Как красиво дьявол спит

      Если бы смерть, щёлкая гнилой пастью, обняла бы Утахиме за плечи, та бы в своей предсмертной записке написала бы одну единственную фразу — «надежда — яд». Вот так. Так просто и кратко. В стиле Утахиме.       А ещё в её стиле — сдержанно, но изящно двигаться, выполнять все поручения с присущей ей точностью и верностью своему делу. Да, она ужасно верная. Своим коллегам в Киото, своим ученикам, своему начальству. Сделает ради них всё, что угодно, даже если придётся наступить самой себе на горло. Но это же к лучшему, не так ли? Надежды Утахиме просто баснословные — и все они на счастливое будущее, на лучший исход, на счастье своих учеников.       Счастье и безопасность учеников для неё важнее всего, ради них она готова подставить собственную грудь под дождь из свинцовых пуль. Альтруизм, чёрт возьми, но так же правильно? Так правильно. Есть в этом что-то героическое, благородное.       Папа Утахиме был бы доволен. Погладил бы её по голове увесистой ладонью и прошептал бы сухими губами, что та сегодня заслужила ужин. Мать окинула бы её ледяным взглядом, но слово поперёк отцу не сказала бы. Малышка Утахиме знает: никто не скажет, если не захочет попрощаться с зубами.       А ещё Утахиме знает: сколько ни надейся, вселенная разыграет карту так, как её грёбаной душеньке будет угодно. И расшибись ты хоть до кровавой каши из внутренностей, хоть отдай все силы на спасение или молись богам, захлёбываясь в надежде, — этой суке будет плевать. Она раскатисто посмеется тебе в лицо, клацнув острыми зубами перед твоим красивым носом.       У Годжо и вселенной так-то много общего, несмотря на то, что тот хорошо так её нагнул. Есть в этом ирония.       Годжо нагнул вселенную, став вселенной, и теперь он и надежда, и смерть, и лекарство, и яд. Всё на свете — это он. Он — пантеон. И он — единый Бог. Утахиме хотела бы, чтобы это было не более, чем помпезные слова, брошенные на ветер, но нет. Нет.       Это — ужасная правда, что кусает тело не хуже бешеной собаки. Утахиме остаётся лишь жить по продиктованным правилам и надеяться. Смирение, терпение, послушание, верность, — этому учил отец, вбивая уроки тяжёлыми кулаками. Лучший способ научить — заставить бояться. Боишься боли? Научись драться. Боишься наказания? Научись выполнять всё до филигранной точности.       Отец считал, что страх — лучшее лекарство от всех ошибок. А Утахиме теперь считает, что она сама — ошибка. Потому всё, что она делает — это бежит от страха и из-за страха.       Такая ирония.       — Испугалась записки, Утахиме? — она знает этот тон. Выучила его наизусть.       «Ревёшь, Утахиме?»; «тебе страшно, Утахиме?»; «слёзки вытереть, Утахиме?».       А потом — «не будь трусихой, Утахиме»; «мужчины не любят истеричек, Утахиме»; «давай, покажи мне характер, Утахиме».       Она всю жизнь то и делает, что показывает ему характер. А он наслаждается этим, как самым дорогим на свете десертом. Смакует её эмоции, раскатывает по языку её имя. Утахиме надеется, что оно однажды прожжёт ему язык, но ирония в том, что это Годжо прожигает ей и язык, и сердце, и душу.       Показать ему характер?       «Сама себе его покажи», — думает она и облизывает пересохшие губы.       — Я не знал, что нам делать. Что мне делать. В рюкзаке заканчивалась еда и вода, она жалась ко мне под бок. Надо держаться. Я не знаю, как давно мы здесь. Я не хотел, чтобы всё так обернулось, я не хотел, чтобы эти чёртовы предостережения были правдой, я не хотел, я не хотел. Я хотел, чтобы мы сделали сенсацию. Я хотел… Я хочу есть. Боже, как же я хочу есть, чёрт. Я хочу есть. Я не могу так больше, у меня болит желудок и кружится голова. Она обнимала меня, она верила, что нас найдут, что мы выберемся. А я так хотел есть. В рюкзаках больше не было еды, но она старалась не