Плохой мальчик

Он уставился в глазок и мало что увидел. Во-первых, он был еще пьян. Во-вторых, он был не просто пьян. У отца в заначке была не только наличка, но и несколько пакетов с интересным содержимым. И в эти дни Леон позволял себе многое. В глазах все плыло и двоилось. Леон зажмурился на мгновение и снова посмотрел в глазок. Увидел нечто, заслонявшее обшарпанный коридор обезьянника, где он снимал комнатушку. Нечто в коридоре показалось ему знакомым. По крайней мере, это было не полицией. Он открыл дверь.        Они стояли в проеме двери минуты три. Леон рассматривал своего гостя, а Джек Краузер рассматривал его. На малоэмоциональном чеканном лице было написано отвращение. Леон опустил голову, кинул взгляд на свою заляпанную пятнами от алкоголя майку, подтянул сползшие слишком низко на бедра трусы-шорты с растянутой резинкой и снова поднял голову. — Да. Согласен, — он старался говорить четко. — Я сам себе противен. Отвратительное зрелище. Услышал хриплое хмыканье. Он склонил голову и уставился на широкую грудь, пытаясь понять, что здесь делает этот человек. Медленно оторвал руку от косяка двери, следя за тем, чтобы не упасть без опоры, и посмотрел на часы, стараясь сфокусировать взгляд на цифрах и стрелках. Это заняло некоторое время, но Леон справился. Потом поднял взгляд на майора. Обратно на часы. Думать было тяжело. Майор стоял и терпеливо наблюдал за его потугами. Наконец Леон закончил думать. — Вы меня уже сдали куратору, майор… К.зр… рк… — Леон вздохнул. Тяжело. — Кз…р… На лице напротив появился слабый отсвет иронии. — Прошу прощения, — Леон стал вдруг очень вежлив. — Дайте мне минуту. Ему показалось, что человек напротив сдерживает улыбку. Наверное, иллюзия. Вряд ли он умел улыбаться, тем более — ему. — Кра-у-зер, — наконец-то удалось. — Нет, — четко и ясно. — Не сдал. Леон удивился. — Прошу вас, — его снова накрыло вежливостью. Он осторожно развернулся — голова кружилась, мелкими аккуратными шагами прошел в комнату, чуть отставив руки в стороны для баланса, дошел до матраса, подтянул проклятые сползающие до середины задницы трусы и с облегчением рухнул вниз. Услышал щелчок замка. Майор стоял посередине комнаты и спокойно осматривался. На его лице снова четко проступило отвращение. Посмотрел на натюрморт перед матрасом. За такой натюрморт можно было бы получить серьезный срок.        Леон решил быть радушным хозяином. Он с трудом уселся по-турецки, поднял взгляд на нависший над ним небоскреб и открыл рот. К нему внезапно вернулась четкость речи, но Леон по опыту знал, что это ненадолго. — Я бы предложил вам чай или кофе, майор Кра-у-зер… — снова небольшая заминка. Леона почему-то клинило на этой фамилии. — Но у тебя их нет, — гость проявил к нему сострадание. Леон был очень благодарен. — Да. Спасибо. Поэтому я могу вам предложить виски. Виски был неплохим. Леон с месяц назад блеснул ловкостью рук и подрезал бутылку в супермаркете. Его выручала внешность — хоть его и потрепало жизнью, миловидное лицо, по словам его знакомых, помогало ему в таких вопросах. На него редко думали плохо. Продавцы не следили за ним, когда он бродил по магазину. — Или, — Леон посмотрел на набор запрещенки перед своим носом, — могу предложить вам… Он завис на мгновение, выбирая. — Покурить, — он поднял глаза наверх, рассматривая широкую накачанную грудь. — Вы, предполагаю, приверженец здорового образа жизни… Его взгляд против воли скользил по рельефным плечам с буграми мускулов, мощным предплечьям… это было красиво… — Поэтому — только натуральное, выращенное на чистой родниковой воде, — Леон фыркнул. — Без ГМО. Снова услышал хриплое хмыканье. А потом майор внезапно уселся рядом с ним на матрас. Он почувствовал голым плечом едва заметное касание шершавой ткани куртки-милитари. — Давай. Если без ГМО, — низкий голос звучал совершенно серьезно.        Леон искренне обрадовался, что роль гостеприимного хозяина ему удалась. Моментально скрутил косяк — опыт у него был большой. В поле зрения он видел чужие руки. По сравнению с его тощими пальцами и костлявыми кистями, эти руки выглядели очень солидно.        