Белый бриллиант зимнего неба

Тяжелые деревянные ворота открываются с протяжным скрипом. Чонгука встречают несколько караульных, слегка кланяясь омеге. За этот месяц он отвык от подобного отношения к себе, что теперь вызывает только отвращение и неприятие. Чонгук кривится и спрашивает, где сейчас находится его муж. Борам на охоте, что не может не радовать. У Чонгука будет время побыть наедине с самим собой, попытаться собрать себя по кусочкам, чтобы выдержать такое «долгожданное» воссоединение с собственным мужем. Чонгук идет вдоль поселения, и все ему кажется чужим, не таким, какое оно должно быть. Люди лишь кивают и сразу отворачиваются от него, деревянные дома у каждого дома отделены забором, а на тропинках грязь, вместо чистейшего белого снега. Чонгук открывает двери собственного дома и заходит внутрь. Прижимается спиной к двери и сползает по ней на пол. У него нет слез, только чувство пустоты глубоко внутри. Он не чувствует, что вернулся к себе домой. Вокруг витает отвратительный аромат феромона альфы, смешанный с омежьим, запах алкоголя и секса. Становится омерзительно, тошнота подступает к горлу. Чонгук бежит в уборную, высвобождая содержимое и без того пустого желудка. Хочется лечь и разреветься, но Чонгук встает, настежь открывает окно, проходит по дому, выкидывает оставшиеся полупустые бутылки и старается дышать ртом. Через какое-то время дома становится холодно из-за открытого окна, но это явно лучше, ведь больше в воздухе не витают посторонние запахи. Омега подходит к небольшой печи, заваривает себе теплый травяной чай и садится за стол. Ждет возвращения мужа. Вспоминает, что на нижней полке как-то давно припрятал банку вкуснейшего цветочного меда. Противится сам себе, но надолго его не хватает. Садится на корточки и ищет такую драгоценную янтарную сладость. — Ну, надо же, кто соизволил вернуться! — голос низкий, скрипучий, — Я уж думал, что все, вдовцом стал, — Борам опирается на дверной откос, скрестив руки на груди. — А ты бы и рад, я погляжу, — наконец находит банку и довольный выныривает из-под полки, — Ты совсем совесть потерял? Водил шлюх домой? — А что мне делать, если тебя не было аж двадцать семь дней? — нагло смотрит на округлившего глаза омегу, — Или ты что думал? Что я не считаю дни, насколько ушел мой муж? — встает и подходит к Чонгуку, — Еще бы чуть-чуть, и я бы отправился за своим на Север. — Я тебе не вещь, чтобы называть меня «своё», — толкает альфу в грудь и садится за стол. — Кстати, а где твой дорогой братец? Мне сказали, что ты вернулся один, — скалится на омегу. — Не твое собачье дело, — облизывает ложку с медом и скалится в ответ. Оказывается, как быстро можно отвыкнуть от подобной манеры общения, также быстро она и возвращается. Но так проще: за колючими шипами никто не увидит тебя настоящего. — Вот она, вернулась сука. — Скучал? Я вот по тебе ни капельки. — Очень скучал, — подходит и наклоняется прям над омегой, — А что насчёт проклятия? Вправили тебе мозги? — О да, — зло выплевывает прямо в лицо, — сказали, что если мой блядский муж и дальше продолжит засовывать свой стручок в каждую дырку, то смерти продолжатся. — Ты говори, да не заговаривайся, — рычит в лицо. — А то что, Борам, поднимешь на меня руку? А давай! Чтобы вся стая увидела тебя в еще более привлекательном свете! — Ты — мелкая дрянь, Чонгук! Как же было спокойно дома, пока ты шлялся где-то! — Так отпусти меня. Я с удовольствием уйду. — Нет. То, что принадлежит мне, навсегда у меня и останется. А ты мой, Чонгук! — бьёт ладонью по столу. — Мразь! — омега встает и выходит из кухни. — Куда ты собрался? — В свой родной дом. Не могу