но походу, придется опять растапливать лед,» — по идее, Астер должен был сейчас немедленно ехать домой, звонить всем на свете, а в первую очередь Филомель и требовать с нее объяснений. Но сейчас, сыну президента хотелось только секундного покоя. — Я думала это играла директор, а это оказывается ты? — внезапно раздался голос у него за спиной. «Похоже, что даже простого покоя мне не дадут,» — Астер попытался спрятать гитару, но застыл посреди этого процесса, когда из-за дерева показалась фигура в глубоко-синем, свободном платье с узорами из белых вышитых цветов и юбкой ниже колен. Это платье точно отличалось от всего, что раньше носила Дорис, если это не была ее радужная школьная форма и теперь у него была возможность его рассмотреть — оно было не кричащим, не ярким, но по-своему прекрасным, и очень шло девочке-морю. «В полночь, к дубу приходи…» — в голове сразу всплыли эти, спетые девушкой строки, когда он видел, как Дорис отходила от толстого, старого дерева, опираясь об него одной рукой. Гитару он больше не пытался прятать, а наоборот, положил на свои колени, смотря О'Хэрроу в глаза, вокруг которых виднелись красные следы от давно высохших слез. — Привет, — он попробовал отвести от нее взгляд, лишь бы она не увидела того, как искренне он ею любуется. Дорис подошла к нему, смотря сначала на инструмент в его руках, а затем уже на него. — Мне уже интересно, Сноу, почему всякий раз как я пытаюсь куда-то деться, я вместо этого встречаю тебя? — девушка гордо вскинула голову, откидывая назад свои длинные, прямые волосы цвета пшеницы. Вместо спора, весьма уставший Астер проглотил ее подкол, вернувшись к своей гитаре. Но не потому, что он не хотел разговаривать с ней, вовсе нет — просто в ту секунду, как он увидел ее прямо перед собой и она застала его с гитарой в руках, все слова как будто вытекли из его головы. Промолчав достаточно, он откашлялся и подвинулся, пригласив Дорис сесть, но она не шелохнулась. — С праздничком тебя, — вместо принятия приглашения, саркастичным тоном сказала Дорис, махнув голову в сторону главного здания Академии. «Вот спасибо сволочи, из-за вас мне сейчас ещё и оправдываться,» — Астер был готов покрывать своих одноклассников трехэтажным матом за то, что они вели себя будто сегодня какой-то праздник, хотя они просто хотели себе очередного повода для вечеринки. — Жатва не праздник, — холодно отчеканил он. — Ну, для нас точно нет, а вот Капитолий и ты с твоими дружками сегодня пируете, — О'Хэрроу не звучала злободневно, наверное потому, что все слезы уже выплаканы и не оставалось ничего, кроме как смириться… Поднявшийся ненадолго легкий ветерок заставил ее полосы и длинное платье медленно шевелиться, пока она смотрела на него, тоже не говоря ни слова. — Прости, — все, это буквально все, на что у Астера хватало совести. «А что мне еще делать? Сказать ей что мне жаль то, что мой город убивает ее народ, год за годом, аж за целое ничего? Ну ладно, не ничего, мятежники этого заслужили, но я не думаю что дети Дистриктов подходят под описание «мятежников». Можно ли звучать еще более мерзко чем сейчас?» — на данный момент, робкое молчание для него единственный друг, так что надо сидеть тихо и надеяться, что она сейчас не кинется на него с кулаками. Хм. Получить от девушки которая ему нравится, скорее всего остаться без глаза и ходить с разбитым лицом… Нет, это его точно не привлекало. Он не делал никаких резких движений, поэтому, его собеседница и не двигалась в ответ, пока он не положил гитару на скамейку, а сам встал напротив нее: Дорис сделала шаг назад, когда Астер осторожно протянул ей руку. Он сглотнул, пока она сверлила его немигающим взглядом своих глубоких, карих глаз и ее волосы продолжали двигаться подобно волнам. — Я не собираюсь пинать тебя как лежачего, Четыре. Мы оба знаем, что из Дистриктских детей никто этого не заслужил… — И тем не менее, ты находился среди них, Сноу — среди тех, кому нравится Голодные Игры и кто будет сидеть перед экранами, поедать кукурузные хлопья, пока все наши будут