Плохой мальчик

Леон встал на коврик у двери и огляделся. Очень чисто и аскетично, но - дорого и качественно. — Обувь сними. Он наклонился и стянул кроссовки под прицелом холодных мрачных глаз. Он видел, как его разбитую в хлам обувь внимательно осмотрели. И ему почему-то стало стыдно перед этим чужим человеком. — Куртку. Леон стянул куртку, которую моментально выхватила грубая широкая ладонь. Леону показалась, что эта лапа больше его головы. Куртка была аккуратно накинута на вешалку и исчезла где-то в глубине комнаты, в районе батареи. Джек Краузер вернулся к нему, сложил руки на груди и еще раз осмотрел его. Леону почувствовал себя щенком или котенком на выставке. Судя по выражению лица напротив — не стоящим времени и денег. Его могли бы взять разве что из жалости. Он увидел, как внимательный взгляд остановился на его руках. Синяки почти сошли, но он был уверен, что хозяин увидел эти бледнеющие пятна, как и заживающие костяшки. И несколько параллельных порезов на тыльной стороне предплечий, почти заживших и относительно свежих. Он подавил в себе желание спрятать руки за спину. Снова нелепое чувство стыда. Он одернул себя. Этот человек ему никто. — Итак. Для тебя я — майор Краузер. Обращаясь ко мне, ты говоришь — сэр. Это понятно? Каждое слово звучало четко и ясно. Тон — уверенный и спокойный. Леон вдруг понял, что Джек Краузер говорит так не для того, чтобы унизить именно его. Просто он всегда такой. — Понятно, — тихо ответил он, призадумавшись над тем, как он будет существовать этот год… эти шесть часов в день… Брови сошлись к переносице. Леон понял свою ошибку. Его качнуло в две стороны. Он хотел бросить вызов и в то же время подчиниться. Он не понимал, что с ним происходит. Он привык защищаться от всего мира последние годы. Но сейчас воевать не хотелось. — Понятно, сэр.        Майор Краузер молча развернулся к нему спиной, бросив через плечо: — Иди за мной. Леон оказался в светлой, очень чистой кухне. И учуял запах чего-то домашнего и очень вкусного. Мясо, жареная картошка. Он давно не ел домашней еды. И был очень голоден. До головокружения. Он сбился с шага, сглотнул слюни и глубоко вздохнул этот дурманящий запах. — Ты хочешь есть? — а он наблюдательный. Леон не понимал, почему майор интересуется, хочет он жрать или нет. И ему снова стало стыдно. Он понимал, что выглядит как приблудный облезлый котенок. Ободранный, мокрый и голодный. Он хотел бы накопать в себе остатки гордости и сказать твердое «нет», но не смог с собой справиться. — Да, — он опять забыл, но вовремя добавил, — сэр. Вы не могли бы дать мне кипяток? Разрезанная шрамом бровь приподнялась в изумлении. Майор взглянул на него с иронией. — Ты питаешься кипятком? — и Леон снова почувствовал на себе рентгеновский взгляд. — Нет, — он быстро вернулся к рюкзаку и выудил оттуда упаковку лапши. — Кипяток нужен для… Майор неимоверно быстро оказался рядом и его запястье оказалось в плену стальных пальцев. Он едва не выронил свой обед. — Этого говна в моем доме не будет, — это было сказано резким презрительным тоном. Джек Краузер взглянул ему прямо в глаза, а Леон не понял, что имеет в виду майор под говном — лапшу или его самого. Или то и другое. Типа говно ест говенную лапшу. Скорее так. Упаковка едва не улетела в ведро под мойкой, но Леон в последний момент вцепился в свой обед. — Ты меня не понял, мальчик? — холодно спросил майор. В тоне была явная угроза. И Леон разозлился. Пусть он и выглядит в этих глазах говном, но не позволит себя унижать. Он здесь не по своей воле. И что он ест — его личное дело. — Я вас понял, майор Краузер. Я не буду есть это в вашем доме. Он вздохнул и продолжил. Чего тут уже стесняться, раз тебя и так считают куском дерьма. — Мне еще нужно чем-то поужинать. Съем дома. Бровь опять приподнялась в изумлении. Он увидел быстрый взгляд на убитые кроссовки у двери, на заношенные джинсы и простенькую футболку. Леон и сам себя посчитал бы убогим нищебродом, у которого банально нет денег на нормальную жратву.        