больше рядом с тобой находиться. — Если не вернёшься к вечеру, пеняй на себя, — рычит вслед. Чонгук громко хлопает входной дверью. Единственное место, где ему может быть хорошо в эту секунду, так это в его отчем доме. До момента их ухода, в нем жил Юнги. Чонгук надеется, что родной хвойный запах ещё не до конца выветрился из стен. Дом стоит чуть поодаль от главной площади, а позади него лишь большое поле. Папе Чонгука всегда нравилось выходить рано утром и смотреть на рассветное солнце, что мягко и тепло освещает стаю, сообщая о наступлении нового дня. Сейчас же небо затянуто тучами, а прекрасных цветов вокруг нет вот уже несколько лет. Чонгук открывает тяжелую скрипучую дверь и заходит внутрь. Сердце хоть немного, но успокаивается. Здесь все так, как и должно быть: большая печь в углу кухни, в комнате мягкая кровать, а в воздухе едва уловимые хвойные нотки. Становится спокойнее. Он проходит в комнату, ложится на кровать, закутывается с головой в пуховое одеяло и ненадолго засыпает, вымотанный несколькими днями пути и общением с Борамом. Будит Чонгука навязчивый стук в дверь. Омега кривится, встает с кровати и идет отрывать дверь. — Хынсу? — Чонгук спросонья трёт глаза и не поймёт, что потребовалось от него младшему брату Борама, — Что ты хотел? — Можно войти? — альфа серьезно смотрит на Чонгука. — Нет, нельзя. Подожди несколько минут, я сам к тебе выйду, — не дожидаясь ответа, закрывает дверь перед лицом альфы. Быстро умывается ледяной водой, наспех заплетает хвост, чтобы волосы не были похожи на гнездо из соломы, накидывает шубу на плечи и выходит из дома. Альфа сидит на деревянной скамье возле дома и плотоядно смотрит на омегу. Чонгуку становится не по себе от такого взгляда, но он делает вид, будто ничего не происходит. С гордо поднятой головой садится на максимально возможном расстоянии от альфы и с вызовом спрашивает: — Ну и в чем была необходимость говорить со мной без присутствия моего мужа? Ты же знаешь, Бораму такое не понравится. — Нам всем, может, тоже не нравится поведение Борама. О нем я и хотел поговорить. — Ну говори, если хотел, — Чонгук скрещивает руки на груди. — Я хочу занять его место, — смотрит омеге прямо в глаза. — Ты не считаешь, что говорить подобное его мужу крайне неразумно? — Да брось, — усмехается альфа, — все же прекрасно видят, какие у вас отношения. Вы ненавидите друг друга. — Ближе к делу, Хынсу. Зачем ты мне все это говоришь? — К тому, что люди уже настроены против Борама, а мне нужен лишь малейший повод, чтобы свергнуть его, — пододвигается ближе к Чонгуку, — А когда это произойдёт, я предлагаю тебе место второго мужа, — кладет руку на колено омеге. — Второй муж — это любовник, верно? — ухмыляется Чонгук, глазами следя за рукой альфы. Мерзко. — Ну зачем же так грубо. Я ведь совсем другой, не такой, как мой брат. Я покажу тебе, что значит стонать от удовольствия, — ладонь по колену поднимается выше, — Я ведь умею ценить такую красоту и вижу твою страстную натуру. — Меня сейчас стошнит, Хынсу, — про себя Чонгук подмечает, что это не только фигура речи. Но продолжает, смотря в глаза альфе с таким презрением, на какое только способен: — Вы оба мне омерзительны. Я ни за что не лягу с тобой в постель, можешь даже не рассчитывать на это. — Ну, как знаешь, дело твоё, — недовольно кривится, но все‐таки убирает руку с бедра омеги, — Тогда потом не обижайся, что тебя выкинут из поселения, как ненужную, использованную шавку. — Ты такая же мразь, как и он! — Нет, Чонгук-и, — специально протягивает гласные, — Меня, в отличие от старшего Брата, остальные волки уважают и готовы поддержать. С таким образом