думать об этом. Она поддерживала меня, а я хотел есть. И пить. Боже, как же сильно я хотел есть и пить. — Утахиме переворачивает листок. — Я никогда не забуду этот вкус. Она была сладкой. Может, это была любовь? Я любил её, поэтому Бог был милостив, он дал мне пищу и сделал её приятной. Я сделал всё быстро, она даже не почувствовала боли. У меня был с собой нож, он мне очень пригодился. Я пил её кровь, как воду. Боли в моём желудке прошли, она мне помогла. Она любила меня, я уверен, она была бы не против. Это же любовь. Мы жертвуем собой ради любимых. Она пожертвовала собой ради меня, я видел в её глазах, я знаю, она этого хотела. Я ел её по чуть-чуть, обгладывал кости, чтобы протянуть ещё немного. Но она заканчивалась. Я ожидал этого. В конце концов, плоть не вечна. Но теперь она — часть меня. И я должен закрепить её жертву. Я должен выжить. Я буду жить ради неё. Я выживу, я выберусь отсюда. Ради неё. Я слышу её голос в своей голове. Она плачет, но это от счастья. Она была рада стать частью меня ценой своей жизни. Теперь мы вместе по-настоящему. Теперь она во мне. Её голос такой громкий, я вот-вот оглохну. Она не унимается. Чёртова сука, я хочу, чтобы она заткнулась. Это невыносимо. Это пытка, я уже не в раю. Я больше не в раю. Я в аду. Эта чёртова сука не затыкается, она плачет навзрыд, я хочу, чтобы она заткнулась. Заткнись, заткнись, заткнись! Она же этого хотела? Быть частью меня. Я оказал ей честь, а она орёт в моей голове. Я не могу так больше. Я не могу. Гори в аду эта чёртовая сука. И гори в аду я.       Утахиме заканчивает почти что шепотом, опускает потяжелевшие ладони на колени и скомкивает записку.       — Какая трогательная история одной любви, хоть иди кино снимай. — Годжо приподнимается с корточек и расправляет широкие плечи. Утахиме слышит хруст костяшек, отдающийся гулким эхом в её голове.       «Чего ты боишься, идиотка? Возьми себя в руки», — она отчитывает себя, точно отец. Очередная гадкая ирония. Отец ругал Утахиме за слабости и теперь она с той же лихвой ругает себя за них же. Папина дочка.       — Он любил её, — тихо говорит она.       — Ага, а потом с любовью её съел.       — Какая же мразь, — морщится Утахиме, до боли сжимая записку в ладони.       — Ничего необычного, — пожимает плечами. — В мире всегда есть палачи и жертвы. Но знаешь, что забавно, Утахиме? — Годжо делает шаг навстречу, заставляя ту резко подняться и инстинктивно попятиться. — Палач всегда может стать жертвой, но жертва палачом — никогда. Понимаешь, о чём я?       Утахиме молчит, чувствуя свинцовую тяжесть на плечах и гулкий стук сердца в груди.       — Этот парень был палачом, но стал жертвой. А девушка, — он делает ещё один шаг навстречу. Утахиме чувствует резкий запах его парфюма, чувствует на себе его взгляд. — Девушка изначально была жертвой. Она была рождена ею, она ею и умерла.       — На что ты намекаешь?       — На то, что жертва рано или поздно всегда будет погублена палачом. Тебя это пугает? Этого ты боишься, не так ли?       — Ошибаешься, — почти что шипит. — Я не боюсь умереть, — вскидывает подбородок. — Я боюсь довериться такому, как он, — она светит фонарём на скелет, морщит нос и говорит, точно сплёвывает: — Такому ублюдку, который пожертвует близким ради собственного жалкого существования.       — О, да? И почему же он жалкий? — Утахиме чувствует в чужом тоне неприкрытый интерес, но игнорирует его, начиная постепенно захлёбываться в чувствах.       — Эта была его идея прийти сюда. Это он взял её с собой, это он её уговорил, а потом хладнокровно сожрал, будто она не была дорогим ему человеком. Я ненавижу таких людей, — Утахиме качает головой, до боли поджимая губы. — Ненавижу этих лжецов, ненавижу, когда говорят, что любят, а потом убивают тебя без доли сомнения. Так что да, чёрт тебя дери, да, — она вперивает злой взгляд в Годжо, мечет им искры в надежде, что хотя бы одна прожжёт его широкую грудную клетку. — Я боюсь доверять, потому что боль от предательства невыносимая. Она хуже смерти, поверь мне, Годжо, — хмыкает Утахиме. — Да что я тебе говорю. Сильнейший среди сильнейших. Избранный, чёрт тебя дери. Что ты знаешь о предательстве?       — Достаточно.       — Достаточно? — она брезгливо дёргает плечом и тянет губы в кривой улыбке. — Ты никогда не поймёшь, что это такое. Палачи никогда не поймут этих чувств.       В том, что Годжо — палач, Утахиме не сомневается. Всегда был палачом. С самого своего рождения, которое принесло в мир множество природных бедствий. Природа билась в истерике, плакала навзрыд убийственными ураганами, клокотала от ярости землетрясением, плевалась лавой. Трепыхалась, как муха, пойманная в липкую паучью паутину.       А Утахиме всегда была жертвой. Может, поэтому отец так строго её воспитывал. Изначально знал её сущность и как мог пытался высечь из рождённой жертвы жестокого палача, вроде него. Не вышло. Утахиме что ни на есть жертва, она это знает, она в этом уверена. Она всё принимает близко к сердцу — каждую неосторожность, каждую ошибку. Каждую смерть. Краснеет от злости, когда сталкивается с несправедливостью. Рискует жизнью, когда видит нуждающегося — и плевать, человек ли это или просто животное. Она кинется в глубокую реку, не умея плавать. Побежит на дорогу, где несутся грузовики, только чтобы спасти котёнка.       Годжо её не понять, нет. Он высечен из стали; хватка у него цепкая, взгляд хлёсткий, прямой, острый. Годжо не обделён хладнокровием. Годжо умеет жертвовать меньшим ради большего. Позволить умереть сотни людей ради спасения тысячи? Да без проблем. Убить одного невинного и спасти десять остальных невинных? Ни слова больше. У Годжо рука не дрогнет. И поди пойми что у него в голове в этот момент творится. Утахиме думает, что абсолютно ничего. Там пусто, хоть волком вой.       — Думаешь, я ничего не знаю о предательстве? — вдруг едко говорит он, отчего Утахиме по привычке съёживается. — О, Утахиме, — Годжо делает несколько шагов навстречу, пока не останавливается в паре сантиметров от неё. Утахиме упирается лопатками в холодную шершавую стену. Чувствует себя загнанным в угол животным, парализованным от страха. — Я знаю достаточно, чтобы сказать, какая ты идиотка.       Фраза звучит хлёстко, как звонкая пощёчина. Бьёт по лицу наотмашь; импульсом бежит по телу, взрываясь в мозге ярким фейерверком. Утахиме чувствует, как напряжение вскипает в венах и вспенивает кровь.       — Пошёл ты к чёрту, Годжо, — она говорит тихо, лишь дёргает губами в кривой ухмылке. — Пошёл ты.       — Нет, — он почти что впечатывает её в стену, вдавливая своим телом. Она чувствует его бешено бьющееся сердце — или это её собственное, отчаянно стучащее за рёбрами. — Пошла ты, Утахиме.       Она впервые за столько лет знакомства задевает его за живое. Поддевает ногтем корку раны — и теперь она сочится и кровью, и сукровицей, перемешиваясь в жёлто-алое месиво. Давит на рану, крутит, впивается ногтями и впервые видит в глазах Годжо не игривость, не сосредоточенность, а настоящую злость. Она блестит в его глазах, Утахиме видит это даже в непроглядной темноте. Чувствует скрип его зубов, когда он сжимает челюсти. Слышит его сбивчивое дыхание из раздутых, как у злого быка, ноздрей.       — Хочешь ударить? — провоцирует, заведённая чужой злостью. — Убить? Давай.       Молчание кажется пыткой.       — Убей меня уже и подавись! — рявкает она, толкая его руками.       — Ты и правда идиотка, раз так рвёшься на тот свет, — ядовито шипит. — Не ты ли пять минут назад на полу сидела и чуть ли не рыдала от записки? Неужели ты думала, что великая любовь — лекарство от всех несчастий? Ты настолько наивная? — смеётся, точно в лицо плюёт. — Парень съел свою девушку, как же страшно, — Годжо поддельно грустно кривит лицо и снова заливается смехом. — О, моя бедная, сладкая жертва Утахиме, — он снова подходит к ней вплотную.       — Не подходи.       — А то что? Что ты сделаешь?       — Не подходи ко мне! — Утахиме роняет фонарь, выставляя руки вперёд.       — Заплачешь?       Она давится воздухом, когда её ладони упирается в его грудную клетку.       — Давай, заплачь, Утахиме. Вдруг дом сжалится и отпустит нас. Вдруг ему будут по вкусу твои слёзы. Ох, а мне-то они как по вкусу.       — Не трогай! — рявкает она, когда Годжо перехватывает её руки. Обе тонкие кисти легко ложатся в его ладонь, и Утахиме шипит от боли. — Не трогай меня, — она сдавлено мычит, а затем вскрикивает: — Я сказала, не трогай меня!       Она толкает его отчаянно, резко, со всей скопленной в теле злостью. Колошматит его кулаками по груди и плечам, задыхаясь от гнева, обиды и безысходности. Её удары тонут в его Бесконечности, вызывая абсолютное ничего. Утахиме не видит лица Годжо. Она вообще ничего не видит. Пелена предательских слёз застилает ей глаза.       Утахиме слышит надсадный, заливистый смех. Это Годжо заливается или это она сама над собой смеётся. Или это галлюцинации, как у того ублюдка, что съел свою возлюбленную. Утахиме тонет в нагромождении звуков, а затем цепляется за плач, доносящийся до неё как сквозь толщу воды. Она не сразу понимает, что он — её.       Когда от яростных ударов начинают болеть кисти, а натёртая кожа краснеет и жжёт, Утахиме останавливается, устало прижимаясь спиной к стене. Она глубоко дышит, волосы липнут к её взмокшему лбу. Утахиме тяжело смаргивает пелену перед глазами, трёт ладони и тихо шипит.       — Дай посмотрю, — голос у Годжо тихий, ровный. Он уже остыл, а вот Утахиме всё ещё горит, как деревянный дом, облитый бензином.       Она не может поверить. После всего сказанного, после слов, что звучали как плевки в лицо, после той боли, что он ей причинил, он вот так просто подходит к ней и тянет свои руки, чтобы осмотреть её ладони. Вот так просто, словно ничего не было, словно она не колотила его, погружённая в дикое отчаяние. Ну конечно. Для него это же привычно. Утахиме всегда недовольна, всегда злится, всегда норовит ударить. Какая разница — кулаками или чашкой чая? Это же Утахиме. А её тошнит от этого. От собственной злости, от бессилия, от того, что каждую эмоцию Годжо воспринимает как должное, от того, что ему всё можно, от того, что он выше любого шамана во всех смыслах слова. От того, что он поцелован Богом, и он — сам Бог. От того, что талантлив от природы, а Утахиме пришлось потом и кровью вытачивать свою технику. От того, что Годжо никогда не сможет её понять, а Утахиме хочет быть понятой. Потому что если тебя понимает Сильнейший, значит ты чего-то стоишь. Хотя бы просто понимает, а не ценит. На последнее Утахиме даже не надеется. Не того поля ягода. Не той породы, не из того клана.       Беспризорная собака, у которой нет хозяина. Идеальная жертва для палача.       «Ты и правда бесполезная идиотка», — ядовито шепчет она самой себе и до крови кусает щёку.       — Дай посмотрю, — повторяет Годжо, но Утахиме, подобрав крохи из оставшихся сил, отталкивает его и бросается в бегство.       Она бежит в густую тьму, не чувствуя земли под ногами, — просто потому, что с неё хватит. Сколько мерзости она проглотила от отца, потому что хорошие девочки не перечат мужчинам, а отцам — в особенности. Сколько отвращения она скопила к самой себе, когда её первая любовь — та самая, которую она считала на всю жизнь, — назвала её страшной. И всё из-за шрамов. Её тело исполосовано ими — и ладно бы лишь те места, которые можно скрыть под слоями одежды.       