Как красиво дьявол спит

      

не будь ко мне жестоко

      — Сядь ровно.       Хлёсткий удар лошадиным стеком по спине.       — Ровно, я сказал.       Ещё один.       — Ты меня не слышишь?       — Я слышу тебя.       Ещё один. Сильный. Сильнее предыдущего.       — Слышу тебя…?       — Я слышу тебя, отец.       — Вот так и отвечай, когда я с тобой говорю. — Голос хриплый, тяжёлый. Мозолистая ладонь крепче сжимает рукоятку стека.       — Да, отец.       — Что я тебе говорил про иероглифы?       Удар по плечу. Больно до скрипа зубов.       — Что нужно писать чётче, отец.       — Изящнее, Иори, — сквозь зубы. — Изящнее.       — Изящнее, отец.       — Хочешь есть?       — Да, отец.       — Что нужно сделать, чтобы заслужить еду?       — Выполнять все твои указания, отец.       — А что нужно сделать, чтобы отправиться в чулан?       — Не следовать твоим указаниям, отец, — с трудом выговаривает Иори, понимая к чему тот клонит.       — Так, скажи мне, Иори, — начинает он надменным тоном. — Что ты сегодня получишь: еду или чулан?       — Ч… — Иори давит предательскую дрожь в горле и как может сдерживает слёзы. — Ч-чулан, о-отец…       — Почему?       — П… П… — она задыхается от льющихся слёз, краснеет до ушей и едва сдерживает дрожь. — П-пот-тому чт-т-о я… Я…       — Бесполезная, блядь, идиотка! — срывается отец и ударяет увесистым кулаком по столу. Тот жалобно трещит, ножки скрипят по паркету. Иори вскрикивает; тело покрывается холодным потом. Она клокочет от дикого ужаса, животного страха, накрывающего её с головой, как огромная волна. — Повтори!       Иори сглатывает крик.       — Б… — она жмурится, пока горячие слёзы текут по её щекам.       — Вытри свои сопли, идиотка! — рычит отец. Иори тут же вытирает их ладонью и всхлипывает. — Повторяй! Я!       — Я. — Иори сжимает челюсти до тупой боли.       — Бесполезная!       — Б… Бесп-полез-зная…       — Идиотка!       — Идиотка! — выкрикивает она, когда отец ударяет её по щеке. Иори падает на пол, тут же поджимая под себя ноги. Отец хватает её за волосы и тащит по полу, игнорируя её мольбу прекратить.       Скальп натягивается так, что Иори чувствует, как отрываются локоны её волос. Отец швыряет маленькую Иори в чулан, выплёвывая:       — Такая же бесполезная сука, как и твоя мать.       — Пожалуйста, — умоляет она, цепляясь дрожащими руками за его штанину. — Умоляю, отец, не оставляй меня здесь, не надо! Умоляю!       Отец отдёргивает от неё ногу, как от прокажённой. Морщится и хлопает дверью прямо перед её носом.       — Умоляю, папа! Не оставляй меня! Папа! — Иори царапает ногтями деревянную дверь и задыхается от надрывного плача.       Ей так больно, что хочется выть и лезть на стену. Хочется вытащить сердце из грудной клетки, чтобы больше не болело. Хочется хоть раз в жизни почувствовать родительское тепло.       Отец не щадил её с самого рождения. Иори с момента своего первого вздоха была обречена. С молоком матери впитала в себя её ненависть к ней. Оно и понятно было: отец всегда хотел сына и ни раз об этом заявлял. Иори — нежеланная. Лучше бы мать сделала аборт, лучше бы та родилась мёртвой.       Девочка без любви. Отец никогда не считал её наследницей. Он бы предпочёл отдать бразды правления своему лучшему другу, которого любил и уважал гораздо больше, чем её и мать вместе взятых.       Иори просто Иори. Без имени, без любви и заботы. Девочка, обречённая жить, как беспризорная собака. Терпеть отношение, как к беспризорной собаки. Быть неспособной к элементарным обучениям. В ней нет проклятой энергии, в ней нет ничего, что могло бы относиться к статусу сильных шаманов.       Неудачная побочная ветвь. Девчонка, чьё рождение обрекло на страдания всю семью. Отец ненавидит мать — ту суку, что постоянно врёт ему, а сама наверняка прыгает по чужим херам. Так говорит отец. Отец ненавидит Иори. Хотя у неё — его глаза, его черты лица. Но мамины губы и мамин нос. Отец часто их расшибает в кровь, чтобы только не видеть в Иори копию дешёвой шлюхи.       Иори терпит. Терпит, терпит, терпит. Забивается в угол чулана, обнимает себя и ждёт, когда отец её выпустит. В желудке урчит так сильно, что этот звук надрывает тишину. Так хочется есть, что она готова жевать что-угодно. Однажды она своровала рисовое пирожное со стола, а потом замазывала гематомы на своём теле лечебной мазью, которую в тайне передал ей лекарь клана.       Лекарь всегда с глубоким сожалением смотрит на неё. Относится к ней по-доброму. Искренне желает ей когда-нибудь сбежать из этого ада и найти себя. Посвятить свою жизнь себе, бросить всех и бежать без оглядки.       Маленькая Иори, захлёбываясь в слезах, обещает себе: она убежит и забудет всё, как страшный, мерзкий сон. Только бы чуть подрасти. Маленькой Иори всего лишь десять, а она уже знает вкус крови во рту не от детских падений во время игр, а от тяжелых тумаков.       Всего лишь десять, а она уже знает, что такое утопать в ненависти и чувствовать её на себе каждой порой кожи. Маленькая Иори рождена жертвой и растёт, как жертва, что с каждым днём гибнет от рук палача. И гадкая ирония в том, что палач — родной ей человек. Кровь от крови.       А маленькая Иори на секунду думает, что хотела бы, чтобы эта кровь фонтаном брызгала из горла отца и матери. Вот так.       Иори выпускают из чулана на следующий день. Испуганную, уставшую и голодную. Её находит лекарь. Осторожно выводит её, ведёт к себе в кабинет и сажает на кровать. Проверяет пульс, вкалывает ей коктейль витаминов и смотрит с глубоким сочувствием. Иори думает, что было бы хорошо… было бы прекрасно, если бы её отцом был этот лекарь. Простой человек, выражающий ей сочувствие. Он по-отечески гладит её по голове и проговаривает:       — Беги, малышка. Беги.       — Но в моей вене игла, господин Хакамура, — зажатым и испуганным голосом произносит она.       — Нет, ты не поняла, — выдыхает Хакамура. — Беги из этого ада.       Иори не сразу замечает, как горько плачет, сглатывая тяжёлый ком в горле.       Беги, малышка. Беги. Беги, пока волки тебя не сожрали. Беги, пока не казнили. Беги, пока не убили. Беги, беги, беги.       Иори сидит на кухне и, вцепившись дрожащими руками в яблоко, быстро его поедает. Она тощая до безобразия, но одета опрятно и всегда причёсана. Если не будет выглядеть прилично, как подобает дочери главы клана, то на неё снова спустят всех бешеных псов.       Мать, кстати, ничем отца не лучше. Днями и ночами где-то пропадает, а затем приходит, ошпаривает Иори ледяным взглядом и съёживается, когда в дверном проёме появляется отец. Иори затыкает уши и жмурится до ярких точек, когда слышит грязную брань на весь дом. Что-то с гулким грохотом падает на пол. Кажется, мама.       