жизни, какой ведёт Борам, ему недолго осталось быть вожаком, — замолкает на несколько секунд и после продолжает: — Знаешь, меня всегда задевало, почему это, если он старше на год, то всё самое лучшее достаётся ему? Титул вожака, самый большой дом в поселении, и самый красивый муж? — Почему омеги для вас словно какой-то трофей? Разве так альфа должен относиться к своему мужу? — поднимает голову вверх и грустно смотрит в небо. — А я разве говорю что-то плохое? Или, может, я обижаю своего мужа? Нет, он и ни в чем не нуждается, я добр с ним. А то, что нам, альфам, нужны еще другие омеги, так это просто наша природа. — Очень удобная отмазка, знаешь. В моем представлении все совершенно иначе: альфа и омега создают крепкий союз и в любви растят долгожданных волчат. — Советую выйти из своих розовых фантазий, Чонгук, — насмешливо смотрит на омегу. — Да, в этом ты прав, — тяжело вздыхает, — На этом наш разговор, надеюсь, окончен? — Да, на этом всё, — альфа смотрит на омегу и, как ни в чем не бывало, разворачивается и уходит прочь. Чонгук остается один. Он руками обнимает себя, пытаясь согреться, но ничего не получается. Только холод, уныние и тоска внутри. Хочется выть от безысходности, несправедливости, но нет ни голоса, ни сил. Он вспоминает эти теплые, нежные прикосновения Тэхёна, этот заботливый взгляд, мягкие, чувственные губы. Чонгук запутался: было ли это на самом деле неправильно? Или все то, что с ним сейчас происходит — и есть ошибка? Он дотрагивается до груди, где висит ярко-красный камень. Что вообще значит «любовь»? Любовь бывает разная. Любовь братская — Чонгук всем своим сердцем любит Юнги и желает счастья ему. Он рад, что брат нашел человека, с которым можно строить будущее. И у него все будет хорошо, будет крепкая дружная семья, Чонгук уверен в этом. Как бы тяжело ему не было, но сердце спокойно, ведь понимает, что так правильно. В этом сомнений нет. Да, грустно расставаться, но если это — плата за счастье Юнги, то он готов заплатить и гораздо больше. Любовь к собственному ребенку. Абсолютно безусловная и всепоглощающая. Чонгук дотрагивается до живота и нежно улыбается. Его волчонок — единственный светлый лучик в этих затяжных пасмурных днях. Чонгук обязательно сделает для него все, и он будет самым счастливым и любимым ребенком. Они вместе будут играть, ловить бабочек на поляне, Чонгук научит его готовить и охотиться. Это еще такая маленькая, но, в то же время, уже такая огромная любовь. Любовь к своему партнеру. Страшно от того, что первым на ум приходит именно Тэхён. Хотя, это неудивительно, ведь именно с ним Чонгук впервые испытал все эти эмоции, чувства. И сейчас как никогда хочется оказаться в этих теплых и нежных руках. Будь они обычной парой: альфой и омегой, все было бы в разы проще. Но природа распорядилась иначе. Чонгук поднимает глаза к небу и позволяет одинокой слезе скатиться по щеке. Он чувствует себя слабым, беззащитным. Чонгук понимает, что все то, что он показывает на людях — не является правдой. Он не хочет быть омегой вожака, это говорит его эго. Он не хочет жить с альфой, это навязали люди и общество. Он не сильный и дерзкий, это всего лишь защитный образ, чтобы никто не задел ранимую душу. За эти несколько дней он так сильно устал, что, кажется, будто прошел год. И единственное, что ему сейчас необходимо — это сон и одиночество. Чонгук не хочет никого видеть, не хочет ни с кем разговаривать. Вот бы все оставили его с малышом в покое. Но нет. Вечереет. Пора возвращаться к Бораму, пока альфа сам не пришел за ним и не устроил очередной скандал. — Вернулся, наконец! — Борам кричит из комнаты, когда