Он видел, что серые глаза внимательно наблюдают за его действиями, и был уверен, что майор отметил его ловкость и сделал соответствующие выводы о его привычках. На самом деле все было не так плохо. Леон не частил. По крайней мере ему так казалось. Он нашел зажигалку и протянул результат майору. — Прошу вас. Майор не шевельнулся. — Ты — первый. Леон не стал спорить. Глубоко затянулся и задержал дым в легких, протягивая косяк гостю. На старые дрожжи его моментально повело и он смущенно улыбнулся, сощурив глаза. Хорошо. Майор взял косяк и затянулся. Леон уставился на поднявшуюся перед носом массивную грудь с четко видневшимися сквозь футболку мускулами. Там, наверное, объем легких… От созерцания его отвлекло покашливание. Он вдруг почувствовал себя хозяином положения. Очень опытным и знающим. — Секунду. Он забрал косяк обратно, на мгновение встретившись с теплыми пальцами. Кожа была грубая и шершавая. Леон осторожно сунул косяк горящим концом в рот и сделал жест майору приблизиться. Тот не шевельнулся. Наверное, не понял. Леон достал косяк и выдал объяснения тоном профессора из Гарварда. Он нес свет знаний темным массам. — Я выдохну, а вам нужно просто втянуть дым. С такой техникой дым попадет в легкие уже охлажденным и не будет раздражать бронхи, — Леон даже поднял палец вверх, подчеркивая важность своих слов. Серые глаза напротив прищурились и у него снова возникло ощущение, что Краузер хочет улыбнуться. И судя по всему, он это делал нечасто. Леон убрал растрепавшиеся волосы за ухо, взглянул на соседа. — Начнем, сэр? — прозвучало это почему-то слишком нежно и призывно. От травы его всегда волокло, как кота от мяты. Его подруга Ада говорила «Ты очень сексуальный под этим, Леон». Ну как — подруга. Он ее видел раз в три-четыре месяца. У нее были свои дела. «У тебя такой кроткий мягкий взгляд, Леон. Не как обычно. И такой голос… У меня дрожат колени», — улыбалась Ада. Леон краснел и совершенно не наблюдал в себе «манящих голубых глаз» и тому подобного. Ему обычно говорили, что у него мрачный взгляд «маленького звереныша». Или чего похлеще. А Ада… поцеловала его один раз, когда они сидели на крыше дома, и дули шмаль. Ее губы были теплыми и нежными, а рука на его бедре ласковой и легкой. Просто дурачилась, наверное.        В глазах майора мелькнуло что-то неуловимое и трудночитаемое. Он окинул Леона еще одним проникающим под кожу взглядом. Видимо, гость был впечатлен познаниями Леона в травокурении, не иначе. Короткий кивок. Леон затянулся сам, снова сунул косяк тлеющим концом в рот и склонился к чеканному лицу напротив. Леон видел каждую морщинку, причудливый неровный шрам, жесткие губы, рассмотрел седину в густых зачесанных назад волосах, светлых, как у него, только другого оттенка… А потом серые холодные глаза, еще ближе. И ничего больше. Только этот пронзительный пристальный взгляд. Леон со знакомыми часто курил так. Но именно сейчас это получилось очень интимно. Словно они собирались поцеловаться… Леон выдохнул, а его гость, наоборот, глубоко вдохнул… они почти касались друг друга плечами и грудью. Леон замер, не мигая, погрузившись в этот неподвижный взгляд…        Остаток дня Леон запомнил отдельными фрагментами. Он все также сидел по-турецки на матрасе. Вроде бы пил виски. Вроде бы еще покурил. Вроде бы, после отказа присоединиться, в одного раскатал пару дорог. Вроде бы, они разговаривали.        — Ты часто так отдыхаешь? — доносилось до него откуда-то из тумана. Майор ходил по комнатушке и рассматривал его нехитрые пожитки. — Нет, — скорее всего, Леон уже лежал, так как перед глазами был потолок — и он, твою мать, на него опускался. Или кружился. Леон закрыл глаза. Он знал эти симптомы. Надо переждать. — У меня бывают такие дни… Он запнулся. Даже в таком состоянии он запрещал себе говорить о… том, почему эти дни — такие. Но ему казалось, что майор знает или догадывается… — Ты не можешь с собой справиться в такие дни? — допрос продолжался. Леон считал, что пользоваться его состоянием и лезть в душу довольно пошло. С учетом того, что он видит этого человека второй раз в жизни. Но он вспомнил эти глаза и взгляд…        Он поднялся и протянул руку, нащупывая рядом с матрасом… да что угодно. Ему было все равно. Нашел какой-то пузырек с таблетками. Майор маячил перед ним большой темной тенью. — Я справляюсь, — ответственно заявил Леон и сожрал колесо. — Употребляешь всякое дерьмо и режешь руки? — спокойно поинтересовалась тень. Леон вяло возмутился. Его задело это предположение. Нонсенс. — Просто я… плохой, — он вдруг вспомнил обидное «мальчик» от Краузера. — Я — плохой мальчик, — надменно заявил он. Майор встал над ним, сложив руки на груди. Леон почему-то снова уставился на вздувшиеся бицепсы под футболкой и сильные предплечья. Куртка-милитари куда-то делась. — Да, — сказал он уже сам себе. — Просто плохой мальчик с дурными наклонностями. Его понесло и он стал сыпать цитатами и определениями, что слышал в свой адрес от полиции и работников соцслужб.        — Белый мусор. Из плохой семьи. Из алко-химического тумана донеслось подбадривающее: — Продолжай. Очень интересно. Леон воодушевился. — Просто кусок говна. На генетическом уровне. Это — врожденное. — Так-так. — Такие, как я, рождены портить жизнь порядочным людям. — Дальше. — Мое место — в помойке. — Неужели? Краузер огляделся в комнатушке с намеком, что Леон вроде как уже там. Леон с ним был не согласен и обиделся за этот гадливый взгляд. — Это еще ничего. Здесь нет тараканов и клопов, это раз. — Потрясающая новость, — согласился с ним майор. — С потолка не льет и почти всегда есть горячая вода, — Леон поднял глаза к потолку, проверяя, не наврал ли он. — Это два. — Действительно, неплохо, — казалось, он убедил гостя в том, что живет в комфорте. — До помойки еще дергдарр…дд… — Леону снова изменила четкость речи. Он взял себя в руки и после пары попыток победил: — Деградировать еще пару лет. Падать на дно жизни.        Краузер вроде бы прохаживался вокруг него и одобрительно хмыкал. Беседа с ним была приятной. Да и гостей у него не бывало. Разнообразие.        — Когда сдохну, искать меня никто не будет, — продолжал делиться информацией Леон. — У тебя совсем никого нет? — ему показалось, что в хриплом голосе прозвучала странноватая заинтересованность, но Леон откинул эту мысль как несущественную. Просто вежливость, наверное. — Никого, — подтвердил он. — Так что если сегодня загнусь, найдут через пару недель по запаху. Когда у соседей снизу с потолка жижа закапает, — Леон фыркнул, сдерживая смех. Ему казалось, что у него отличное чувство юмора. — Манящие перспективы, — согласился с ним гость. — Я и один неплохо живу. Справляюсь с вызовами от жизни. Собеседник тактично не стал спорить.        Леон закурил сигарету, выдул дым колечками в потолок и продолжил. — У меня нет будущего, — подвел промежуточный итог своего существования. — Ах вот как, — в хриплом голосе звучало одобрение. Внезапно это одобрение стало очень важным. — Я закончу жизнь в тюрьме. Еще до того, как мне исполнится тридцать, — гордо провозгласил Леон. — «Таких как я, там любят. В прямом смысле» — это из свежего, — пояснил Леон в ответ на пристальный взгляд. — Так говорят знающие люди. Из тумана звучало заинтересованное подробностями его смерти «ах вот как». — Или на заправке, в обоссанном толчке… Леон в красках расписал свою кончину на заплеванном полу туалета от передоза дешевой химией, не забыв про грязные хуи в своей заднице и во рту. Ему это пророчили довольно часто.        — Неблагодарная шваль, — у него был большой запас эпитетов и определений, копившийся за несколько лет. — Веду себя нагло и вызывающе. «Ни-ка-ко-го вос-пи-та-ни-я», — Леон закатил глаза, сделал голос повыше и по-женственнее, манерно махнул рукой, копируя строгую даму — социального работника. Из угла комнаты долетел невнятный звук, словно гость сдерживал смех.        