Иори не спешит её защищать. Она прячется под стол на кухне и молится, чтобы отец не дошёл и до неё. Иори — вся в мать. Такая же никчёмная и бесполезная. Отец мать ненавидит так же сильно, как и её. Никаких тёплых разговоров на тему «как я встретил твою маму». Иори знает: отца на ней насильно женили, как и мать на нём. Никто из них друг друга не любил. Они изначально друг друга ненавидели до скрежета зубов.       Мать ложилась под него и ненавидела, носила его ребёнка и ненавидела их обоих. Теперь все в этой «семье» ненавидят друг друга. Настоящий круговорот. Только Иори не понимает, чем она заслужила всё это. Что сделала в прошлой жизни не так, что сейчас Бог так жестоко её наказывает.       У отца холодные руки и дикий взгляд. Он сидит на хрупком девичьем теле и душит её тонкое горло. Обвивает его толстыми пальцами и кривит лицо в омерзении.       — Сдохни.       Беги, малышка, беги.       — Сдохни, тупая ты сука.       Беги, малышка, беги.       — Я тебя ненавижу, — шипит отец, из его рта течёт слюна, как у бешеной собаки. — Ненавижу тебя. Всё из-за тебя, всё!       Беги, малышка, беги.       Иори практически теряет сознание; реальность расползается перед её глазами смазанными пятнами. Ещё секунда — и всё закончится. Ещё секунда…       Кто-то резко оттаскивает отца от Иори. Она делает судорожный вздох, громко кашляет и прижимает руки к груди. Переворачивается и сплёвывает слюну на землю, продолжая глубоко дышать. В глазах мерцают точки, и Иори приходится приложить все усилия, чтобы разглядеть разодетых в кимоно мужчин.       Отец грязно ругается, дёргается из стороны в сторону, пытаясь выбраться. Поносит Иори на чём свет стоит, но та настолько к этому привыкла, что даже не слушает его, а лишь спрашивает:       — Кто вы?       — Ты Утахиме Иори?       Иори резко оборачивается на хриплый голос и моментально съёживается. Мужчина средних лет с короткой бородой, одетый в идеально чистый нагадзюбан и тёмные хакама. Иори разглядывает его с неподдельным интересом. Гости в поместье клана Иори — редкость. Отец если и приглашает кого, то исключительно в то крыло, куда вход женщинам воспрещён. Иори и её матери — в особенности.       — Что тебе тут надо, Ёшинобу? — огрызается отец. Иори не отрывает взгляда от незнакомца.       Невысокий, но весьма статный мужчина, привлекает её взор не только широкой спиной, которую тот гордо держит, но и вставленными железками в губы, нос и уши. Иори не знает, что это, но выглядит необычно. По крайней мере, видит она такого человека впервые.       — Предлагаю обсудить это в более уединённом месте, — незнакомец вновь окидывает Иори взглядом и улыбается сухими губами. — Ты же Утахиме, да?       Вопрос риторический. Кажется, незнакомец и без её ответа знает, кто она.       — Сидеть на холодном полу вредно, — спокойным тоном проговаривает незнакомец и осторожно подходит. Та по инерции защищается, выставляя свои тонкие руки вперёд.       — Не бейте! — всхлипывает она сорванным от удушья голосом. — Прошу, не бейте!       Незнакомец отходит назад.       — Смотри до чего ты довёл своего ребёнка, — говорит он. Голос стальной, резкий. Иори поглядывает на незнакомца, подмечая его острые скулы и ледяной взгляд. Но направлен он вовсе не на неё. На отца. — Идём, поговорим, — отчеканивает он. — Присмотрите за девочкой.       Иори не шевелится. Не может, просто не может. Обида обжигает её грудную клетку кислотой, сдавливает рёбра — кажется, что те даже начинают трещать. Иори делает глубокий вдох, ищет в себе остатки сил, но натыкается лишь на отчаянное бессилие и дикую усталость.       Она устала от всего: от отца, что относится к ней, как к собственности. Хочешь — ударь. Хочешь — убей. Делай, что хочешь, ведь никто её не хватится. Иори устала от матери, которой нет до неё дела. Ей всё равно, жива ли её дочь или мертва. Иори устала каждый раз засыпать в страхе и просыпаться от громкой ссоры родителей. Прятаться под кроватью и надеется, что отец не придёт за ней. Она устала от тёмного чулана и могильной тишины в нём.       Она устала от этого бесконечного ада, выход из которого, кажется, лишь смерть.       Иори дрожащими пальцами касается своего горла, чуть надавливает и тут же отнимает руку. Горло болит, точно в него воткнули множество ржавых гвоздей.       — Вам помочь? — осторожно спрашивает один из сопровождающих.       Иори качает головой и опускает взгляд на дрожащие ладони. Она не знает, сколько сидит. Сколько за ней наблюдают эти люди, окружившие её в кольцо. Незнакомец увёл отца в какую-то комнату. Даже не в крыло, предназначенное исключительно для мужчин.       Лишь когда Иори, зацепившись за крохотные остатки сил, медленно встаёт с пола, дверь резко распахивается, выпуская незнакомца вместе с порывом ветра.       — Утахиме, — он осторожно подходит к ней, но останавливается в паре шагов. Даёт ей пространство, старается не пугать. Иори это чувствует. — Ты поедешь со мной.       — Что? — растерянно спрашивает она, больно сглотнув вязкую слюну.       — Позволь объяснить тебе всё в машине.       — Я… — осекается она. — Куда я поеду? Я не…       — Поедешь, — отец перебивает резким тоном. — Поедешь, как миленькая.       Иори округляет испуганные глаза, смотрит то на потемневшего отца, то на незнакомца. Ищет в их взглядах ответы, но натыкается лишь на пустоту. Впрочем, она лукавит. У отца — очередной холод и ненависть. У незнакомца — внезапное сожаление и теплота.       — Прошу тебя, Утахиме, — говорит незнакомец, протягивая ей руку. — Давай поговорим в машине.       Иори испуганно смотрит на отца и ещё раз сглатывает, когда видит его острый взгляд, прошибающий её насквозь. Если она не поедет — он точно изобьёт её, как только незнакомец покинет порог дома. Иори уже привыкла, но всё равно боится боли, как испуганное животное охотника.       — Пойдём, — ещё раз повторяет незнакомец спокойный тоном.       Иори поджимает губы, смаргивает слёзы и осторожно вкладывает дрожащую ладонь в чужую, большую, сухую. Незнакомец миловидно ей улыбается, осторожно уводя за собой. Иори смотрит на отца через плечо. Тот стоит ровно и провожает её всё таким же острым взглядом. А потом он пропадает за закрытой дверью.       Иори ещё не знает, что лицо отца она будет помнить всю жизнь. Отца она будет помнить всю жизнь.       Иори ещё не знает, что она больше никогда не увидит своих родителей. Иори не знает, что незнакомец, назвавший себя Ёшинобу, станет для неё настоящим наставником. Вот так оно бывает.       