пытаться выжить, а многие умрут вообще в самом начале. Если бы тебе и вправду было жаль, ты бы поступил как Фило, — Дорис со своими больными до крови словами стала ему напоминать пиранью, именно тем с какой глубиной ее слова вонзились ему в сердце. «Начинается… Ну извините что не стал протестовать и бунтовать настолько публично на весь Панем. Я все еще Сноу и я все еще хочу стать президентом,» — Астер изо всех сил пытался выбросить из своей головы одну ненавистную фразу, но именно это нарочно вцепилось в его голову как пиявка и не хотела убираться: «Папа этого точно не одобрит.» На молчание Астера она отреагировала еще более холодно, а об ее ледяное дыхание можно было порезаться. Сын президента все же смог взглядом уговорить ее присесть, но его руки она так и не коснулась больше чем на секунду. Дорис сидела на самом краешке, а чуть теплый ветер продолжил обдувать ее загорелое лицо, пока ее длинные пряди волос сверкали под ярким солнцем; Астеру пришлось удерживать свою руку от желания дотронуться и пропустить пальцы сквозь них — она бы его за это точно бы прибила. — Хочешь я сыграю что-нибудь? — прошептал он, после того как они оба молчали весьма долго, не занимаясь ничем, кроме как смотрели в одну точку перед собой. Девочка Море все еще была холодна как лед, но за этой ледяной оболочкой, Астер мог разглядеть боль. Ей было не плевать — стал бы человек прилюдно чуть ли не рыдать на Жатве если ей бы было все равно, пусть она сейчас и надевает маску ледяной ненависти и безразличия. Наконец, она тихо кивнула и Астер вновь взялся за черный гриф гитары, положил руку на упругие струны и начал играть. Он опять играл без слов, но перед глазами были ноты к песне «Баллада о Люси Грей». Руки его хоть и дрожали, но он все свалил на бесконечные энергетики, что сейчас текли по его венам вместо крови; играл он уверенно и бережно — именно эта песня как нельзя лучше сюда подходит, ведь она про любовь… И Жатву. После того, как он проиграл половину песни, внезапно, Дорис положила свою ладонь на его руку, останавливая ее в воздухе. — Что, не нравится? — Нет. Наоборот, красиво… — О'Хэрроу вздохнула, смотря на его гитару. — Не думала, что ты на самом деле умеешь, думала ты только болтать горазд. Астер уже приготовился обижаться, но сейчас было не время вести себя как мальчишка, даже если очень хочется. Она держала его руку недолго и этого было достаточно, чтобы он отпустил струны гитары и взглянул на нее. Лицо Дорис стало еще более грустным чем было пару минут назад, и туда проскользнули нотки то ли презрения, то ли разочарования (?). Тут, Астер действительно не понял, в чем ее проблема — неужели все настолько плохо, что даже песня не поможет? Ладно, сейчас не остается ничего, кроме того как выслушать ее. Его спутница опустила, а затем подняла голову, на некоторое время заостряя внимание на его белом костюме. Видно она все поняла, вот и убрала свою руку подальше: на «романтику» она точно была не настроена, хотя какая романтика, когда сегодня случилось такое? — Думаешь, можешь просто так побренчать на гитаре и я забуду твои оскорбления нашего рода? Астер сжал свою левую руку в кулак — получить метафорической перчаткой по лицу всегда неприятно. Вдвойне неприятно, это когда ты понимаешь, что человек прав полностью и ничего не можешь с этим поделать. — Мне жаль, Дорис, — Астер поднялся со скамейки, смотря на гитару глазами полными неприятно покалывающей боли. И он, и Дорис поняли, что сейчас держались за руки — и не у кого из них не хватило либо желания продвинуться дальше, либо просто отпустить. — Мне правда жаль за то, что у вас сейчас происходит и если бы была наша воля… — Можешь не притворяться, Сноу. Капитолию нравятся Голодные Игры, никто ничего никогда не отменит, даже если ты надеешься занять место своего отца. Вот она и снова, бьет по больному. Астер не отпускал её рук, стараясь не смотреть на тонкие губы, оваловидное лицо, которое раньше его не привлекало (неужели он когда-то и правда назвал Дорис уродиной?! Во дурак), а сейчас