чувствует ягодные нотки дома, — Чонгук, я есть хочу. Чонгук только закатывает глаза и молча идет на кухню. Что ж, не самое плохое приветствие, у них бывало и хуже. Достает с верхней полки глубокую глиняную чашу, нарезает кубиками мясо с овощами и отправляет все в печь. Монотонные привычные действия помогают отвлечься от беспокойных мыслей, но ненадолго. — Пахнет недурно. Это ты там, на Севере, научился? — Борам заходит на кухню и садится за стол. — Да, — односложное и усталое в ответ. — Ну, хоть какая-то польза от всего этого была. — Если ты думаешь, что я шутил, когда говорил, что всему виной твои измены, то нет, — через плечо оборачивается на альфу, — продолжишь блядовать, смерти возобновятся. — Что это значит? — альфа хмурится и даже не пытается скрыть презрения в голосе. — Что именно в моих словах тебе не понятно? Или ты сам не заметил эту странную закономерность: все шлюхи, с которыми ты спал, умирают одной смертью. А может, поэтому ты не хотел отпускать меня никуда? Потому что боялся, что правда раскроется и люди ополчатся против тебя? — Закрой свой рот! — А, так значит, ты все-таки понимал это. Удивительно, как это, и зачем ты тогда отпустил меня? — Я искренне надеялся, что ты сдохнешь! — слова вылетают из злого рта быстее, чем Борам успевает подумать. Альфа встает и подходит к Чонгуку. — А если бы я сказал, что вместе со мной, сдох бы еще и твой ребенок? — с вызовом смотрит на альфу. — О чем ты? — Вот скажи мне, — Чонгук усмехается, возвращая альфе его же слова, — ты такой тупой, потому что тебе всего двадцать пять лет, и у меня ещё есть шанс пожить с нормальным мужем, либо же ты просто от рождения такой и тут без вариантов? — Я тебя нормальным, сука, языком спрашиваю: что значат твои слова?! — рычит в лицо омеге. — Да то и значат! Я жду ребенка от тебя! — уверенно отвечает, не разрывая зрительного контакта. — А откуда мне знать, что это отродье от меня? — переводит взгляд на живот Чонгука, — Тебя не было целый месяц, а теперь ты возвращаешься и заявляешь, что ждешь от меня ребенка. По кухне разносится звук звонкой пощечины. — Да как ты смеешь! — рычит Чонгук. Былой слабости, как и не бывало. Внутри бурлит такая злость, вперемешку с агрессией, что хочется вцепиться альфе в горло за такие слова, — Я ушел от людей, которые любили меня, уважали, чтобы дома получить подобные обвинения из уст мужа, который сует свой член в каждую дырку? — А что это за люди любили тебя, позволь-ка узнать? Может, это один из них подарил тебе эту безделушку? — сжимает кулон на шее Чонгука, — А, может, и ребенок тоже от него? — Не трогай! — выдергивает ожерелье из рук альфы, — Да я бы все отдал, чтобы этот ребенок был от него! — А ну повтори, что ты сказал! — кладет руку на шею Чонгуку и сдавливает. — Я бы все отдал за то, чтобы ребенок был от любимого мной человека, а не от тебя, — смотрит в глаза Бораму и произносит эти слова. — О, мой дорогой муж, я знаю, как можно избавить тебя от мучений, — зло скалится в ответ, — Нет ребенка, нет проблем. Альфа резко разворачивает Чонгука и грубо нагибает над кухонным столом. Придавливает собственным телом и тянется к завязкам на штанах. — Борам, сука, отпусти меня! — кричит Чонгук, пытаясь сбросить с себя тяжелую тушу. — Нет, Чонгук-и, больше я тебя никуда и никогда не отпущу, — шипит в ухо. — Отпусти, мне больно! — А сейчас будет еще больнее, поверь, — альфа приспускает собственные штаны. Чонгук в ужасе понимает, что именно хочет сделать альфа. Активнее пытается выбраться из этой железной хватки, но силы у них совершенно разные. Чонгук мечется глазами в поисках спасения. Борам придавливает Чонгука за