Леон почувствовал острую потребность поделиться переживаниями подросткового возраста — когда его пыталось воспитывать государство. Он поднялся и прошел по комнате, изображая престарелую кокетку — качая бедрами и делая губы бантиком. Даже поправил на носу воображаемые очки. — «Кеннеди, тебе всего пятнадцать лет, а ты уже безнадежен». Это из старенького. Леон махнул еще дорогу пожирнее, подтверждая свою безнадежность делом, и потер нос. — Как видите, так оно и есть. Откуда-то сбоку послышалось утвердительное хмыканье. — Нельзя разочаровывать людей, верно?        Снова вошел в роль мадам Большая задница. — «Меня просто бросает в дрожь, Кеннеди, когда я думаю, что мои дети ходят по одной улице с тобой», — Леон сморщил нос, изображая отвращение, увиденное на лице, патетично заломал руки, словно в молитве, а спину выгнул, пытаясь состряпать из своей впалой груди хоть какой-то намек на женский бюст. — Фу-какая-гадость! — фигура в углу удивленно шевельнулась и Леон разъяснил: — Это я лично от себя. Тихий хриплый смешок. — Очень мило, мальчик. Леон вдруг подумал, что у гостя приятный голос. Остановился, вышел из образа и нашел глазами огромную фигуру, стоявшую у окна. — Не знаю, правда, кто на нее залез и сделал детей. Отчаянный был человек. Ему показалось, что огромные плечи затряслись от смеха.        — «Мы для него все, а он нам…» — Леон не договорил, остановился посреди комнаты, поднял руки и показал два средних пальца всему миру вокруг. — Какая прелесть, — очень тихо. — Он очарователен. Леон решил, что эти слова относятся явно не к нему, и продолжил: — Таких как я, надо изолировать от общества. Леон обнаружил, что от его верчения бедрами трусы опять сползли неприлично низко, подтянул белье повыше и извинился. — Просто резко похудел. На нервной почве. Переживаю за глобальное потепление. Гость выразил осторожное сомнение и предположил, что Леон мало ест. Леон заявил, что проблем с питанием у него нет, и подробно рассказал про растущий организм и быстрый метаболизм. Снова поправил шорты. Гость попросил не обращать внимания на мелочи. — Тебе идет этот стиль, Кеннеди. Отлично выглядишь. Леон поблагодарил за комплимент и получил спокойное: — Продолжай. И продолжил. — «Мы не удивлены, Кеннеди. Ты сам виноват», — Леон запнулся. Эта тема была не особо приятна. Хотя плевать. Было и прошло. — «Конечно, мы не поощряем рукоприкладство старших по отношению к младшим», — Леон добавил в голос притворного сочувствия. — «Но в твоем случае…» Он призадумался на секунду и добавил, обращаясь к молчаливой фигуре: — Пиздить и пиздить. Гость поинтересовался результатом подобных мер воздействия, а Леон грустно сообщил, что он — неисправим и беспомощно развел руками. — «Мы сделали для тебя все. И никакой благодарности. Ты что, первый, у кого…» Леон оборвал себя. Запрет. — У кого — что? — поинтересовались из полумрака. — Ничего. Вы точно больше ничего не хотите? — Леон радушно махнул рукой в сторону своего натюрморта. — А то мне как-то неудобно. Хриплый голос его заверил, что все замечательно.        — От меня — одни проблемы, — Леон решил провлять заботу о госте и дальше. Предупредить заранее. — Просто будьте настороже. Майор его вежливо поблагодарил за предупреждение. — Мне нельзя доверять. Леон прикурил очередную сигарету и объяснился: — Подонок, видно невооруженным глазом. Надеюсь, вам это видно, сэр? Майор смотрел на него подозрительно долго и наконец сообщил, что видит, что из себя представляет Леон Кеннеди гораздо лучше, чем сам Леон и окружающие. — Хорошо, что у вас нет проблем со зрением, сэр, — Леон искренне порадовался за майора и продолжил ликбез. — Потому, что я — не на что не годен. Буду давать за пару баксов дальнобойщикам. Это и будет вершиной моей карьеры. Леон говорил еще минут пять. Майор хмыкал в нужных местах и вроде бы был с ним согласен. — Просто я тупой, понимаете? Майор говорил, что понимает. — «Все закономерно, Кеннеди. Ты — не исключение. Такое дерьмо, как ты, всегда заканчивает так», — Леон окончательно вошел в роль шефа RPD и старался скопировать интонацию максимально точно. — Это Айронс, — прозвучало холодным тоном. Краузер угадал. — О, вы знакомы с жирной усатой жабой? — Леон оживился и наконец услышал откровенный смех. Он поднял глаза и удостоверился, что чудеса случаются — Краузер действительно улыбался.        — «Весь в папашу», — это вырвалось само собой. Леон краем уха отследил, как это звучало. Словно его резали заживо. Странно, ему казалось, такие вещи его не задевали. Он моментально заметил острый взгляд на себе. И смутился, словно показал перед чужим человеком глубоко личную, израненную часть души. Разозлился на себя, услышав очередное «ах вот как», в этом замечании появился новый оттенок. Словно Краузер моментально словил его слабость и вцепился в нее зубами. Это надо было исправлять.        — Кстати, сэ-э-эр, — это тоже получилось странно мягко, словно Леон мурлыкал. Наверное, еще один косяк был лишним. Сквозь туман он опять заметил острый взгляд. — А что у вас с рукой, м? Он не понял, что произошло. Секунду назад майор Краузер стоял у стены напротив, а сейчас Леон чувствует боль — грубые пальцы вцепились ему в волосы и резко дернули вниз, заставляя поднять лицо вверх. Снова ледяной холодный взгляд. Но теперь — с едва сдерживаемой злобой. В сознании снова замаячила мечта поваляться в больнице и просто отдохнуть от всего. Леон откинул голову назад еще больше. — Как ты заметил? — очень тихо спросил Краузер, едва шевеля губами. В голосе звучала явная угроза. Леон усмехнулся. Он не отвел взгляда. — Мне было интересно, в чем же заключается ваша инвалидность, — он прикусил губу. Все-таки где-то глубоко он еще мог испытывать стыд за свое хамство. — А потом понял, что у вас проблемы с правой рукой. Его больно дернули за волосы. Майор склонился еще ближе, и Леон понял по взгляду, что больничная палата стала еще ближе. Да, он рассмотрел едва заметную скованность движений. И он просто знал, что майор Краузер живет через боль. Как и сам Леон. Их боль была разной, но — постоянной. И справлялись они с ней по-разному. Он продолжил: — Но это неплохо. А то я подумал, что вражеская пуля вам хер отстрелила, — он нагло улыбнулся. — А тут всего лишь рука… Пощечина его практически вырубила. Просто выключился свет, а в ушах зазвенело. Он почувствовал медный привкус по рту и шмыгнул носом. Провел рукой по губам и увидел немного крови. — Я предупреждал тебя, сученыш, — голос звучал очень спокойно. Словно майор уже решил, что сломать ему первым — руку или ногу. Леон довольно усмехнулся. Интересно, будет ли медсестра в палате симпатичной? Хотя без разницы. Хоть медбрат. Ему просто хотелось, чтобы у него поинтересовались, как у него дела. Не хочет ли он чего-то. Поправили подушку под головой. Немного позаботились о нем. — Вот видите. Я — плохой мальчик. Чужое хищное лицо склонилось над ним совсем близко. Леон видел четкую линию скул и чисто выбритый подбородок. Сведенные брови и холодную ярость во взгляде. Изуродованные шрамом губы поджались. Леон вдруг подумал, что майор Краузер, без этого шрама, нравился женщинам. Наверное, и сейчас нравится. От него несло силой и уверенностью в себе. Он прикрыл глаза и приготовился к еще одному удару. Но тяжелая рука вдруг убралась с его волос. Он открыл глаза — здоровая тень снова стояла у стены, сложив руки на груди. — Ты — мазохист, Кеннеди? — оказывается, майор Краузер все-таки знает его фамилию. Леон приободрился и глотнул виски. — Не знаю. Я не пробовал. А вы — садист? Услышал тихий смешок. На самом деле Леон ничего не пробовал — секс подразумевал хоть какие-то отношения. Общение ближе, чем он мог себе позволить.        Позже Леону казалось, что майор ушел и он снова остался один. А потом он обнаруживал монументальную фигуру, сидящую в углу комнаты на единственной табуретке. Майор просто молчал и смотрел на него. Леон решил заняться своими делами. Лежал на матрасе, обрубаясь через каждый полчаса. Сидел и смотрел на натюрморт. — Это — мое наследство, — возможно, смеялся сам над собой. Сегодня он переборщил. Вообще-то наследство было для других целей.        