Друзья по переписке

Называется, только успели спастись от каких-то поехавших космо-ублюдков, и вот тебе на — Шон умирает из-за запора! Я должна была раньше вызвать скорую, не ждать, пока ему станет настолько плохо. Самое страшное — это содержимое его рвоты, я даже не знала, что такое возможно. Сейчас я всё ещё была в шоке. Шон выглядел очень плохо, гораздо хуже, чем обычно. Благо я хотя бы вспомнила про капли, и его глаза были не в самом ужасном состоянии. Но в остальном… Он побледнел ещё сильнее, весь вспотел, про запах я вообще молчу. Этот идиот иногда смотрел на меня, я видела, что он чуть ли не плачет. Виновата ли я? Конечно, виновата! Вопросы врачи в основном задавали мне, хотя отвечал на них Шон, ведь гораздо лучше понимал язык. Как же больно было слышать его надломленный голос… Его всё ещё рвало, я прекрасно видела, чем именно, назовём это… кишечным содержимым. Партнер вряд ли понимал, насколько всё плохо… хотя нет, видимо, понимал. Скорее всего он не обратился за помощью не из-за страха, что его узнают, а из-за того, что ему было стыдно. А как же иначе? Ему устанавливали какие-то датчики. Когда я спросила, насколько всё серьёзно мне сказали, что всё серьёзно, и, вероятнее всего, Шона ждёт тяжелая операция. Держа руку, я чувствовала его пульс. Ему было очень страшно. — Я поступил нелогично… — Всё, хватит! Я ненавидела моменты, когда боль Шона усиливалась, он своими криками заставлял меня её почувствовать. А ведь мое состояние тоже было не самым лучшим. Дорога через лес казалась просто бесконечной. Как же медленно! И всё же мы доехали до сельской больницы. Шона стали возить по кабинетам. Всё, как ни странно, делали довольно оперативно. Внезапно мы в коридоре встретились с этой самой Николь. — Добрались-таки, — заметила она с самым триумфальным видом. — Обстоятельства сыграли не в нашу пользу, — сквозь зубы процедила я, хрустя пальцами. — Что ж, могу только пожелать удачи хирургу. Я проводила её тяжелым взглядом. А ведь если бы мы послушались её, то всё могло бы пройти иначе… Шон, кажется, даже не заметил её, он только иногда издавал звуки мучений. Вскоре все обследования были завершены. Ему нужна была срочная операция. Конечно, мы дали на неё добро. Саундвейв благо подготовил все нужные документы (скорее всего заранее). Мы успели даже побывать в реанимации — операционная занята, а состояние Шона очень тяжёлое, там он разделся, сделать это было не так сложно, ведь на нём был только халат. Дальше происходило, наверное, самое сложное для меня — больному решили поставить все зонды и катетеры прямо там. Я наблюдала за этим издали, чтобы не мешать врачам, но мне уже было видно, и тем более слышно, что процедуры это не самые приятные. Благо врачи не вели себя грубо с ним, когда вводили ему трубки в нос и член, пытаясь успокоить его. От первой его стало рвать этим кошмаром, от второй ему просто было безумно больно, но он не сопротивлялся, разве что просил быть помедленнее. Шон иногда смотрел на меня, словно умоляя всё это остановить. Я поняла, что не смогу наблюдать за работой хирургов, хотя даже не была уверена, что меня впустят. Да, Шон будет без сознания, но, наверное, я сама упаду в обморок, если увижу, как его режут. Его увезли в операционную. Мне осталось только сидеть в пункте ожидания. Он был почти пуст. Там сидела только какая-то бабулька. Её вряд ли пробирали такие же сильные эмоции, как меня, но выглядела она настолько мрачно, что это вызывало у меня оцепенение. Вид старушки совсем не помогал мне найти надежду. Но ведь Шону было плохо всего один день, не могло же за это время всё стать настолько плохо? Наверное, столь сильные переживания должны были пробудить во мне забытые воспоминания, но нет, напротив, я абсолютно