***

      Маленькая непримечательная комната с кроватью и панорамным окном кажется Иори очень красивой и уютной. Всё лучше чулана или того жёсткого матраса, на котором она обычно спала. Собаки и то спали лучше. Они по крайне мере были отцом любимы. Иори осматривает комнату, переступает с ноги на ногу и цепляется пальцами за края своей футболки. Отец не следил за традиционным внешним видом Иори, поэтому ходила она в простой футболке да брюках.       — Нравится? — осторожно спрашивает незнакомец. — Обстановку комнаты я решил оставить на твоё усмотрение. Кроме кровати. Она маленькая, но когда вырастешь можешь купить двуспальную. Остальную мебель можешь выбрать сейчас. Что ты хочешь поставить?       Иори ещё раз оглядывает комнату, подмечая идеально выкрашенные серые стены; ступни приятно тонут в мягком ворсе ковра; окно открывает вид на высокие деревья, кроны которых сгибаются, точно в достопочтенном поклоне.       — Я… — мямлит Иори, сильнее цепляясь за футболку. — Я не понимаю…       — Давай присядем, — спокойно отвечает незнакомец и жестом приглашает её присесть на кровать. Иори слушается беспрекословно. — Меня зовут Ёшинобу Гакуганджи. Можешь называть меня Гакуганджи-сан. Давай так. Ты будешь спрашивать, а я буду отвечать.       Иори молчит пару секунд, смотрит куда-то в сторону, а затем кивает.       — Где отец?       — В поместье твоего клана.       — То есть он дома?       — Да, он дома.       — А где я?       — Мы в магическом колледже Киото. Здесь обучаются многие шаманы, проявившие свои силы. Тебе что-нибудь известно о шаманах?       — Только то, что я бесполезная идиотка, потому что у меня нет никаких способностей, — тихо отвечает Иори и опускает голову.       — Это отец тебе сказал? — Ёшинобу тянется пальцами к её лицу и осторожно заставляет посмотреть на себя.       — Да, Гакуганджи-сан, — Иори на мгновение тушуется.       — У каждого шамана есть способности. У кого-то они запредельные, у кого-то простые. Но это не конец для шамана, Иори. Каждый может найти себе применение в магическом колледже. Знаешь, для чего он существует? Отец тебе рассказывал?       — Нет, — качает головой, поджимая губы. — Он говорил, что нет смысла рассказывать об этом, если ты никому не нужна.       Ёшинобу сводит густые брови на переносице и тяжело вздыхает.       — Понятно. Мы растим здесь шаманов, обучаем их магии, развиваем их способности. Звучит интересно, правда?       — Да… Но зачем я здесь? У меня нет ничего. Даже проклятой энергии.       — Отец не рассказывал тебе про клан?       — Нет, — тихо произносит Иори, опустив взгляд. — Он не считал меня семьёй…       — Но ты — дочь главы клана. Этого у тебя не отнять.       — Отец меня не признаёт, — тяжело выдыхает Иори, едва сдерживая слёзы.       — Кровь из вен не вымыть. Ты рождена от отца, поэтому ты — наследница. Когда твой отец умрёт, ты станешь главой клана.       — Беспризорные собаки не становятся вожаками. Так отец говорит.       — Ты не беспризорная собака. У тебя есть дом, у тебя будет образование. Здесь тебя научат всему необходимому.       — У меня нет никаких талантов, Гакуганджи-сан, — выдыхает Иори, на этот раз не сдерживая слёз.       — Послушай, Утахиме, — тихо начинает Ёшинобу и, осторожно касаясь девичьего подбородка, заставляет посмотреть на себя. — Ты можешь стать учителем. Преподавать что-то простое. То, что тебе будет нравиться и то, чему ты захочешь обучить. Что тебе нравится?       Иори тушуется на секунду, пытаясь вспомнить, чем вообще была увлечена в те моменты, когда отец не истязал её и не запирал в чулане.       — Читать книги, — робко тянет она. Иори иногда брала пособия по медицине с полки доктора Хакамуры. Он был не против. Иори бережно относилась к пособию: не слюнявила страницы, не пачкала их. Пособие было скучным и непонятным, но Иори нравилось зарываться с головой даже в непонятную информацию, чем убиваться собственными мыслями. Спасение она находила лишь в книгах.       — Хорошо, — Ёшинобу довольно кивает. — Я принесу тебе книги.       Иори тянет дрожащие губы в улыбке и кивает.       — Ну вот, ты улыбаешься. Так гораздо лучше. Хакамура сказал, что ты смышлёная девочка. Я теперь в этом не сомневаюсь.       — Доктор Хакамура? Вы его знаете?       — Он мой старый знакомый. Позвонил мне как-то, сказал, что есть девочка для шаманского колледжа.       Иори растеряно хлопает глазами.       — Отец тебе не говорил, но твой клан славился своей техникой усиления способностей других шаманов. Это и стало причиной создания клана. Твой отец обладает такой техникой. Возможно, она передалась тебе. Время покажет. Но, Иори, — лицо Ёшинобу становится серьёзным, почти что каменным. — Тебе придётся постараться. Здесь тебя никто не тронет, никто не обидит, но и легко не будет. Тебе придётся вынести определённые испытания. Справишься?       — Справлюсь, — тут же отвечает Иори, даже не успев отдать себе отчёт в этом. Ёшинобу смеряет её взглядом и кивает. — Гакуганджи-сан?       — Да?       — Я больше не увижу отца?       — Нет, — тут же отвечает он. — Не увидишь. А хочешь?       Иори тушуется на мгновение, взвешивая вопрос. Ищет в себе чувства к отцу, но находишь лишь голый страх.       — Нет… Нет, не хочу.       Ставить жирную точку даже там, где паханное поле обиды — тяжело. Но Иори ставит. Жирную, не смываемую, не вырываемую из листа. Она оставляет отца позади, хоть и знает: помнить она его будет всегда. Его тёмные круги под глазами, ледяной взгляд, играющие желваки и сухие кулаки.       Иори пронесёт этот крест до самой смерти, но обратно не вернётся. Вырвет отца из своего сердца, чтобы залечить раны. Шрамы останутся на её теле вечным напоминанием о нём, но его самого в её жизни больше не будет.       Ёшинобу довольно хлопает себя по коленям и резко встаёт, заставляя Иори моментально встать следом.       — Отдохни пока тут. Вечером ужин. Обсудим за ним твои перспективы, — он ласково ворошит её волосы.       — Гакуганджи-сан?       — Да?       — Спасибо, — тихо выдыхает Иори. — Спасибо вам большое.       Детская искренность не сравнится ни с чем. Иори рассыпается в благодарностях за спасённую жизнь, за подаренный шанс, за внезапно подаренное тепло. Она благодарит его так рьяно и так пылко. Слёзы текут по пухлым девичьим щекам. Иори шмыгает носом и вытирает ладонями лицо.       — Ты в безопасности, — ласково оглаживает по голове. — Ты в безопасности.       — Спасибо, — вновь сипло тянет она.       — И ещё один момент, — Ёшинобу опускается рядом с ней на одно колено, большими пальцами вытирая слёзы. — Помни, что ты прежде всего Утахиме. Это — твоё имя. Привыкай к нему.       Иори до боли сдавливает челюсти. «Утахиме» обжигает её грудную клетку желчью, режет уши, кислотой оседает на языке. Но от судьбы не убежишь. Под какой звездой родился — под такой и умрёшь. Иори это знает.       Но до тех пор она приложит все возможные усилия, чтобы перестать быть беспризорной собакой из клана Иори. И стать волевым шаманом по имени Утахиме Иори. Стать примером.       Вот так.       