поясницу к кухонному столу, разрывая рубашку на теле омеги. А Чонгук внезапно замирает — не реагирует и не шевелится. — Ты что там, сдох уже? — Борам, не останавливаясь, продолжает свое дело. Чонгук без сознания и не дышит, обмякшей куклой позволяя делать все, что задумается альфе. Борам в растерянности останавливается на секунду, что становится ошибкой для альфы. Альфа расслабляет хватку, как в эту секунду Чонгук открывает глаза и наотмашь бьет альфу кухонным ножом, попадая в сгиб шеи. — Сука! — на весь дом разносится грозный крик альфы. Чонгук не слушает, лишь отпихивает альфу, пока тот одной рукой пытается остановить кровь из раны на шее, и выбегает из дома. Далеко ему уйти не получается: разъяренный альфа настигает омегу сразу же за воротами их дома. Огромный серый волк сбивает Чонгука с ног и валит на землю, острыми когтями проходясь по спине, оставляя на ней багровые глубокие полосы. Чонгук сворачивается клубочком на земле, изо всех сил закрывая собственный живот. Не издает ни звука, не доставляя альфе подобной радости. Вокруг начинают собираться люди, видя происходящее возле дома вожака. Когда Борам в очередной раз хочет накинуться на омегу, лежащую перед ним, его окружают в кольцо другие волки. Чонгук приоткрывает один глаз, чтобы видеть происходящее. Волки преграждают путь вожаку, а вперед выходит Хынсу в человеческом обличии. — Достаточно, Борам! Это уже слишком: поднимать руку на собственного мужа, собственную омегу. Если ты не остановишься, то я заставлю тебя. Это не подобает поведению вожака стаи. Борам на это только больше скалится и рычит, лапами закапываясь глубже в землю, готовясь к атаке. Всем становится понятно, что Борам и не думает отступать. — Ну, так даже лучше, — мерзко улыбается Хынсу, обращается в волчье обличие и подходит к Бораму. Два огромных серых волка стоят друг напротив друга и рычат. Из пасти капает слюна, а клыки обоих обнажены. Первым на брата кидается Борам, когтями впиваясь в бочину Хынсу. Младший брат тоже не отстаёт: мощными челюстями впивается в шею вожака. Борам гортанно рычит, второй раз за день опрометчиво подставляясь под удар. Хынсу впивается намертво, не обращая внимания на боль в собственном боку. Борам пытается вырваться из хватки, но у него не получается. Вторая глубокая рана подряд даёт о себе знать. Он пытается скинуть брата с себя, но тоже не получается: если раньше разница в росте и силе была ощутима, то сейчас — нет. Борам ещё глубже впивается когтями, но Хынсу даже не показывает вида, что ему больно. «На этом всё, старший братец, твоё время закончилось. Слишком уж ты расслабился и потерял хватку. И спасибо тебе, что в глазах других людей сделал меня героем, спасшего невинного омегу от лап обезумевшего вожака». Мысленно Хынсу передаёт брату и передними лапами проходится по, и без того разодранной, шее. Борам ничего не отвечает, лишь захлебывается в собственной крови. Ищет в толпе хоть кого нибудь, кто мог бы помочь, но видит только злость, презрение и насмешку. Единственный взгляд, который отличается от всех остальных, это у его омеги. Чонгук, огромными от ужаса глазами, смотрит за происходящим. Альфа не отводит от него взгляда, понимая, что это конец. Чонгук не станет ему помогать, не после того, что он сделал сегодня. Это была ошибка, роковая для него. Борам же прекрасно знает, что Чонгук не стал бы изменять, что это его ребёнок. Но слова омеги окончательно свели с ума, лишая рассудка. Он хотел лишь напугать, приструнить, заставить пожалеть о сказанном. Возможно, если бы они оба не обладали такими взрывными характерами и хоть чуточку любили друг друга, такого бы не