Самый ненавистный, самый мерзкий, самый невыносимый шрам красуется на её некогда красивом личике. Кому она такая может понравиться? Конечно, никому — она это знает. Кто захочет завести с покалеченной проклятиями и жизнью женщиной семью? Именно семью, а не просто её тело. В темноте её шрамов не увидать, можно сделать вид, что их нет, просто трахнуть и забыть об этом на утро. Уехать, не сказав ни слова, оставив её одну в охладевшей постели.       Утахиме так не хочет.       Она не подстилка под ноги, не красивое украшение к мужчине, она не товар. Она не бесполезная идиотка, потому что бесполезные идиотки не сдирают кожу до синяков, вытачивая удары, их не рвёт в туалет от чрезмерной нагрузки, они не теряют сознание от недосыпа. Но зато они топят свою боль на дне бутылки — и вот это уже проблема.       Утахиме бежит и впервые чувствует отсутствие дикого страха. В ней сейчас — обида вперемешку с тупой злостью. Утахиме даже не знает, на кого она больше злится — на Годжо, на отца, на первую любовь или на саму себя. Или на всех сразу. На весь этот мир, разделённый на палачей и жертв. Она ненавидит это всё так сильно, так яро, как никогда прежде.       Утахиме, загнанно дыша, шуршит руками по стене, пока не натыкается на дверь, резко толкает её и, забежав внутрь, закрывает. Продолжает шуршать руками, пока не натыкается на угол. Вжимается в него спиной и опускается на пол, пряча взмокшее лицо в дрожащих ладонях.       Дыхание обжигает грудную клетку, лёгкие болезненно сокращаются, сердце бешено колотится о рёбра — того и гляди сломает их. Впрочем, отсидеться в тишине у неё не получается. Она слышит размеренные шаги за стеной — они всё приближаются и приближаются. Скрип двери фальшью играет на её нервах.       — Да оставь ты меня одну, — сокрушённо выдыхает Утахиме.       — Если бы хоть раз оставил — ты была бы уже мертва, — спокойно отвечает он.       Конечно. Он прав, тысячу раз прав. Если бы не он, Утахиме была бы съедена проклятием в тот злосчастный день, когда её отправили на миссию с Мэй Мэй. Если бы не он, то тот блондинистый урод покрошил бы её на конфетти. Если бы не он, её ученики были бы мертвы, а значит была бы мертва и она. Утахиме балансировала на острие ножа костлявой суки столько раз, что и не сосчитать. И всегда в этом танце был Годжо. Сверкал своей идеальной улыбкой, отмахиваясь рукой на каждое «мне не нужна твоя помощь».       Годы идут, ничего не меняется. Он выводит её из себя, спасая, как он говорит, её красивый зад из раза в раз. Ну, чисто рыцарь на белом коне. Хоть бы свалился, наконец, с него, вскользь думает она.       — Давай поговорим, — начинает он, останавливаясь в паре шагов.       — Нет, ты послушай, — выпаливает она, вскидывая голову. — Слушай сюда, грёбаный ты ублюдок.       Понеслась.       — Думаешь, я не знаю, что я бесполезная по сравнению с тобой? Думаешь, я не знаю о твоей силе? Я больше тебе скажу: я в ней не сомневаюсь. Да, — Утахиме хмыкает. — Да, чёрт тебя дери, я знаю это. Кто тебе ровня? Даже твои ученики на твоём фоне меркнут. Все меркнут на твоём фоне, но знаешь что? — Утахиме резко приподнимается с пола, посмеиваясь и шмыгая мокрым носом. — О, знаешь что, дорогой Сильнейший Годжо Сатору? — она делает шаг навстречу, пока не становится чуть ли не вплотную и смотрит снизу вверх блестящими глазами. — Из всех шаманов, которых ты загубил, никто не желает мне смерти, — шепчет Утахиме, делая короткую паузу. — А твою они будут ждать всю жизнь.       Она замолкает, лишь треснутые губы растягиваются в улыбке. Утахиме не знает, чему улыбается: собственным ядовитым словам или тому, что она наконец произнесла их. То, что всю жизнь хотела ему сказать, что копила в себе вместе с обидой и злостью. Пусть знает. Пусть почувствует их, пусть захлебнётся в них. Пусть делает, что хочет — хоть ударит или убьёт. Она ни за что не возьмёт свои слова назад.       