***

      Летом в Токио не так жарко, как в Киото, хоть и воздух в душном кабинете токийского шаманского колледжа настолько горячий, что им можно обжечь носоглотку. Утахиме делает тяжёлый вздох и разминает шею. Она сидит за партой вот уже двадцать минут в ожидании учителя Яги. И сидит прямо, ровно, как и подобается примерному студенту.       Выглаженный и белоснежный косодэ неприятно липнет к взмокшему от духоты телу, но Утахиме виду не подаёт. В кабинете нет никого, перед кем можно было бы столь усердно демонстрировать своё воспитание, но Утахиме уверена: дисциплина должна быть всегда.       Любовь к нарядом Мико привил ей Ёшинобу. С десяти лет она усердно училась у него, изучая и простые предметы современного японского образования, и шаманство. Нет ни одной книги в библиотеке Киото, которая не носила бы на себе отпечатки пальцев Утахиме.       Она училась и письменности. Её почерк столь красив, как и она сама. Широкий разрез глаз, янтарная радужка, цвет которой напоминает падевый мёд. Идеально расчёсанные волосы, отливающие на свету фиолетовым шелком. Бледная кожа, не обласканная солнцем. Пухлые алые губы. Всё это делало из Утахиме красавицу, хотя та таковой себя никогда не считала.       Грация, с которой она двигалась, была достойна похвалы самой изящной гейши. Утахиме изучала их искусство, точно сама готовилась стать шедевром. Утончённой розой, украшающей Киото. Впрочем, Ёшинобу не хотел видеть Утахиме украшением. Всё же она, научившись простому шаманству, стала-таки учителем. Она учила ставить барьеры и учила литературе, удивительным способом сочетая их.       Утахиме всегда ратовала за дисциплину и сильно злилась, когда кто-то её нарушал. Ёшинобу учил её сдержанности, но чем больше Утахиме росла, тем сильнее разгорался огонь в её сердце.       И вот ей девятнадцать лет, она сидит примерным студентом за партой и, стараясь скрыть раздражение, стучит пальцами по гладкой поверхности стола.       Опоздания она ненавидит, кажется, больше всего на свете. Хотя нет. Врёт. Больше всего на свете она ненавидит отца, но о нём она предпочитает вообще никогда-ни-за-что не вспоминать. А если уж это и делать, то не дольше двух секунд.       Зато Утахиме с лёгкостью погружается в воспоминания того дня, когда Ёшинобу оповестил её о грядущей командировке. Он сказал, что она должна познакомиться с другими шаманами и наладить с ними контакты. В будущем это пригодится. Утахиме считала и считает, что налаживать контакты — это её конек. Она это умеет. Не зря обучена манерам. Впрочем, о самом главном Ёшинобу её не предупредил. О самом главном она узнала уже по факту и поняла, что «конёк» её распространяется далеко не на всех.       Дверь открывается резко, грубо. С хрустом сталкивается о стену, жалобно скрипнув. Утахиме вздрагивает всем телом и округляет глаза.       — Капец, духовка. А чё окно никто не открыл?       Утахиме впивается взглядом в шебутного парнишку. Худощавый, высокий, как Эверест. Волосы белоснежные, гладкая кожа, длинные пальцы. Такие же, как у неё, алые губы. Глаза спрятаны под тёмными круглыми очками. Утахиме пытается сквозь стекла рассмотреть их цвет. Парень определённо красив. Чертовски красив.       — Чё пялишься?       И чертовски груб.       Утахиме осекается на мгновение, опускает плечи и ещё больше вперивает взгляд от неожиданности.       — Не обращай внимание. Он не умеет следить за языком. — Утахиме не сразу замечает второго парня, учтиво ей улыбающегося. — Я — Гето Сугуру. А ты, наверное, Утахиме Иори? Нам про тебя рассказывали. Ты, наверное, устала с дороги…       — Всё в порядке, — сдержанно отвечает она и встаёт из-за парты. — Рада знакомству, Гето Сугуру, — Утахиме достопочтенно кланяется, едва заметно выдыхая, когда Гето делает то же самое.       — Может, представишься? — Гето тыкает друга под рёбра и тот, сморщившись на секунду, цедит:       — Годжо Сатору.       — Рада зн…       — Да похрен, — хмыкает он, пожимая плечами. Гето устало выдыхает, потирает переносицу и качает головой.       Утахиме застывает на месте, не зная, что и сказать. Хочется — «невоспитанный засранец», но вместо этого она вновь садится за парту, изо всех сил стараясь сохранить хладнокровие.       — Ты та шаманка на минималках? — Годжо плюхается за парту рядом с Утахиме и устало подпирает кулаком щёку. — И чё ты умеешь?       — Я — учитель в киотской школе шаманов, — тихо отвечает она, смотря прямо перед собой. Взглядами с Годжо сталкиваться не хочет, хотя пять минут назад она чуть ли не грезила этим.       — И чё дальше?       Утахиме сдавливает челюсти.       — Учу ставить барьеры и…       — Ставить барьеры? — Годжо разряжается громким смехом, звенящим в ушах. Утахиме не сдерживается от злого взгляда в его сторону. — Детишек, что ли, учишь?       — Нет, — задирает подбородок. — Шаманов твоего возраста.       — Моего? — Годжо замолкает на мгновение, а затем, приспустив очки, с особым удовольствием говорит: — Ни один из твоих студентов моего возраста не сравнится со мной.       Утахиме замирает на месте, не зная чему поражаясь больше: вопиющей грубости или цвету глаз. Возможно, всему сразу. За все свои девятнадцать лет она ни разу не видела человека с такими глазами. Точно огромные волны океана коснулись неба, омыв его, — и теперь оно не просто голубое, а с разными переливами. Утахиме находит и синий, и голубой, и даже белый. Но, конечно же, виду не подаёт. Впрочем, её удивление говорит за неё саму.       — Чё, нравлюсь?       Утахиме тут же осекается. Краснеет до ушей, понимая, что спалилась с концами.       — Да не парься ты. Я всем нравлюсь.       — Тебя все ненавидят, — хмыкает Гето, не сдерживаясь в смехе.       — От вас стены трясутся. Ржёте как лошади, — в дверном проёме Утахиме замечает тонкую фигуру девушки. Утахиме замечает в её рту чупа-чупс, но стоит той подойти ближе, как чупа-чупс превращается в сигарету.       — Не обращай внимание на этого отброса, — кидает та, так же вальяжно плюхаясь рядом с Утахиме. — Его в детстве роняли в унитаз.       — Эй! У меня было шикарное детство с шикарным…       — Да заткнись уже, — машет девушка, перекатывая сигарету из одного угла рта в другой.       — Сугуру! Меня обижают, спаси, — поддельно обиженно тянет Годжо, откидывая на спинку стула. Утахиме вновь подмечает его длинные ноги.       Ну и вешалка, думает она, а затем слышит хихиканье девушки.       — Он и правда вешалка.       — Я сказала это вслух?       — Да, — тянет Годжо. — Вслух.       — Как будто она неправа, — Гето разводит руки в стороны и так заразительно смеётся, что удержаться от ответного порыва просто нет сил.       Утахиме, признаться, впервые встречает столь шебутную компанию. В Киото она не тусуется среди подростков. Считает, что учителя не должны быть наравне со студентами. Но здесь она сама — студентка. Так что можно, наверное, себя так не сдерживать, а показать небольшой оскал. Тем более этот Годжо его явно заслужил.       — Сёко Иэири. — Утахиме отодвигает стул, готовясь встать и поклониться, но Сёко резко хватает её за плечо и давит. — Не надо. Здесь манеры мало кого волнуют. Ну, если только челкастого, но мне это всё не нужно.       Утахиме вскользь смотрит на Гето, подмечая чудную чёлку, красиво лежащую на его лице. Ничего и не челкастый, думает она. У неё тоже вообще-то чёлка есть.       — Ты, если что, их не бойся, — тихо шепчет Сёко, наклоняясь. Годжо и Гето слишком заняты, что-то активно показывают друг другу в телефонах, хихикают и совсем не обращают внимания на девушек. — Годжо хоть громко лает и больно кусает, так-то парень он неплохой. С тараканами, но неплохой. Гето тоже. Он воспитанный, в отличие от этого бешеного, — хмыкает она. — Но всё равно они оба отбросы, — широко улыбается и снова перекатывает сигарету. — А мы с тобой красотки, Утахиме-сэмпай.       — Сэмпай? — резко выкрикивает Годжо, заставляя Утахиме вздрогнуть.— Ты старше?       — А как по-твоему я могу преподавать, будучи одногодкой с тобой? — фыркает.       — Я вообще удивлён, как ты можешь преподавать, когда ты даже не шаманка, по сути, — отрезает Годжо и разводит руки.       Утахиме округляет глаза, сжимая ладони в кулаки. Слова заставляют клокотать от нехватки воздуха и нарастающей, как огромная волна, злости.       — Что ты сказал?       — Я сказал, — Годжо наклоняется к ней, растягивая губы в довольной улыбке, — что ты даже не шаманка.       — Сатору, — опасливо зовёт Гето. — Хватит.       — Какое право ты имеешь судить, шаманка я или нет? — сквозь зубы цедит Утахиме.       — О, я рад, что ты спросила, — довольно скалится во все зубы. — Сейчас покажу.       — Начинается… — Сёко и Гето вздыхают в унисон.       Годжо вытягивает два пальца, и Утахиме на мгновение пугается, замечая в его некогда игривом взгляде, искры боевой готовности. Они граничат чуть ли не с звериной жадностью. Он улыбается… Нет, он скалится. Наслаждается своей силой.       — Если ты сейчас используешь синий хоть на один процент, будешь год мыть унитазы всего кампуса. Ты понял меня, Сатору? — голос Яги звучит грозно, холодно. Лицо сердитое. За очками глаз тоже не увидать, но Утахиме не сомневается в том, что он тоже раздражён.       Впрочем, испытывать его терпение Годжо не собирается. Тут же опускает руки, поникнув. Утахиме довольно хмыкает. Значит, есть всё-таки слабое место. Она слышала от Ёшинобу о будущем директоре Масамиче Яге, строгом и дисциплинированном мужчине. С ним проблем точно не должно возникнуть. Но Утахиме всё же держит лёгкую обиду на Ёшинобу за то, что он не предупредил о Годжо. Возможно, знай она о таком парне, реакция её была бы не столь острой.       Она знатно разозлилась, буквально дав Годжо залезть себе в печёнки. И тому это явно понравилось.       Яга не сообщает ничего того, чего бы Утахиме не знала. Представляет её всему коллективу, довольно окидывает взглядом, когда та, выйдя к доске, почтенно кланяется.       — Поучился бы у неё манерам, Сатору, — довольно говорит Яга.       — Предпочитаю силу манерам, а там её явно нет, — Годжо разводит руки и пожимает плечами. Говорит так, словно банальный факт сообщает. И самое мерзкое, что это и правда факт. Утахиме не такая шаманка, как остальные. Ставить барьеры — её максимум на сегодня. Но она смекалистая и юркая. Правда этим мало кого впечатлишь. Годжо — в особенности.       Утахиме ловит надменный взгляд засранца и сдавливает челюсти. Хочет запустить в него стулом, но изо всех сил сдерживается.       — Следи за языком, Сатору! — цедит Яга.       — Все такие обидчивые, слова не скажи.       Утахиме не может поверить, что десять минут она тратит на то, чтобы наблюдать, как Яга пытается усмирить Годжо, пока Сёко без особого интереса к спору смотрит в окно, пожёвывая фильтр сигареты, а Гето устало вздыхает, стоит Годжо выпалить ещё одну ересь.       Она не впишется к ним. Точно не впишется. Она не их поля ягода. От этой мысли почему-то тянет в груди. Утахиме стоит у доски, как наказанная и не знает, куда себя деть.       Впрочем, этот вопрос быстро решает Яга, жестом приглашая её присесть. Вдоволь наспорившись с Годжо, он продолжает свою лекцию о грядущих миссиях и просит Утахиме присоединиться к ним.       — И чем она нам поможет? — фыркает Годжо.       — Она — одна из самых смекалистых шаманов среди Киото. Такой аналитик вам не помешает.       Годжо снова фыркает, но тут же замолкает под тяжёлым взглядом Яги.       — Ладно, — капитулирует он. — Но учти, Утахиме, — вновь наклоняется к ней. — Я не буду вытирать тебе слёзки, если ты заплачешь от страха.       — Сам себе их вытри, — тут же огрызается она. — Я не заплачу.       Утахиме вперивает злой взгляд в Годжо, всем своим видом показывая настрой. И клокочет ещё больше, когда натыкается на ответный, до ужаса довольный, хитрый. Гадкая самодовольная улыбка, которую так и хочется растереть кровью из его носа. Разбить ему его красивое личико, чтобы он заплакал. Небось тратит на себя кучу косметики, мажет кремом ручки, волосы розовыми ниточками закалывает.       Бесит. До чёртиков бесит, аж зубы сводит. Утахиме знает его всего ничего, но уже понимает: легко с ним не будет. Никогда не будет. Ни в девятнадцать, ни в двадцать пять, ни в тридцать один. Он всегда будет сидеть у неё в печенках, срывая маску сдержанности голыми руками. Кусает больно, а у самого едва клыки заострились. Вырастет — будет глотки рвать. Утахиме не сомневается.       В этом-то и ирония.       Утахиме с самого юношества в нём не сомневается.       