забыла обо всех этих роботах и самолетах. Всё, что меня сейчас волновало — это чужая жизнь. Я могла бы предположить, что раньше просто не испытывала подобных эмоций, что у меня не было никого близкого, что вся моя жизнь была проведена в полном одиночестве, но мне было совсем не до этого. Как же долго… Сколько времени я тут? Один… Два… Три… Пятьдесят… Шестьдесят… Пятьдесят… Или это уже было? Ладно… Пятьдесят один… Я считала плитку на полу, пялилась на криво расположенную лампу, любовалась изяществом фикуса. После я открыла телефон, но почти все приложения заблокированы, а те, что работали, требовали слишком большого умственного ресурса, которого у меня не было. Я чувствовала себя безумно уставшей. Я не поспала одну ночь, не поспала вторую, целый день провела в страшнейшем стрессе. А ведь до этого я была студенткой, и нормальный отдых точно не был мне обеспечен. Но я не засыпала, просто ничего не соображала, ничего не могла делать, даже спать. Все мои мысли были сконцентрированы на одном — Шоквейв. Наконец я увидела медика, уставившись на него с немым вопросом. — Вы Скарлетт Овлишь? Я сначала испытала сильнейший спад духа, но после вспомнила о своей легенде: — Да, я. — Операция прошла успешно. Шерон Овлишь приходит в себя после наркоза, — да, мы внезапно стали супругами. Наверное, самая внезапная свадьба при самых странных обстоятельствах, но сейчас неплохо помогал тот факт, что я официально ему не сторонний человек. — Я могу увидеть его? — Да. Меня повели куда-то по обшарпанным коридорам, но я уже не замечала ни плохого освещения, ни запустения, ни удушающего медицинского запаха. Палата тоже была полупустой. И там тоже в основном пожилые пациенты. Я тихо вошла к ним. Шона я увидела почти сразу же, сначала мне показалось, что он уже пришёл в себя, ведь его глаза были открыты. Но нет, он всё ещё спал. Я поставила стул рядом с его койкой, начав наблюдать. Сердце, что до этого изнурительно быстро билось, наконец смогло успокоиться. Шон лежал под капельницей, с трубкой, торчащей из носа. Сейчас он был спокоен и расслаблен. Его распахнутые глаза не смотрели никуда. Мне хотелось взять его руку. Сейчас они обе лежали на одеяле. Я почему-то была уверена, что это тело… подходит ему. Это и есть Шоквейв, только человек, он должен выглядеть именно так. Поэтому он, несмотря на смену формы, несмотря на то, что был без сознания, всё равно оставался таким родным. Правда, мне почему-то было странно видеть его блондином. Вообще сейчас в больничной одежде он был вообще весь очень белый, если не считать карию радужку глаз, что казалась очень маленькой на выдавленном глазном яблоке. Я всеми силами пыталась вспомнить, каким он был. На самом деле мне казалось, что у него светлые волосы не просто так, словно какая-то часть головы тоже была светлой пусть и не совсем такого холодно-золотого цвета. Сейчас я задумалась о форме его черепа, особенно о том, что будет, если сравнить его с самым типичным. Лицо казалось овальным только из-за массивного второго подбородка, на самом деле оно было круглым и плоским. И всё равно было странно сидеть рядом с тем, у кого открыты глаза. Было сложно поверить в то, что он без сознания и не замечает меня. Иногда, когда а пыталась поймать направление его взгляда, я ловила только кратковременные вспышки страха, думая о том, что он труп. Но нет, я прекрасно видела то, как Шон дышит. Почему-то смотреть на него было так приятно. Неужели возможно так долго разглядывать что-то и не хотеть переключить внимание. Я бы сказала что он как произведение искусства, но я не разглядывала произведения искусства так долго. Наконец Шон начал подавать признаки жизни. Его глаза попытались сойтись в одну точку, а веки задёргались, пытаясь