В ответ — молчание. Громкое, глубокое. Утахиме ждёт ответный порыв. Но Годжо молчит. Утахиме слышит его ровное дыхание, но она совсем его не видит. Не может прочесть выражение на лица, не может заглянуть в его глазах и считать эмоции.       — Утахиме, а ты? — вдруг говорит он едва слышным голосом, заставляя ту съёжиться внутри. — Ты хочешь, чтобы я умер?       Утахиме тушуется, растерянно моргает и прочищает пересохшее горло.       Проклятия сорвались бы с цепи, если бы причина их животного ужаса исчезла бы навсегда. Смерть Годжо дала бы им возможность изрешетить мир и омыть его кровью. Годжо этого не позволит — и в этом его плюсы. Он всё-таки нужен, потому что он на стороне людей. Человечеству нужна прочная защита. Кто как не Годжо? Другие сильные шаманы? Он один стоит целой армии Китая.       Нет, Утахиме не может быть настолько эгоистичной, она же не Годжо. Она не может позволить проклятиям, вдоволь изголодавшимся по людским крикам, разорвать их на части. Смерть Годжо означает кромешный ужас, настоящий конец света. Утахиме не дура, его роль в этом мире прекрасно понимает. Важность — тем более.       Но если бы не было невинных людей, если бы их не приходилось защищать, хотела бы она его смерти? Хотела бы смотреть на его бледное тело, истекающее кровью? Смотреть в безжизненные глаза, голубизна которых потухала бы с каждой секундой?       Утахиме не может согласиться, как и отказать.       — Утахиме, — тихо повторяет Годжо. — Хочешь моей смерти?       Что бы она почувствовала, стоя возле его могилы и понимая, что причина её вечного стресса, гниёт под метрами земли?       — А что? — решает пойти ва-банк. — С каких пор тебе важно чужое мнение? С каких пор тебе вообще важно моё мнение?       — Мне важно твоё мнение.       — Пиздёж, — выплёвывает она и чувствует необыкновенное облегчение. Чувствует, как напряжение, осевшее на её плечах, начинает постепенно ослабляться.       — Не ругайся.       Утахиме в одно мгновение округляет глаза — те аж болеть начинают.       Серьёзно? Нет… Серьёзно?       Это говорит человек, который десять лет на простую просьбу быть вежливым крыл трехэтажным матом в ответ, — и это в лучшем случае. В худшем — отвешивал такой подзатыльник, что голова отлетала, как бейсбольный мяч.       — Интеллигентом решил заделаться? — хмыкает Утахиме. Вся её изящность правильной женщины, скопленная по крупицам, тает в один миг, как снег, кинутый в кипяток. — Ты как монашка, которая так нагрешила в жизни, что теперь отмаливает грехи возле иконы.       Она чувствует такой прилив силы, такой воодушевляющий подъём. Её слова, точно пули, проходят на вылет.       — Боже, Утахиме, — Годжо не сдерживается от заливистого смеха, от которого кажется сыпется штукатурка с потолка. — Где ты была с этими шутками все мои десять лет?       — В Киото от тебя подальше, но ты и там успел меня достать. И не меняй тему. С чего тебя волнует мнение бесполезной идиотки?       — Мне просто обидно будет, если ты…       — Обидно? — резко перебивает Утахиме и заливается звонким смехом, делая пару шагов назад. — Тебе? Тебе обидно? Сильнейшему из сильнейших, крутящему весь мир на своём ч…?       — Утахиме…       — Заткнись! — рявкает. — Знаешь что? — она облизывает губы и тянет их в улыбке. — Знаешь, я не хочу твоей смерти. Не хочу, потому что тогда невинные люди останутся без защиты. Слабые гибнут быстрее всех, ты прав. И ты им нужен. Так что я не буду грёбаной эгоисткой, как ты, но знаешь что? — качает головой. — Я тоже им нужна. И я нужна здесь. Меня приставили к тебе, сказав, что твоих сил может быть недостаточно. Понял? Твоих сил, Годжо, может быть недостаточно. Это моя техника сможет сделать тебя сильнее. Это я могу сделать тебя сильнее, чем ты есть на самом деле, ты понял меня? — Утахиме тычет в него пальцем и морщится. — Так что не смей меня недооценивать. Я здесь для подстраховки, да, ты прав. Но я не сдамся без боя. Я больше никогда не сдамся, понял, тупой ты ишак?       