***

      Чем больше Утахиме знакомится с Токио, тем больше понимает: ей здесь не место. Рутина безжалостно дробит в себе, как фаршемешалка кости. В Токио слишком душно, слишком людно, слишком тесно, слишком шумно. И вдобавок ко всему Утахиме теряет сон — единственное, что доставляет ей удовольствие в этой командировке. Ну, может быть, ещё Сёко.       На удивление с ней она успевает хорошо сдружиться. Всё-таки они в чём-то похожи. У обеих имеются пороки: Сёко дымит, как паровоз. Ни дня не проводит без сигареты. Утахиме всё больше раскрывает в себе пристрастие к саке.       В уличном ресторанчике, куда Сёко затащила всю компанию, не очень людно, но шумно так, что уши закладывает. И не потому, что все галдят, а потому, что здесь Годжо. У него энергии столько, что хватит на весь мир. Утахиме иногда думает, что у него в заднице пропеллер или солнечные батареи. Годжо активен всегда. А если не активен, то страдальчески вздыхает, «умирая» от скуки. Утахиме постепенно привыкает к его повадкам, но вот к словам привыкнуть никак не может.       Он дразнит её всегда. Абсолютно всегда, и Утахиме уже по привычке ощеривается, когда видит Годжо по близости. Знает, что он сейчас что-то скажет, вот только подойдёт чуть поближе. Она видит его довольную улыбку. Годжо светит своими ровными зубами, аж тошнит.       — Эй, Утахиме, — игриво тянет он.       — Чего тебе?       — Если ты выпьешь бутылку за один присест, я заплачу тебе десять тысяч. — Годжо резко ставит бутылку саке перед ней.       — Йен?       — Нет, долларов, — цокает Годжо. — Конечно, йен. Откуда у меня здесь доллары?       — Ты — богатый сукин сын. Почём мне знать?       — Короче, — протягивает руку, пропуская колкость мимо ушей. — Забьёмся?       — Двадцать тысяч йен, и ты оплачиваешь наш с Сёко счёт, — Утахиме довольно улыбается. Ловит в чужом взгляде искры и мечет ответные. Это не дружба. У них что ни встреча — спорт. Годжо выводит её из себя, чтобы посмотреть, узнать, как кусается Утахиме. Жаль, что её укусы на нём заживают в одно мгновение.       — Идёт, — он крепко жмёт её руку, почти что до хруста костей, но та вида не подаёт. — Разбей, Сугуру.       Гето лениво смотрит на их рукопожатие, качает головой, но руки всё же разбивает. Сёко тянется за телефоном, готовясь снимать, а Утахиме расправляет плечи.       — В один присест, Утахиме, — Годжо не отводит от неё взгляд. — В один.       — Знаю я, — отрезает она, с лёгкостью открывая бутылку.       — На счёт три? — Годжо растягивает губы в такой довольной улыбке, что лицо того и гляди сейчас треснет, но он не успевает даже начать считать. Утахиме припадает к горлу бутылки и осушает её за несколько секунд.       — К чёрту твой счёт, — выпаливает она, смачно поставив саке на стол.       — Охренеть, — голоса звучат в унисон. Утахиме теплеет от выпитого и от осознания того, что она поразила всех. Даже простых зевак, что услышали их спор и решили посмотреть. Восторг выплеснулся овациями и свистками. Утахиме почувствовала себя такой важной, такой радостной. Горячее тепло разлилось в её груди, мурашки побежали по взмокшей коже, в висках громко запульсировало.       Улыбка Утахиме стала понемногу стираться, когда она поняла, как её ведёт.       — Сейчас приду, — буркает она и, резко встав, направляется в уборную.       Восторг, впитанный ею, как вода в губку, выходит вместе с густой рвотой. Она сгибается над унитазом чуть ли не в три погибели, дрожащими руками держась за ободок. Её полощет так, как некогда прежде. Кажется, что сейчас полезут внутренности. В ушах гремят петарды, и она совсем не слышит тихий скрип двери и ровные шаги.       — Надеюсь, мои двадцать тысяч этого стоили.       Они знакомы всего пару недель, но Утахиме знает этот голос наизусть. Он у неё в префронтальной коре двадцать четыре на семь.       — Катись к чёрту, Годжо, — рявкает она, изо всех сил сдерживая ещё один порыв.       — Давай волосы подержу, — игнорирует он, делая шаг навстречу. Утахиме жалеет, что не сообразила закрыть кабинку.       Она хочет ещё раз смачно послать его от всей души, но давится подкатывающей к горлу тошнотой.       — Не-не-не, не смотри на меня, — Годжо наклоняется, резко повернув её голову. — Блюй в толчок, а то испачкаешь мне всю форму.       Утахиме давится возмущением, а потом выплёскивает его наружу со всем тем, что было у неё в желудке. И на мгновение — всего на одно мгновение — удивляется, почему Годжо всё ещё здесь. Наклоняется, наматывает её волосы на кулак, держит их, пока её выворачивает наизнанку.       Утром она проснётся с диким похмельем, с раскалывающейся на части головой и до ужаса сухим горлом. А потом, вспомнив этот момент, зальётся стыдом по уши и вряд ли сможет когда-либо взглянуть Годжо в глаза.       А до тех пор…       — Будь ты проклят со своим спором, — вымученно выдыхает Утахиме, вытирая рот.       — Нечего было спорить, раз не умеешь пить. Если нужны деньги — могла бы прямо сказать.       — Чего? — почти шипит.       — Если ты нуждаешься в деньгах, почему не сказала? Я бы тебе дал.       — По морде дай себе, — заплетающимся языком цедит Утахиме и резко встаёт. — И оставь свои деньги се… Себ… Себе! — наконец, выговаривает она, с особым трудом подавив ещё один приступ тошноты.       — Утахиме…       — Уйди с моей дороги, щенок, — рявкает она, пихая Годжо в плечо. Сила её удара, сравнимая разве что с комариным укусом, ни на миллиметр не сдвигает Годжо с места.       Впрочем, это Утахиме не останавливает. Она прёт, как на тракторе. Просто идёт вперёд, шатаясь из стороны в сторону. Веки становятся свинцовыми; под ними — россыпь звёзд на чернильном небе. Утахиме теряет опору, чувствуя себя как на корабле, что качается на огромных волнах надвигающегося шторма.       Она не слышит Годжо. Его голос тонет в громком нагромождении звуков. Утахиме даже не видит, куда идёт, тычется из угла в угол. А потом чувствует резкую вспышку в мозгу, накрывающую её беспросветной тьмой.       