выглядело для него самым необычным, что он видел в своей жизни. О'Хэрроу была другой, за версту было видно что она не подходит Капитолию… И это ему в ней и нравилось. Он бы был рад ее поцеловать. Поцеловать свою Девочку Море из Дистрикта 4, которая могла одну секунду плясать на сцене в своей радужной юбке, увлекая зрителя своей простенькой игрой на гитаре, а уже в следующую становясь неприступной стеной. По словам его одноклассников это же было так просто — подходишь к девчонке которая тебе нравится и после недолгой беседы, можешь целоваться, по крайней мере Сирил флиртовал так со всеми, если дело не касалось Иоланты. Но и тут с Дорис такие шуточки не пройдут. «Черт, романтика это такой бред… И почему у родителей в начале их романа все вышло настолько легко, а у меня ерунда какая-то?!» Дорис наклонила голову, когда ее губы искривились змейкой, а она сама как будто была готова съесть глаза Астера на месте, вот настолько пристально она на него смотрела. — Что ты делаешь? — непонимающе спросил сын президента, когда на лицо Дорис скользнула тень улыбки впервые за весь их разговор. — Пытаюсь отыскать в твоих глазах твою совесть, Астер, но что-то я её пока не вижу, — чуть усмехнулась Четвертая. «Ого. Она только что назвала меня «Астер» а не «Сноу». Удивительно…» — подумал он, прежде чем прийти в себя; да за кого она его принимает? — На что это ты намекаешь? — Астер ухмыльнулся, стараясь обогнуть тему и спрятать за этой ухмылкой небольшую обиду. Дорис, наконец разжав руки, бесцеремонно вскинула свои наверх, начала уже смеяться и хоть ничего хорошего этот смех не сулил, по крайней мере эти звуки не напоминали мазок пенопластом по стеклу, как для него звучали смешки Ванессы. — Я вижу что тебе от меня надо, но я этого делать не буду. Думаешь можно просто так меня «утешить» своей песней и я сразу лягу тебе в ноги, когда сегодня случилась трагедия для всех Дистриктов, которая еще и продлится не один день? — ее голос был глубоким, а каждая высокая нота отдавалась в груди Астера как эхо. «Вот черт. Черт черт черт… Она похоже все видела,» — внутри у Астера все перекосило после ее слов; интересно, что именно его выдало?! Ладно, сейчас это неважно. Но. Но, возможно, у него будет шанс поговорить с ней нормально, скорее всего после того как Игры закончатся. Сейчас он уже ничего не может с ней поделать, но и отпускать желания нет никакого. Да. Скорее всего он трус. «Вот папа мне устроит когда весь этот кошмар закончится,» — подумал Астер, пока Дорис тихо хмыкнула, все еще не отрывая взгляда от его белого пиджака. — Белый тебе вовсе не к лицу, Сноу. Но играешь на гитаре ты неплохо: может бросишь эту показуху и начнешь играть публично? Это правда. Музыка была у него в крови, она была с ним с самого детства, а его мать, лучшая в мире певица, делала все, чтобы талант в нем не угас: сражалась с его отцом по поводу занятия музыкой, сама разучивала с ним ноты и песни… Жалко что последнее стало такой редкостью, стоило ему перешагнуть порог своих шести лет. Он не ответил ей, а Дорис, махнув длинной юбкой своего великолепного платья, цветы на котором зарябили от этих плавных движений, удалилась. Но, она не могла оставить своего «поклонника» без маленького издевательского подарка — до ушей Астера донеслась наспех сочиненная, но словно обжигающая кипятком своим уровнем сарказма, песня: Не ешьте желтый снег, Он не для вас, мой друг. Скорей в дом, подальше беги, Желтого снега, опасайся, друг. Солнце садится за горизонт, И тень на землю ложится. Не тронь тот снег, не торопись, Лучше в дом, подальше беги. «Эй!» — Астер не знал, стоило ему смеяться или извергать проклятия в её сторону за такую оскорбительную песенку. Но это его окончательно убедило, Дорис О'Хэрроу играть по его правилам не будет… В это время, крепкая и широкоплечая фигура в синем платье, не оглядываясь на него, снова исчезла, оставив Астера Сноу наедине с его гитарой, пока в воздухе было слышно: «Не ешьте желтый снег!» И похоже, Дорис хотела следовать своему собственному совету до конца.