Она замолкает, погружая комнату в могильную тишину. Не слышно ничего. Ни шума ветра, ни скрипа половиц. Ничего. Только гулкое сердцебиение сердец легонько надрывают тишину, то погружая в неё, то вынимая.       — Понял, — наконец отвечает Годжо, а затем выдыхает: — Что мне сделать, чтобы ты перестала злиться?       — Попроси прощения, — пожимает плечами. — Так, чтобы я поверила. Чтобы увидела, что тебе правда жаль. Попроси прощения за все те слова, что ты мне сказал, за все насмешки, за все шутки, за то, что заставил меня ненавидеть себя, — она осекается на мгновение и поджимает губы, понимая, что взболтнула лишнего.       — Я не знал.       — Конечно, не знал, — хмыкает, понимая, что сказанное уже не воротишь. — Тебе на всех плевать, кроме себя.       — Это неправда.       — Докажи, — пожимает плечами. — Давай, докажи мне.       Прошло столько лет, а Утахиме всё ещё не может привыкнуть к абсолютной тишине. Она — её ненавистная подруга детства, от которой невозможно избавиться. Здесь фоном телевизор не включишь. Здесь можно лишь цепляться за голос и тонуть в нём против своей воли, потому что голос даже противного тебе человека в сто раз лучше, чем тишина. Утахиме наслушалась её на тысячу лет вперёд. В тесном чулане без света.       Темноту она тоже ненавидит, но ядовитая мысль о том, что Годжо рядом, иронично её успокаивает. Из двух зол выбирать надо меньшее, правда же? Вот так думает Утахиме. И ничуть не удивляется, когда не слышит в ответ абсолютно ничего. И не видит ничего, зато чувствует Годжо своей кожей. Такая ирония.       — Я так и знала, — хмыкает Утахиме, а затем на ощупь идёт к выходу. Годжо её даже не держит. Пропускает мимо себя. Утахиме ничуть этому не удивлена. Это всё — пустые слова. Сотрясание воздуха. Скорее рыбы научатся летать, чем Годжо признает свою вину и искренне попросит прощения.       Невозможно приказать урагану исчезнуть в мгновение ока, невозможно приказать проливному дождю лить меньше. И Годжо тоже приказать невозможно. Чудо, что он заткнулся и выслушал весь тот порыв Утахиме. Хотя та списывает это на просто случайность.       По всей видимости, Годжо просто устал. Утахиме тоже устала. Она хочет спуститься на первый этаж, выпить воды, поесть сухофруктов и хотя бы чуть-чуть поспать. И плевать на всё. К чёрту всё — и дом, и миссию, и Годжо, мать его, Сатору.       Утахиме медленно идёт на свет мигающего фонаря, брошенного возле останков. Осторожно поднимает его, в очередной раз вглядывается в обглоданные кости, морщится и уходит. Вот так просто, будто из груди вырвали всё, что трепетало. Она ужасно устала, просто до слёз.       Коридор кажется бесконечным, и Утахиме на секунду думает, что она снова в ловушке проклятия. В том самом длинном и бесконечном животе. Опять бежать в разные стороны, опять пытаться убедить Годжо в правильности своей идеи. Она устало вздыхает, а затем замечает знакомые перила и лестницу и неожиданно для себя улыбается. Подбегает к ним и понимает, что перейти на бег было плохой идеей.       Утахиме чувствует, как равновесие покидает её, как даже глухая темнота начинает кружиться перед её глазами, переливаясь ярким фейерверком. Утахиме роняет фонарь, облокачивается на перила и слышит громкий хруст.       Падение в пустоту кажется ей бесконечным. Она даже не успевает отдать себе отчёт. Лишь слышит глухой вскрик — кажется, её собственный. И чужой голос, с опасением выкрикивающий «Утахиме».       Впрочем, это всё меркнет в одно мгновение, стоит её спине столкнуться с жёстким полом.       Одна темнота сменяется другой. Есть в этом что-то иронически жизненное.