***

      — Двадцать тысяч того стоили? — Сёко выжимает холодное полотенце в тазик с водой и бережно накладывает его на горячий лоб Утахиме.       — Говоришь, как Годжо, — хрипит она.       — С кем поведёшься, — пожимает плечами Сёко и улыбается. Туше.       — Я практически ничего не помню с момента спора…       — Ещё бы, — хмыкает Сёко и тянет в рот чупа-чупс.       — Решила бросить?       — Яга по башке настучал, — пожимает плечами. — В кампусе курить нельзя, а я только научилась проветривать туалеты…       Утахиме тянет пересохшие губы в улыбке и прикрывает глаза.       — Как я дошла до кампуса?       — Дошла? — Сёко удивлённо дёргает бровями. — Тебя донесли. Точнее, донёс, — Сёко хитро прищуривается, — Годжо нёс тебя, как принцессу.       Утахиме давится воздухом и краснеет до ушей. Её воспоминания блеклые, за них не ухватиться. До спора она помнит всё с трудом, но после — белая поляна. Простор для воображения.       — Я что, совсем на ногах не стояла? — почти что стыдливо спрашивает она.       — Ну как не стояла… Ты ими махала. Пыталась ударить Годжо, но не вышло. Мы все болели за тебя.       Утахиме страдальчески прикрывает глаза и закрывает горящее лицо дрожащими ладонями.       — Боже…       — Да ладно, Утахиме-сэмпай, — Сёко машет ладонью и наливает воду в стакан. — Молодость нам дана для того, чтобы прожигать её. Иначе зачем вообще жить?       Утахиме приподнимается, с благодарностью берёт стакан и кивает. Не знает отчего — то ли благодарит, то ли соглашается. Отец кулаками вбивал учил её верности ему — и никому больше. Ёшинобу учил её верности своему делу и самой себе.       Сёко и Гето кажутся Утахиме тоже верными себе и своему делу. А вот Годжо…       Годжо — исключение из всех правил. Первый парень, которого она по истине презирает. И не только потому, что он мудак, не знающий элементарного воспитания. Нет. Она его презирает, потому, что он может пойти против системы. Нарушить её, сломать, выбросить. Быть против всего мира, дать ему отпор и поставить на колени, заставить умолять.       Он бы её отца одним щелчком пальцев убил бы.       Впрочем, Годжо, кажется, верен Яге. Верен своим друзьям. Но прежде всего он верен себе, своим принципам. У него на всё есть своё мнение, он не стесняется высказать его — и плевать, кто перед ним. Он говорит прямо, точно пулю в лоб пускает. Резко, не церемонясь. Годжо смотрит, как ледяной водой окатывает. Смотрит, как будто окурком кожу прожигает. Поди пойми, что в его голове в это время.       У Годжо острый язык, острое зрение и острый взгляд. Он силён, как Бог и опасен, как Дьявол. Проходит время, прежде чем Утахиме понимает это в полной мере.       А до тех пор — она хлебает воду и давится ею, когда слышит в дверном проёме:       — Верблюд.       Утахиме не сдерживается. Уже не может. Кипение достигает своего предела, взрывается в сердце, омывая всё плотным огнём. Утахиме кидает в Годжо стакан и даже бровью не ведёт, когда Сёко, испугавшись, отскакивает в сторону.       Утахиме плевать, что на ней одна пижама, плевать, что скорее всего Яга накажет их обоих и передаст Ёшинобу о вопиющем поведении его верной подопечной. Утахиме плевать — и поэтому она несётся за Годжо по всему коридору. Преследует его, как бешеная собака дичь. И на мановение упивается этим сравнением.       Годжо пулей вносится в класс, забегая за парты.       — Тебе конец! — шипит Утахиме, беря стул в руку.       — О-о, как страшно! — Годжо поддельно дрожит и отскакивает в сторону, когда та со всей силы швыряет в него стул. — Ха, меткость у тебя тоже так себе. Теперь я понял, чё ты вчера мимо толчка блевала.       — Что, всё-таки запачкала твою форму? Расплакался?       — Ты же знаешь, Утахиме, — Годжо наклоняет голову вбок. — Сильные не плачут.       — Да. Они воют.       Он этих слов не понимает — и не потому, что глуп, а потому, что он даже не допускает мысли, что сильные могут выть громче всех.       Закрученные докрасна голые нервы; критическая точка невозврата; оглушающая боль, — ты сдохнешь терпеть это. В этом-то и проблема. Годжо этого не понимает. Чем больше сильные терпят, тем сильнее будет их плач. Все накопленные чувства выпотрошат душу, как опытный мясник. И боль обнимет всё тело, сдавит в себе, не даст и шанса вырваться.       — Желаю тебе, чтобы ты плакал, а не выл. — Утахиме кривит губы и расправляет плечи под чужой пронимающий взгляд.       — Вот так ты разговариваешь со своим спасителем? Поблагодарила бы за то, что принёс и уложил твой красивый зад в постельку.       — Я не просила тебя этого делать!       — Вас, женщин, хрен поймёшь, — Годжо театрально разводит руки. — Не помогаешь — плохо. Помогаешь — плохо. Ты чё, кайф ловишь от сна в туалете? Наблевалась и спишь?       — Хватит разговаривать со мной, как со своей подружкой, — рявкает Утахиме, сморщив нос. — Я старше тебя. Уважай, чёрт возьми, старших!       — Да щас, — Годжо громко хмыкает и складывает руки на груди. — Я не понимаю всеобщего поклонения тем, кто вылупился раньше. Уважать за то, что из мамаши ты вылетала раньше меня? Бегу и падаю.       Утахиме хватает за другой стул раньше, чем отдаёт себе отчёт.       — Ладно, ладно! — Годжо вскидывает руки, капитулируя. — Тише, тигрица.       — Следи. За. Своим. Языком. — чеканит она, сжимая в руках стул.       — Некоторым женщинам нравится, когда он у меня распущен, — приспускает очки и подмигивает, заставляя и без того краснеющую Утахиме залиться краской ещё больше. — Кстати, о вчерашнем, — вальяжно начинает он. — Может, опустишь стул?       — Нет.       — Как хочешь, — Годжо шуршит рукой в кармане, подходит к Утахиме и кладёт на стол несколько купюр. — Здесь двадцать тысяч. Как и обещал.       Она смеряет его хмурым взглядом, дёргает плечами и цедит:       — Мне не нужны…       — Я проспорил, — перебивает он, и Утахиме впервые видит в его взгляде неприкрытую серьёзность. Ни доли игривости, ни доли высокомерия. Взгляд прямой, цепкий. Словно перед ней совсем другой человек. — Я держу своё слово.       За Годжо не поспеть. Никак, вообще. Вот он фальшью играет на её оголённых нервах, а вот он уверяет её, что держит своё слово. Кладёт деньги, как ни в чём не бывало и не принимает отказ. На качелях Годжо можно голову потерять — и не потому, что круто, а потому, что быстро. Его настроение меняется со скоростью света. Впрочем, это их и объединяет.       Утахиме такая же. Вот она спокойна, а вот она кидает стул прямо в голову. Вот она держит лицо, спину, взгляд, а вот она несётся по коридору, задыхаясь от желания придушить Годжо к чёртовой матери.       Но за его силой не поспеешь. нет. Сравнивать себя с ним, стараться превзойти его, — гиблое дело. Годжо безобразно силён — настолько, что даже один его злой взгляд пугает.       Утахиме он тоже пугает, хотя она едва ли себе в этом признаётся. Она никогда не видела Годжо в гневе, но уверена: ярость его страшнее ядерной войны. Потому что он сам — ядерная война. Разрушительная мощь, способная поставить на колени вселенную. За ним никому не угнаться.       И упаси Господь найти Годжо по ту сторону берега. Там, где враги. Упаси Господь увидеть в Годжо врага, а не союзника.       Упаси Господь от него самого.       Такая ирония.       

***

      Утахиме пристально смотрит на своё отражение в запотевшем зеркале и не находит ничего, кроме отвращения. Девушка с перебинтованном лицом глядит на неё мёртвым взглядом. В нём нет ничего живого, в нём только горечь и мерзость.       Утахиме дотрагивается пальцами до своего лица и сдавленно шипит от колющей боли. За собственную ошибку на миссии она платит высокую цену. Не собственная жизнь, но кое-что не менее важное — собственная красота. Утахиме сквозь боль разбинтовывает своё лицо. Чем больше спадают бинты, тем сильнее она морщится, через силу смотря на себя.       Девушка с раной, вымазанной в лекарствах, смотрит на неё опустошённым взглядом. Рана, покрытая коркой сукровицы, блестит в желтой мази и обжигает взгляд. Она тянется через щёку, нос; останавливается заострённым кончиком на другой стороне щеки.       Коготь твари, выдернувшей мясо из её лица, Утахиме будет помнить всю жизнь. Вспоминать каждый раз, глядя на себя. Содрогаться от ночных кошмаров, в которых она падает на пол, оцепенев от страха. Секунда проносится со скоростью света, а потом — острая боль и лужа крови. Чудом глаза целы.       Если бы не её новый напарник, она бы пошла на корм проклятию и давно бы переваривалась в его мерзком желудке, смердящем гнилью. Утахиме благодарна. Правда благодарна. Напарник милый, не смеётся над ней, оценивает по достоинству.       Утахиме не заметила, как стала улыбаться ему чаще, чем обычно. К своему двадцать одному году она пережила множество миссий, в которых пришлось не просто потеть, а изливаться потом от напряжения и страха. Но с ним было спокойно. Он был надёжным, сильным. Но самое главное — он верил в неё.       Парень с волосами цвета вороного пера и зелёными глазами, похожими на густой лес. Шаман, попавший в Киото благодаря обилию своей проклятой энергии. В его силе Утахиме тоже не сомневалась. Он дрался с невероятной лёгкостью, ловко ускользая от ответных ударов и попутно защищая Утахиме от атак.       — Идёшь на завтрак? — Утахиме вздрагивает от внезапного голоса. — Прости, не хотел тебя пугать. Дверь была открыта…       — Всё в порядке, — Утахиме шуршит бинтами, стараясь как можно быстрее скрыть под ними своё лицо.       — Давай я, — тёплые руки осторожно разворачивает её к себе за плечи. Мягкая улыбка проникает под кожу, в самое сердце. Греет его. — У тебя руки дрожат.       Утахиме поджимает губы, но не сопротивляется.       — Спасибо, Аято, — почти что шепчет она.       — Всегда рад помочь тебе, Утахиме-чан, — ласково шепчет Аято, и Утахиме не может сдержать ответной улыбки.       В углу потолка паук укутывает попавшуюся муху в свою паутину.       — Надо будет прибраться, — говорит она, слегка нахмурившись.       — Конечно, — мурлычет Аято. — Конечно, Утахиме-чан.       