˚｡⋆❅⋆｡˚

Два дня спустя, перед открытием парада трибутов Выдыхая, Кориолан сидел на софе внутри маленького помещения гримерной, пока Люси Грей распевалась, лаская ему слух каждой нотой. Прошло немало времени с тех пор как она действительно пела как раньше — по настоящему, от всего сердца… Сегодня как раз её шанс. — Ну как? Думаешь я справлюсь? — Люси Грей повернулась к нему, пока ткань длинного платья до пола струилась, делая ее похожей на лебедя. Президент Панема, словно помолодев до своего 18-летнего возраста, делает несколько уверенных шагов вперед, держит Люси Грей за талию, улыбаясь ей. — Все у тебя получится, я верю в тебя. Ты могла не петь хоть вечность, но голос точно тебя не покинул… Уж я то знаю. На это, он получил нежный поцелуй в щеку и большую улыбку: ровно такую же, которую она дарила Панему, когда их обоих сначала заперли в клетке, а потом снимали сие унижение прямо на камеру — пока Кориолан был тогда готов провалится под землю со стыда, его девочка совсем не растерялась. Люси Грей было трудно быть радостной и он к сожалению это понимал: но, его проверку она пока проходит, а эта песня должна будет стать решающим моментом. «Только тогда мы сможем вернуть наше прежнее взаимное доверие. Мы слишком долго предавали друг друга, наши идеалы. Но думаю она наконец образумилась,» — думал Кориолан, стараясь улыбаться. Не то чтобы у него не было альтернатив Голодным Играм, или это была вещь прямо свято необходимая… Но именно для Дистриктов, это был лучший способ держать их в узде. Чтобы они больше не взбунтовались против порядка Капитолия. Чтобы Люси Грей, Астеру и Фило ничего не угрожало и они могли жить в мире и покое, как они того и заслужили. Кориолан смотрит ей в её карие, подобные звездам глаза, любуется ими и гладит её щеку: что это за магия такая, что Люси Грей, даже спустя почти шестнадцать (!!!) лет казалась ему прекраснейшей девушкой на земле. Сейчас совсем не хотелось вспоминать про болезнь, которая была как бельмо на глазу все эти три и так счастливых месяца; не хотелось думать и о параде, когда у Люси Грей был выход всего через полчаса — ему хотелось остаться с ней, будто стоило ему отвернуться и она снова исчезнет, на этот раз уже навсегда. — Ты… Ты прекрасен, Корио, — внезапно губы Люси Грей, накрашенные темно-бордовой помадой, выдают магические слова, которые всегда оказывали на Сноу эффект наркотика. Жена сама прижалась к нему поближе, теперь от нее разило сахаром в разы сильнее чем все три месяца, когда Кориолан наконец смог привыкнуть к тому, что этот волшебный запах не покинет президентский дворец. «Нет это не так. Прекрасная здесь ты и только ты,» — Кориолан не любил называть себя прекрасным: «блистательный», «великолепный», «неподражаемый» шло ему намного больше. А вот Люси Грей была удивительной и красивой, очень красивой. Старое желание защитить, уберечь, заслонить выползло наружу и приняло форму поцелуя: полного нежности, любви и трепета. В точности тот поцелуй, который Кориолан чувствовал на своих губах, когда Люси Грей поцеловала его прямо перед выходом на Арену — тогда он и подумал, какая прекрасная девушка, что решила связать свой возможно последний счастливый момент с ним… Это конечно знатно тешило его самолюбие, но самое главное — это было второе доказательство того, что Люси Грей решила цементировать их отношения. И он не мог упустить свой шанс. «Я тоже в тот момент бросил монету в автомат: тогда я вложился в нас, в тебя, моя дорогая Люси Грей. И с нашего первого поцелуя, я никогда не переставал любить тебя,» — он продолжал держать её в руках, улыбаясь немного по-юношески, но некая пелена все еще не могла слезть с его глаз. — Ты вернулась, ты правда сейчас здесь, со мной — ты не представляешь, насколько мне тебя не хватало на парадах, полупустая