произошло. Но случилось так, как случилось. Борам из последних сил одними губами шепчет Чонгуку «Прости» и навсегда закрывает свои глаза. Чонгук не может отвести взгляд от своего мужа. Не в силах поверить в происходящие. В какой момент вся его жизнь стала сплошным кошмаром? — Дорогие члены стаи, с Борамом, наконец, покончено! Он был не достоин носить титул вожака: вел разгульный образ жизни и проявлял жестокость к собственному мужу. Кто знает, на что способен альфа, если смог поднять руку на беззащитного омегу? — Хынсу говорит правильные вещи, но Чонгуку противно от этого лицемерия, от людей вокруг, что активно кивают альфе. Неужели никто не видит, что младший брат едва ли лучше их предыдущего вожака? Хынсу подходит к Чонгуку и протягивает ему руку. Чонгук отказывается, поднимаясь с земли самостоятельно, едва удерживая себя на ногах из-за боли в спине. — По древним обычаям, тот, кто победил предыдущего вожака, встает на его место. Если кто против, выходите, я готов принять ещё один бой за право власти, — альфа оглядывает толпу вокруг, придерживая раненый бок рукой. Останавливает свой взгляд на Чонгуке, — Может, ты хочешь занять его место? Чонгук лишь отрицательно мотает головой. Не хочет. Это не его стая, и никогда ей не была. Все, что Чонгук делал для этих людей, не ценится и не помнится. — Хорошо. Но обычно, вместе с предыдущим вожаком, уничтожают его омегу и все потомство, чтобы не было кровной мести. Однако, я выше этого: я даю тебе свободу. Ты волен идти куда захочешь, но помни, что ты никогда больше не сможешь вернуться. Ты согласен? Чонгук закрывает глаза и усмехается, тихо произнося: — Согласен. — Тогда беги, Чонгук, беги. Если мы найдём тебя на нашей территории после заката солнца, то дозорные поступят с тобой, как обычно поступают с чужаками: разорвут на части, — мерзко улыбается вслед Чонгуку. Чонгук же не медлит, сразу разворачивается и бежит, что есть сил. Вслед ему народ выкрикивает какие-то отвратительные вещи, издевательства, но Чонгук их не слушает. Ему сейчас не до гордости. Главная его задача — это спасти себя и ребёнка, остальное не имеет значения. Он понимает, что с таким ранением на спине ни за что не дойдёт до Севера, умрёт где-нибудь в горах. Что делать? Куда бежать? На ум сразу приходит одно единственное место, где его ни за что не будут искать. — Отправить за ним погоню, господин? — один из членов совета спрашивает у нового вожака, который внимательно смотрит вслед убегающему омеге. — Нет необходимости. Он помрёт в скором времени: либо от потери крови, либо от заражения. Вокруг, на добрых несколько миль, нет ни одной стаи, что смогла бы ему помочь. Так что, пусть помрёт где-нибудь под кустом. Строптивой шавке — паршивая смерть, — тихо произносит советнику и улыбается, — Лучше вызовите мне лекаря. И накрывайте на стол! Сегодня праздник! В честь нового вожака! — последние фразы кричит на всю улицу, подбадриваемый одобрительными возгласами толпы. Бревенчатые огромные ворота со скрипом закрываются, разрывая все связи Чонгука со своей уже бывшей стаей. *** Старая омега ходит из угла в угол в своей маленькой лачуге. Сегодня должно что-то произойти: сердце так и трепыхается, в ожидании неизвестного. Солнце уже садится за горизонт, скоро день закончится. По дому разносится приглушенный, слабый стук в дверь. Омега изо всех сил торопится открыть, чувствуя уже знакомый феромон лесных ягод, смешанный с резким металлическим запахом. Она открывает дверь и на руки ловит молодое тело, спина которого полностью в крови. — Прошу, спасите…– единственное, что успевает сказать Чонгук, до того, как окончательно потеряет сознание.