В итоге наступил момент, которого Леон так боялся. Обычно он старался вырубиться раньше. Пространство исказилось, эти серые стены дешевой комнатушки исчезли, и он снова оказался в том доме — в своем настоящем доме. Он видел мать в их уютной кухне, готовящую ему перекусить на завтра, в школу. Видел отца, всегда занятого, с телефоном у уха. Он проходил мимо него, погруженный в очередной деловой разговор, содержание которого не надо было знать, но улучал момент и ласково лохматил ему волосы. У отца на него было очень мало времени и Леон ценил каждый жест внимания к себе. А потом картинка менялась — линии искривлялись, и Леон сидел на полу и смотрел на два тела, лежащих перед ним. Час, второй, третий. Он видел кровь, растекающуюся по полу. Эта река становилась все шире, и он тонул в ней. Захлебывался. Ему нечем было дышать.        Сегодня его накрыло как никогда ярко. И он чувствовал краем сознания, что сегодня он не один смотрит на эти тела. С ним рядом был еще кто-то. Он медленно моргнул, но снова увидел тень, увидел человека. Он не мог отвести глаза от изуродованных тел перед ним, но решил предупредить своего гостя. — Осторожно. Не наступите в кровь… Тень подошла ближе. Он почувствовал аккуратное прикосновение к плечу. — Ты видишь кровь? — низкий голос прозвучал где-то в голове. — Кровь и трупы. Леон прилип глазами к полу, но чувствовал рядом движение. Вроде бы гость был чем-то обеспокоен. Леон решил утешить человека. — Это скоро исчезнет. Нужно потерпеть. Он примолк на минуту и уже видел, как картинка меняется. — Видите? Останется только рисунок. Гость был удивлен. Леон вздохнул и терпеливо объяснил. — Просто силуэты мелом на полу. Леон изогнулся, чуть поднял руки, склонил голову и попытался изобразить необходимую позу. — И все исчезнет. Не останется ничего… Ничего. У него действительно ничего не осталось. Возможно, он сказал это вслух. Он продолжал чувствовать плечом чью-то горячую руку.        Леон задел бутылку коленкой и решил, что надо бы добить вискарь и лечь спать. И это было явно лишним. В конце концов даже у его привыкшего организма были свои лимиты.        Следующее, что он помнил, это обколотая кафельная плитка в его маленьком санузле. Он видел свои колени и любовался на слив унитаза. — Тебе нужно проблеваться, — его голову ухватили за волосы и попытались склонить ниже. Он попытался вырваться. Конечно, не смог. — Сунь два пальца в рот, Леон. «Леон» прозвучало интересно. Он напрягся и вспомнил, кто у него сегодня в гостях. Если бы ему было чуть менее херово, он бы почувствовал стыд. Но он был способен лишь мычать и слабо трепыхаться, пытаясь встать с колен. Он услышал близко над ухом тяжелый вздох. Потом его голову подняли, тяжелая рука надавила на челюсть, заставив разжать зубы, и он блядь почувствовал чужие пальцы у себя во рту. Какой пиздец… Дальше думать он уже не мог. Его затошнило и следующие долгие минуты он не мог оторваться от гостеприимного унитаза. Потом он сидел на полу, шмыгая носом и размазывая ладонями сопли, потом его поили водой до тошноты, и он снова склонялся над унитазом. Финал праздника он помнил смутно — вроде бы майор его умыл, заставил почистить зубы — или даже помог, засунув щетку с зубной пастой ему в рот. Он слушал спокойное: — Сплюнь, — и сплевывал пену в раковину. Стучал зубами о край стакана с водой, и снова сплевывал. Стакан, сто процентов, держал не он. Когда Краузер нес его на руках в комнату… да, твою мать, на руках. Леон говорил, что ему нравится кафельный пол, но… Леон повис безвольной тряпкой, положил голову на чужое плечо и пообещал, шепча куда-то в теплую шею: — Просплюсь и повешусь. На ироничный вопрос «Почему же?» он ответил, уже сворачиваясь клубком на матрасе. — Предпочитаю терять человеческий облик в одиночестве… а это какой-то позор… Вырубаясь, он услышал хриплый смех. — Ты хороший мальчик, Леон. Наверное, ему это показалось.