трибуна рассчитанная на двоих выглядела жалко, не находишь? — Кориолан улыбается хитро, делая такие намёки на каждом шагу: «видишь, мы могли все вернуть намного раньше, а ты выбрала заниматься прятками в кустах». Но лучше поздно чем никогда. Несмотря на то, что любой макияж с таким обилием поцелуев пойдет коту под хвост, Люси Грей сама целует его в ответ: в её нежных прикосновениях чувствуется ее собственная забота, которую Кориолан всегда любил. Именно эти мягкие касания ее тонких пальцев раз за разом вытаскивали его из мерзкого болота отчаяния, пока его руки служили ей стеной. Кориолан знал что был прав — она вообще не изменилась. Если и был на этом свете человек, который мог в момент расположить всех вокруг к себе, то это могла быть только его единственная и неповторимая Люси Грей. — Что ты сегодня будешь петь? — его терпение было на исходе, когда она дразнила его «сюрпризом» уже почти неделю и не дает ни одной подсказки. — Хоть намекни, устал уже. Люси Грей засмеялась как колокольчик и положила палец Сноу на губы, игриво вскидывая вверх свои темные брови. — Тебе осталось ждать двадцать минут — неужели совсем невтерпеж? — Не могу жить без того, чтобы знать все наперед, — холодно смеется он в ответ, все еще удерживая щеку жены в своей большой ладони. — Думал ты это знаешь. Прежде чем она успела ответить, он в последний раз целует Люси Грей в лоб, а затем садит перед зеркалом, поправить макияж. Ее лицо не грустное, но и не то, что вот-вот запрыгает от радости. Просто… Маска. Как и у него — они еще более похожи, чем Кориолан мог подумать. «Это всего-лишь одно выступление. Спустя максимум недели две, мы и забудем что в Панеме есть какие-то Игры. Надо будет побаловать чем-то Люси Грей и детей, они все заслужили,» — Кориолан старался не думать о параде, который стучался к ним в дверь, а сосредоточил свои мысли лишь на том, как бы вытащить Люси Грей в ювелирный магазин. А то ведь издевательство — Первая Леди, а из украшений только три несчастных кулона, серебряный браслет и кольцо черти-какого качества, купленное им на базаре за гроши, и то его денег бы не хватило, если бы продавщица, узнав о предстоящей помолвке этого жалко выглядящего юноши, не сделала бы ему огромную скидку. Он всегда стыдился этого украшения и не зря — другие Капитолийцы, чьи жены были просто увешаны драгоценностями, легко могли бы назвать его скупердяем. — Готова, Люси? — став рядом с зеркалом, он протянул ей руку и она снова ее приняла. Она всегда ее принимала и именно тогда, стоило ей начать идти нога в ногу, их не могло остановить ничто. Змея и певчая птица всегда сносили любого на своем пути и вырывали с корнем, кто мешал их счастью — конечно забавно вышло, что целых девять лет, что главной угрозой их счастью остались лишь они сами… Но разве это не показатель? Показатель, что семья Сноу на вершине мира, откуда их не скинуть никогда. А если и найдется такой глупец, так Кориолан заберется назад быстрее, чем противник сможет моргнуть. — Не думай ни о чем. Просто пой, — шептал ей последние инструкции Кориолан, хотя она и сама могла их понять. — Мне теперь есть для кого петь, Корио, — загадочно улыбнувшись, Люси Грей ушла вниз, в сопровождении охраны. — Обещаю, те не будешь разочарован. «Это ведь твои песни. Если они не про всякое отребье или несуществующих призраков, то я буду только рад,» — когда он уходил к трибуне, он вновь закашлялся, но Кориолан все же смог стойко дойти к трибуне, ни разу не грохнувшись на пол. Он ходил 10 лет с пустым желудком в Академии, пока за ним, ожидая как можно его оскорбить, как ястреб следил директор Хайботтом и он ни разу не потерял сознание. Это была ерунда, да и скоро должно было пройти — Люси Грей права, он просто переутомился. Перед тем, как поедут кареты, Кориолан