моргнуть. Он не замечал меня, но мне самой приходилось отходить от наркоза, так что я не была удивлена. Всё же я решила посмотреть, что с ним будет, если дотронуться до его руки, пока он находится в таком невменяемом и беспомощном состоянии. На прикосновение ладонь любимого откликнулась дрожью, его пальцы зашевелились, немного смяв одеяло. Несобранный взгляд бедолаги долго гулял по потолку. Вскоре я в его уже не таком ровном, как во время сна, дыхании услышала неразборчивые звуки, скоро они стали складываться в фразы: «многокварковая теорема абсолютного мирового доминирования модной тенденции закрытого вестибулярного автомата» Тут я поняла что он говорит на каком-то неизвестном мне языке, но когда я осознала это, то перестала его понимать. Почти, видимо, он думал то о политике, то о своих исследованиях, и в его голове это сливалось в кашу. Тут он задал вопрос, смысл которого я поняла: — Мои грудь и живот… Что с ними? Я рожаю? Я скорее всего неправильно перевела. Банально потому, что не знала язык. Возможно, он вообще говорил бессвязный набор звуков, но сейчас он смотрел прямо на меня, и от этого взгляда стало не по себе. — Мне страшно… Бояться… Старскрим трус, — я встрепенулась. — Ненадёжный, не может подчинить меня. Недалёкий, далеко до Мегатрона… Почему я это понимаю?! Да, Шон явно был не в себе и не хотел меня обидеть, но всё равно почему-то стало очень больно, словно я услышал что-то из прошлого. Словно я нахожусь не в светлой палате а каком-то тёмном месте, это меня сжигает изнутри негодование и ощущение полнейшей несправедливости, что о меня снова вытирают ноги и не хотят со мной считаться, несмотря на то, что я командующий, несмотря на то, что я главный, несмотря на то, что вся десептиконская армия, кроме Мегатрона, должна подчиняться мне, но все, даже рядовые, ни во что меня не ставят… Очнулась я от того, что Шоквейв назвал меня по имени, так, как звучало моё имя на самом деле на кибертронском: — Старскрим… — Это я… — я сразу же забыла о флэшбеке, вернувшись в реальность. Шон, видимо, хотел сказать что-то связное, но терял мысль. — Расслабься, — я крепче взялась за его руку. Он снова начал говорить бред, значение которого я теперь совсем не понимала. Но иногда он пытался что-то сказать конкретно мне. Однако я больше не могла увидеть в этом смысла. И всё же он перешёл на русский: — Мне пришлось только что вспомнить всю свою жизнь… Я в третьей фазе создал альтернативный способ поглощения энергии и переработки его в энергон. Энергии Искр… Так появилось довольно эффективное живое оружие — искроеды, — ну вроде что-то осмысленное. Хотя и непонятно зачем сказанное. — Мой несчастный безумный ученый… — я погладила его голову, он посмотрел на меня так, словно не понял, зачем я это сделала. — Да, я сейчас не в своем уме… Мыслительные процессы происходят очень долго и вяло, я часто теряю суть, и не могу её вспомнить. Кажется, словно я сплю. Мой интеллект… Я поняла что он говорит не только про то, что он чувствует сейчас. — Мне кажется, что я чувствую себя сильно уставшим. И что я никак не могу взбодриться, заставить свой процессор работать. — По-моему, ты всё ещё до безобразия умён. Даже для трансформеров. Особенно если у тебя есть калькулятор. — Я осознаю всё, осознаю то, что мой интеллект снизился. Я стараюсь не переживать по этому поводу, просто относиться к этому так, что это просто уменьшение эффективности. Я ведь могу делать всё то же, что мог и раньше. Я всё ещё могу быть учёным. Твои потери гораздо серьёзнее. Но всё равно… Какая-то часть моего сознания осталась в моём настоящем теле. — Со мной… Всё в порядке. Я по крайней мере не понимаю, каково это — быть собой, тебе тяжелее ведь, есть с чем сравнить. Как ты себя чувствуешь?