***

      Утахиме знает Аято всего ничего, а кажется, что целую вечность. Вот так оно бывает. Встречаешь своего человека и понимаешь, что ждал его, кажется, всю жизнь. Родственную душу, способную понять, полюбить тебя, как себя самого. Утахиме думает, что это явно подарок судьбы, сыгравшей с ней когда-то злую шутку.       Аято надёжный, милый, заботливый. Её первый мужчина во всех смыслах слова. Утахиме доверяет ему свою жизнь, ни раз спасённую им. Оценённую по достоинству. Аято оглаживает большим пальцем её шрам и ласково целует горячими губами. Покрывает поцелуями каждый сантиметр её тела, пока она дрожит в его руках, прикусывая губы.       Первый секс кружит Утахиме голову, но в нём нет и доли грубости. Лишь губительная нежность, накрывающая её с головой. Это всё кажется раем на земле. Подарком с Небес. Утахиме счастлива так, как никогда прежде.       Они идут рука об руку сквозь года, и вот ей уже двадцать пять. Дисциплинированный шаман полупервого ранга, любимый учитель и любящая девушка. Утахиме этого вполне достаточно. Её любят, уважают и ценят.       Всё кажется таким правильным, заслуженным. Утахиме дышит полной грудью, а затем давится воздухом, когда Годжо говорит:       — Будь с ним осторожна.       — С кем? — удивлённо спрашивает она.       — С ним, — Годжо кивает в сторону Аято, что читает выжимку фактов из грядущей миссии.       Очередная командировка. Ёшинобу посылает Аято и Утахиме, как уже давно устоявшихся партнёров.       — С чего бы мне быть с ним осторожной? — фыркает Утахиме, не сразу замечая, что шепчет так, чтобы слышал только Годжо.       — Он слишком приветлив.       — И что?       — Ты не поняла, — Годжо качает головой и нахмуривает брови. — Он слишком приветлив.       — Теперь каждый, кто хорошо относится ко мне, не говорит гадостей и не выводит меня из себя, считается опасным? — Утахиме дёргает бровями и кривит губы в ироничной улыбке.       — Я тебя предупредил, — Годжо пожимает плечами и, кинув секундный взгляд на Аято, уходит.       Утахиме провожает его хмурым взглядом. Когда Сёко стала чуть ли не ночевать в морге, а Гето Сугуру и вовсе исчез, Годжо изменился.       Не то чтобы прям сильно, но Утахиме отчётливо видит: он не прежний. Прячет свой взгляд то за очками, то за бинтами. В небесную голубизну больше не заглянуть. Утахиме не знает, плохо ли это или хорошо. Взлохмаченные волосы, блестящие на солнце серебристым снегом, торчат от бинтов во все стороны. Мягкие щёки заостряются. Школьная синяя форма сменяется чёрной. За высоким воротником не виден острый кадык. Поступь становится тяжелее. Твёрдая подошва чёрных ботинок громко стучит по паркету.       Утахиме качает головой, не понимая, когда она успела разглядеть такие детали.       Списывает это на наблюдательность и внезапно поникает в лице. Время, как ему и положено, меняет всех. Они больше не дети, не громкие подростки с кипящей юностью в венах.       Впереди возвышаются трудности, как огромные скалы, но Утахиме спокойна, ведь у неё есть Аято. Она в нём не сомневается, и это греет и душу, и сердце, и тело.       — Что он хотел? — Аято подходит к ней из-за спины, приобнимая. Хватка кажется чуть грубой, но допустимой. Утахиме не против, в кабинете всё равно остаются лишь она да он.       — Ничего, — качает головой, разворачивается и мягко улыбается. — Глупости очередные. Ты же его знаешь.       — Знаю, — кивает Аято и нахмуривает брови. — Меня просто раздражает, что он вечно тебя донимает…       — Ничего.       — Как можно так с тобой обращаться? — Аято надламывает брови в страдальческой манере. — Они и правда не ценят тебя, Утахиме-чан.       — Они?       — Вся эта магическая верхушка. Я вижу, как они смотрят на тебя.       — Как? — Утахиме не перестаёт улыбаться, хотя сердце отчего-то пропускает пару ударов.       — Словно ты ничто! Если бы я был силён, как этот павлин, я бы всех их перед тобой на колени поставил.       — Даже так? — Утахиме не сдерживает смех и качает головой.       — Они не достойны тебя. Никто из них не стоит и твоего волоса, — Аято берёт её ладони в руки и крепко целует. — Никто, кроме меня. Я знаю, какая ты сильная и волевая, Утахиме-чан. Только я ценю тебя по достоинству, — он сильнее сжимает её ладони, наклоняясь.       — Аято… — тянет она. — Не сжимай так… Мне больно…       — Прости, прости, — тут же разжимает руки. — Просто я хочу, чтобы ты знала… — Аято заправляет прядь волос за её ухо. — Со мной ты будешь по-настоящему счастлива.       Утахиме ловит его искрящийся взгляд, заглядывает в самую глубину и находит ревущий пожар, обжигающий кожу. Ей кажется это вполне естественным, правильным, ведь любовь такая. Обжигающе горячая, пылкая, острая. Читая книги, она мечтала, чтобы её хотели до дрожи, до безумия. Чтобы любили искренне и без остатка. И вот Аято врывается в её жизнь, окутывая её собой до последнего волоска.       И это кажется ей самым настоящим раем. Её любят, её ценят, её берегут. Страстно, крепко, как и положено влюблённому мужчине. А она, как и положено влюблённой девушке, верит ему. Доверяет всю себя без остатка. Утахиме доверяет Аято своё сердце в надежде, что он никогда его не испепелит.       А потом жизнь плюёт ей в лицо и скалится, как обезумевшая, заражённая бешенством сука.       

***

      Утахиме поправляет рукав джинсовки, разглядывая себя в зеркале со всех сторон.       Волосы заколоты в высокий хвост, но две пряди свисают по бокам, едва прикрывая рубец на лице. Утахиме свыкается со шрамом, побаливающим время от времени.       Как река смиряется со своей судьбой замерзать каждую зиму, так и Утахиме смиряется с тем, что шрам теперь с ней на всю жизнь. Его не разгладить лазером, не размягчить лекарствами. С ним только жить и умереть. Вот так.       — Ты пойдёшь вот так?       Аято появляется в дверном проёме неожиданно. И всё так же не стучит. Утахиме это бесит, но в этот раз она проглатывает раздражение и дёргает непонимающе бровями.       — А что не так?       — У тебя открыты ноги, — Аято тычет пальцем.       — Ну да, — кивает она. — Это же шорты…       — И ты будешь показывать ноги всем проходящим? — не унимается он, дёргая губами.       — А что не так? Шорты же не слишком короткие… Аято, я…       — Утахиме-чан, — начинает он, делая шаг на встречу. — Ты же знаешь, как опасен мир. Все мужчины будут смотреть на твои ноги и мечтать облапать их. Облапать тебя.       — Сейчас же лето, — Утахиме неловко улыбается, пожимая плечами. — Все ходят в шортах.       — Ты — не все, Утахиме-чан! Ты — моя девушка. И я хочу, чтобы ты была в безопасности.       — Не все мужчины хотят меня облапать, Аято, — качает головой она, едва нахмурившись. — Это всё предрассудки.       — Я знаю, о чём думают мужчины, когда видят красивую девушку с красивыми оголёнными ногами.       — Да? — Утахиме ухмыляется и тяжело вздыхает. — А ты, Аято?       — А что я?       — Ты тоже об этом думаешь?       — Нет… Конечно нет, — тушуется он, скорчив лицо. — Конечно же нет! Я не такой.       — Послушай, — Утахиме кладёт ладони на его плечи и улыбается. — Я обещала Сёко погулять с ней. Она приезжает ради меня. Давай не будем ссориться. Я погуляю с ней, а вечером мы с тобой можем посмотреть какое-нибудь кино. Хорошо?       Аято замолкает, смиряя её взглядом, поджимает губы и едва кивает.       — Ладно. Но будь дома к семи, хорошо?       — Я постараюсь.       — Утахиме-чан, — Аято берёт её ладони в свои руки, сжимает их и смотрит в упор. — Будь дома к семи. Хорошо?       Утахиме молчит, лишь смотрит озадаченным взглядом, растерянно моргает, не зная что и ответить.       — Я не слышу ответа, Утахиме-чан, — голос твёрдый, тяжёлый. Она ощущает его всей кожей, отчего-то покрываясь мурашками.       — Я не могу тебе обещать.       — Тебе придётся, — Аято ещё сильнее сжимает её ладони.       — Мне больно…       — Обещай мне, Утахиме-чан, — давит он, притягивая к себе. — Обещай мне быть дома не позже семи!       — Аято, мне больно, — она дёргает руками в тщетной попытке вырваться. — Пусти.       — Ты же знаешь: никто о тебе не позаботится так, как я, — шипит он, выкручивая ладони. Утахиме роняет слабый стон. — Никто не будет ждать тебя, как я. Ты только мне нужна, Утахиме-чан.       — Пусти.       — Я же хочу, как лучше! Хочу заботиться о тебе, разве ты не видишь?       — Пусти! — Утахиме резко дёргается и громко вскрикивает, когда Аято со всей силы швыряет её на пол.       — Ты разве не видишь, как нужна мне?! — он нависает над ней, заставляя сжаться. — Ты нужна только мне, — Аято дёргает за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. — Что, так сложно пообещать мне? Обязательно доводить меня до такого?! Ты же знаешь, как я не люблю злиться. Ну почему ты доводишь меня до такого, Утахиме-чан?       — Я… Я… — растерянно шепчет она, скребя ногтями по холодному полу. Шок бежит по её телу электрическим импульсом, заставляя тяжело дышать. Утахиме лежит на полу, не зная, как пошевелиться. Не зная, когда можно пошевелиться. Она чувствует чужую злость, как горький дым от сигарет.       — Но я прощаю тебя, Утахиме-чан, — вдруг довольно шепчет Аято, ладонью оглаживая её по щеке. — Я знаю, ты не хотела меня злить. Это же вышло случайно, да?       Молчание.       — Да?! — чуть ли не вскрикивает Аято, заставляя Утахиме резко кивнуть головой. — Вот и славно… Будь хорошей девочкой, — вновь мягко шепчет он, — вернись домой не позже семи, хорошо?       — Х… Хорошо, — выдыхает Утахиме, когда Аято отходит в сторону и подаёт ей руку.       — Умница, — говорит он, прижимая ту к себе и поглаживая по голове. — Умница.       Что-то в животе Утахиме затягивается в тугой узел. Тянет вниз, как тяжкий груз; царапается в грудной клетке и урчит в желудке. Но что именно — она не понимает. Шок ещё покрывает её тело липким потом. Мятая чёлка лезет в глаза, а тело легонько потряхивает.       Давно она не испытывала это чувство. Очень давно.       С момента, как уехала от отца.       