оглядел площадь, гордо любуясь своим Панемом. Он это построил, он это создал. Эта страна принадлежит и всегда принадлежала Сноу. — Первая Леди Панема Люси Грей Сноу! — объявил ведущий и Кориолан увидел, как Люси Грей шагала с высоко поднятой головой, в своем белом как снег платье и высокой прической вперед, пока не оказалась почти что в шаге от мест, где через минут десять проедут кареты с трибутами. Аплодисменты, которые сопровождали ее проявление разрывали небеса; наконец, Капитолий мог вновь увидеть ее как певицу, а не как публичное лицо. В их глазах, Первая Леди все еще трибут и победитель Десятых Голодных Игр, что был обязан петь для того чтобы выжить, а им было весело; к сожалению это мерзкая истина, с которой Кориолан был вынужден смириться. Не говоря ни слова, Люси Грей сначала сделала поклон, одаривая зрителей улыбкой. А потом, наконец, ее фанаты, которых (бесспорно) была большая половина Капитолия, дождались возвращения примы Панема на большую сцену: Снег покрыл весь мир своим покрывалом, Белым одеялом землю укутал. Но капли крови в нем начали таять, И боль в сердцах людей начала разливаться. «Это точно что-то новенькое…» — Кориолан прислушался. Неужели ее новая песня и правда о нем? Сомнения быть не может, ведь там есть строчки о снеге! Но, что-то в этой песне было другим: она не была романтичной, как ее первая песня о Кориолане, а наоборот, какой-то пронзительной… Снег мягкий и хрупкий, нежный и белый, На первый взгляд казалось, что мир прекрасен. Но в сердце его что-то страшное скрыто, Кровавая тайна, что смертью обладает. Снег покрыл весь мир своим покрывалом, Белым одеялом землю укутал. Но капли крови в нем начали таять, И боль в сердцах людей начала разливаться. Люди боялись, что снег несет смерть, Но в его белом плену не было спасенья. Он жадно пил кровь, как злой демон-хищник, И мир стонал от боли, от страха. Кориолан вжался руками в перила, стараясь незаметно ловить ртом воздух, лишь бы не забыть как дышать. Песня задевала все внутри него, нещадно надругавшись над его сердцем, превратив его мясной фарш. Ничего прекраснее он в жизни не слышал, а ведь слова песни даже не были о невероятной любви. А Люси Грей тем временем стала разгоняться, брать ноты все выше и выше — он и не знал что его птичка так может! Снег покрыл весь мир своим покрывалом, Белым одеялом землю укутал. Но капли крови в нем начали таять, И боль в сердцах людей начала разливаться. И вот настал конец, и снег стал рекой, Таял он под солнцем, в крови плавился злой. Но в сердцах людей осталась печаль, Осознание того, что снег был их падалью. Окончив петь, она сделала глубокий поклон, а затем подняла голову и взглянула на трибуну — ее взгляд, несмотря на тысячу людей вокруг, предназначался одному лишь Кориолану, который просто потерял дар речи. Он был в восторге, нет, «восторг» слишком банальное для той гаммы эмоций, что накрыла его с головой. Это была правда песня про него, после всего того что произошло между ними… Про его «настоящее» лицо. «Я никогда не был ‘Чистым как первый снег’, прости моя дорогая Люси Грей. Но вот сейчас ты попала в точку. Я, это снег что покрывает собой весь мир, снег залитый кровью…» — он хлопал в ладоши медленно, пока внутри он сходил с ума от ее голоса, который никогда не звучал так глубоко и ярко как сегодня. Теперь он точно знал — Голодные Игры начались. И вся семья Сноу заняла свои почетные места в первых рядах для этого дня.

˚｡⋆❅⋆｡˚

Но… В день, когда на весь Панем должны были транслировать Голодные Игры, дабы напомнить Дистриктам об их безмерной вине перед Капитолием за восстание, главный, живой символ этих Игр не пришел на них. Маленькая и вечно улыбающаяся на камеру Филомель Сноу не появилась в телевизоре, а самое страшное — не появилась вообще хоть где-то.