Леону отдали упаковку и он услышал, наклоняясь к рюкзаку, резкое: — Куда смотрят твои родители? Это относилось уже не только к его нездоровому питанию. А в целом — к его виду. К причине, по которой он здесь. — Уже никуда… Леон и сам не знал, почему не промолчал. За эти несколько лет он приучил себя не реагировать на упоминания о семье. Он не хотел жалости от окружающих. Она была дешевой и раздражала.        Он выпрямился и откинул волосы с лица. Надо было как-то поставить точки на И. — Я вам, наверное, помешал обедать. Я могу зайти позже. Майор словно не слышал его слов. Леон отругал себя за длинный язык. Он видел в прищуренных глаза что-то новое. Не жалость. Интерес? Он не понял. — Сядь.        Через минуту Леон сидел перед тарелкой с дымящейся картошкой и здоровенным куском мяса. Он чувствовал, что у него горят щеки. Открыл было рот отказаться, но увидел в глазах напротив предупреждение. А еще ему казалось, что если он не съест сейчас хоть что-то, то упадет в голодный обморок. И это будет большим позором. Он ухватился за вилку, бросил быстрый взгляд по столу и нашел столовый нож. Он до сих пор ел так, как учила его мать. Мясные блюда — обязательно по этикету, с ножом и вилкой, отрезая маленькие кусочки один за одним. Никаких локтей на столе. Никакой спешки. Только прямая спина. В его ситуации это было забавным, но он не мог избавиться от привычек, вбитых в голову с детства. Было неимоверно вкусно. Если бы Леон был один, он бы сожрал это мясо, чавкая и хрюкая, но напротив сидел майор Краузер и сканировал его пронзительным взглядом, поэтому… — Очень интересно, — задумчиво протянул хриплый голос. Леон кинул осторожный взгляд из-под челки на каменное лицо напротив. — Ты выглядишь, как обсос. Как грязная уличная шавка, — майор кинул взгляд на бумаги из полиции, — с мелко-криминальными наклонностями. Леон стиснул нож в руке. Ему казалось, что он уже привык к оскорблениям, но слова именно этого человека почему-то задели его. — Но умеешь связно разговаривать и пользуешься приборами как английская королева. Он молчал, застыв над тарелкой. — Ты собирался драться с этими? — едва заметное движение в сторону улицы. В хриплом голосе звучало ленивое любопытство. — Да, — Леон снова увидел нахмуренные брови, — сэр. Майор снова прошелся взглядом по его разбитым костяшкам и наконец прищуренные серые глаза остановились на его лице. Леон с тоской понял, что Джек Краузер прекрасно видит — темнеющие круги под его глазами не от недосыпа. Еще неделю назад Леон был похож на панду. Сейчас синяки почти прошли и для большинства он выглядел просто невыспавшимся. Собственно, его и осудили за эту драку. В том числе. — Тебе нравится получать по лицу, мальчик? «Мальчик» его тоже задело. В бумагах из полиции было его имя. Леон выдохнул, стараясь сдерживаться. Аккуратно положил приборы, снова по привычке, как учила мать, вилку и нож параллельно друг друг на середину тарелки. Глаза напротив на долю секунды метнулись вниз. Какого черта этот человек изучает его так? — Не мне одному здесь нравится получать по лицу, — он показательно уставился на шрам через все лицо напротив, — сэр. В слово «сэр» он вложил максимум сарказма. И пожалел о своих словах. Это было грубо. Раньше Леон не позволил бы говорить так и язвить по поводу внешности. И этот человек его накормил… Он прикрыл глаза на мгновение. А когда открыл, увидел ироничную усмешку. — А ты неплох. Майор помолчал минуту. Усмешка исчезла и Леона окатило арктическим холодом и тяжелой волной агрессии. — Еще раз попробуешь меня укусить, мальчик, будешь лежать на больничной койке и ссаться кровью месяц. Это понятно? Леона снова накрыло нелепое желание оказаться в больнице. Майор мог бы серьезно его отделать. Даже без страховки он мог бы получить на пару недель спокойствия. Просто полежать под капельницей