***

      Когда Ёшинобу сообщает Утахиме о кончине отца, та принимает этот факт с поражающим спокойствием. Ничего не чувствующая и абсолютно пустая, она стоит на прелой земле. Аято держит чёрный зонт над ней, пока гроб с её отцом засыпает мокрая земля. Утахиме просят сказать пару слов в память об отце, но всё, что та хочет сказать — это «гори в аду, ублюдок». Вместо этого она говорит: «Покойся с миром, отец».       Там ему и место. Под слоями земли, в холодном гробу. Пусть сгниёт там до костей, пусть разложится, пусть станет кормом для личинок. Пусть сгорит в недрах ада. Утахиме с особым удовольствием плюнула бы ему на могилу, если бы не гости.       Лицо она держит достойно. Спина ровная. Каждое соболезнование она принимает с почтением, благодарит за него и кланяется. Пока все вокруг льют слёзы, Утахиме думает, что подожгла бы и скорбящих. Все они закрывали глаза на его жестокость, зато стоило ему умереть, все вдруг вспомнили о ней. Клану ведь нужен глава.       Хотя где это видано, чтобы кланом управляла девушка без проклятой энергии. Слабая шаманка, сбежавшая из родного дома. Позор семьи, несводимое пятно на родословной. Но у отца больше нет наследников. Со слов гостей, отец сильно заболел после ухода Утахиме, и всё время проводил на горячих источниках, пытаясь выкрасть ещё немного времени.       В общем, ему не было дела до размножения, и Утахиме искренне этому рада. От такого подонка не должны рождаться дети. Они все будут прокляты его звериной жестокостью.       — Иори-сама, — женщина, одетая в абсолютно чёрное кимоно, почтительно ей кланяется. — Я очень сожалею.       — Благодарю вас, — сдержанно отвечает она.       — Желаю Вам доброго правления, Госпожа. Да будет лёгок Ваш путь.       — Благодарю вас.       — Пусть славится Ваш клан.       — Благодарю вас, госпожа, — Утахиме через силу натягивает улыбку. — Прошу меня простить. Мне всё ещё сложно осознать смерть отца. Мне нужен воздух.       — Конечно, Иори-сама, — женщина ещё раз почтительно кланяется, провожая Утахиме горькой улыбкой.       Пусть славится Ваш клан.       К чёрту клан, думает Утахиме. К чёрта отца и к чёрту всех гостей.       Она сбегает с похорон, не сказав ничего ни гостям, ни Ёшинобу, ни даже Аято.       Ускользает через открытые ворота и бежит по дороге, придерживая чёрное кимоно. Под ногами хлюпают лужи от прошедшего дождя, в волосах играется ветер и он же свистит в ушах.       Грудную клетку сдавливает нехватка воздуха, но Утахиме продолжает бежать. В лицо бьют капли дождя, обувь промокает, а мёрзлый воздух кусает взмокшую от пота кожу. Утахиме продолжает бежать, точно за ней гонится толпа безумцев. Она несётся, не чувствуя под ногами земли. И в этот самый момент она чувствует себя необъяснимо окрылённой. Свободной, как никогда прежде.       Кровь кипит, стучит в ушах. Дыхание быстрое, тяжёлое. Всё растворяется перед глазами, как в глубоком гипнозе. Утахиме, несмотря на окисляющиеся мышцы, чувствует себя невероятно лёгкой. И умоляет все Богов, умоляет Небеса и Землю, умоляет Вселенную, чтобы эта лёгкость длилась вечность.       Такая ирония.       Вот Утахиме пробегает мимо фонарного столба, а вот ей уже двадцать семь. Вот за плечами множество миссий с Аято и пара разговоров о свадьбе. Вот она проносится мимо доски с объявлениями, а вот Сёко привозит её пьяную домой и вручает в заботливые руки Аято. Вот Утахиме спотыкается о камень, а вот Аято раздевает её догола, укладывает в постель и ложится сверху. Вот Утахиме стягивает с себя верхнюю часть кимоно, оставаясь в одних белых панталонах и хададзюбане. Вот Утахиме шепчет одними губами «не хочу», слыша свист тяжёлого дыхание над ухом. Вот она слышит скрип матраса, а затем отключается, не чувствуя совершенно ничего.       Каждая секунду бега — прожитый день. Прожитые три года.       Три года остаются на её коже, точно шрам на лице. Аято становится спусковым крючком в полное безумие. Построенные девичьи мечты разрушаются в одно мгновение, как карточный домик. Ни одного дня без едкой обиды. Ни одного дня без воспоминаний об отце.       — Прости, что ударил, — виновато шепчет Аято. — Но ты была так упряма, я сорвался. Я не хотел, — он подходит к ней со спины, обнимает за талию и целует в макушку. — Зачем ты доводишь меня до такого? Знаешь же, что я не люблю с тобой так обходиться.       — Зачем тогда обходишься? — без тени эмоций спрашивает она.       — Это заложено в моей природе…       В природе человека заложено убийство друг друга, думает Утахиме, но развить эту мысль не успевает. Аято резко разворачивает её к себе и накрывает сухие губы своими. Целуется мокро, жадно. Сжимает в ладонях её острые плечи и жарко дышит. Утахиме не чувствует в этом поцелуе совершенно ничего, кроме острого желания обладать.       В этом-то и проблема. Розовые очки бьются стёклами внутрь. Ирония грёбанной жизни.       Она слюняво смеётся ей в лицо, щёлкает клыкастой пастью, прогибает под себя, как прогибает её Аято, заставляя задыхаться в себе. От себя. Его становится так много, что с ума сойти можно.       Но Утахиме терпит. Не потому, что терпеливая, а потому, что искренне верит, что это всего лишь кризис в отношениях. Так бывает, все пары через это проходят. Надо это просто пережить.       А до тех пор — она обнимает Аято, чтобы углубить поцелуй. А вечером падает на пол из-за очередного приступа злости. Что там было? Отказ провести с ним все выходные? Утахиме уже и не помнит. Смазывает синяк на колене, пока Аято валяется в её ногах, горячо прося о прощении.       Бывает. Всё бывает. Скоро он уйдёт на миссию. Время даст им шанс соскучиться по друг другу. Всё наладится. Они сыграют свадьбу в ближайшем месяце. Красивое кольцо блестит на её пальце, напоминая о том, что скоро Утахиме Иори будет любимой женой.       Станет легче. Станет проще.       А потом сука жизнь опять плюёт ей в лицо. Только Утахиме снова не знает, что чувствует. Обволакивающая пустота пугает её, но в то же время успокаивает. Как будто это ничего не значит, как будто так и надо.       Ёшинобу осторожно сообщается ей о гибели Аято во время очередной мисси, а Утахиме спокойно кивает головой, не выражая никаких эмоций. Что там было? Очередное здание, полное проклятий? Утахиме давно поняла: это их излюбленное место. Сидеть в стенах, внезапно выскакивать, вышибая душу из тела. Убивать, пожирать, глумиться, насиловать.       Есть в этом что-то от человечества. Не зря проклятия рождаются из негативных эмоций людей. Они рождены, чтобы преследовать человечество, пока человечество преследует самих себя.       Утахиме против воли улыбается, заставляя Ёшинобу замолчать. Что-то щёлкает в её груди, на мгновение обжигая сердце.       Очередная гнилая шутка от жизни. Утахиме смотрит на вещи Аято в коробке и улыбается. В глазах — не слезинки. Внутри — бездонная пустота, а ей смешно. Она смеётся заливистым смехом, почти что сгибаясь пополам.       — Всё в порядке? — осторожно спрашивает Ёшинобу.       — Да, Гакуганджи-сан, — прыскает Утахиме. — Просто подумала тут…       Ёшинобу выжидающе смотрит.       — Интересно, передаст ли Аято привет моему отцу? Он бы ему понравился…       Палач палача.       Она вновь заливается смехом и, опустившись на пол, хватается за живот. Хохочет от всей души, захлёбывается слюнями и не может остановиться.       Если бы десятилетней Иори сказали, что тридцатилетняя Утахиме будет заливаться смехом от мыслей о мёртвом отце и женихе, она бы ни за что не поверила.       Но сука жизнь опять разыгрывает удобную ей карту. Как и всегда.       Вот так оно бывает.