и ни о чем не думать. Ему было бы больно. На особый уход он не рассчитывал, но пару-тройку раз в день к нему бы подошла медсестра, принесла бы жидкий больничный суп на подносе и пусть дежурно-профессионально поинтересовалась бы, как он. Как себя чувствует? Не нужно ли ему чего-нибудь? Это было бы… хорошо? Он не испугался. Лишь взглянул прямо в эти стальные глаза с суровым блеском и просто ответил: — Понял. И в ту же минуту почувствовал, что майор словно считал его обреченность и усталость. То, что он скрывал от окружающих. То, что ему бывает очень больно и одиноко. И наверное, он недостаточно взрослый, чтобы выживать в одиночку, хоть он и старается. Но не вытягивает. — Что у тебя с руками? — следующий вопрос был вполне логичен. Майор смотрел на его порезы. Это тоже было личным делом Леона. И Джек Краузер явно знал, что эти порезы он нанес себе сам. Просто иногда нужно придти в себя. Это помогает. Он не стал юлить или скрывать что-то. Просто пожал плечами. — Бывает. — Бывает… — протянул майор и поднялся с места. — Сегодня ты мне не нужен. Завтра — тоже. Мне, — снова пронзительный взгляд, — надо подумать. Приходи послезавтра. Леон понял, что аудиенция окончена. Тем лучше. У него была куча дел.        Леон сидел на кладбище уже час. Завтра была очередная годовщина смерти родителей. Но завтра Леон должен был идти отбывать повинность к майору Краузеру. И он решил прийти сегодня, а вечером расслабиться, как он обычно и делал в эти дни. Надо будет поставить будильник на час дня, а к обеду быть у Краузера. Обычно расслабление в честь этой даты занимало у него трое суток. Но в этот раз придется сократить. Леон не понимал, зачем он ходит сюда. Он просто сидел и смотрел на маленький квадрат из серого камня с лаконичными буквами и цифрами. Он не разговаривал с родителями. Не плакал. Не носил цветов. Просто тупо сидел пару-тройку часов и уходил. Эти посещения не приносили ему ни грусти, ни приятных воспоминаний. Леон иногда думал, что делает это, потому что так принято.        До него донеслась какая-то мелодия. А, «Звездно-полосатое знамя». Сегодня День Ветеранов. Наверное, майор его поэтому и отослал. Наверняка, встречается со своими в баре, вспоминает подвиги и произносит пафосные речи. Леон повернул голову в сторону участка кладбища для военных и действительно увидел там много людей. И ему даже показалось, что он разглядел и огромную фигуру Краузера. Леон почувствовал себя неуютно — он слишком часто думает об этом человеке. Он поднялся на ноги — ему захотелось вернуться домой быстрее, закрыться на все замки и приступить к процессу расслабления быстрее. Эту дату надо было как-то пережить — как свой день рождения, родительский, рождество и еще несколько праздников. С некоторых пор в эти дни ему было плохо. И Леон знал, как с этим справиться. Чтобы отпустило.        Если бы Леон оглянулся, он бы понял, что не ошибся. И от небольшой группы людей действительно отделилась высокая мощная фигура и быстрым скользящим шагом направилась туда, где он только что сидел. Посмотреть. Но Леон никогда не оглядывался назад.        Из обморочного состояния его вырвал сигнал будильника. Леон не помнил, зачем его поставил. Он нащупал рядом с матрасом пузырек с таблетками, выудил пару, закинул в рот. Разжевал, морщась от горького вкуса. Нащупал бутылку с виски и запил из горлышка. Еще сутки и он будет в порядке. Он снова вырубился в тяжелом мареве. Главное, не открывать глаза — иначе ему снова будет казаться, что он в своем старом доме, на кухне гремит посудой мать, отец разговаривает по телефону, а потом… его накрыло темнотой. Он не знал, сколько прошло времени, как вдруг в его смутные тревожные сны ворвался какой-то звук. Он лежал, слушая этот звук, пока он не превратился в оглушающий грохот, бьющий ему прямо в измученный ночным марафоном мозг. Он попробовал встать — раз, другой, третий. Наконец у него получилось и он пополз к двери.