Реквием по Лауду

Линкольну не хватало научных познаний Лизы. Он не знал ни законов термодинамики, ни законов Ньютона. Но он любил читать комиксы, и не раз натыкался на один очень специфический закон — закон Мёрфи. Этот закон гласил, что всё, что должно пойти не так, пойдёт не так. Альбинос никогда не понимал его до конца, но когда в торговом центре появилась Кристина, он наконец постиг красоту Вселенной, сговорившейся против одного человека. Начать стоит с того, что момент для вмешательства был самый неподходящий. Линкольн запланировал свидание с Ронни Энн, чтобы подготовить её к дальнейшим новостям. Он повёл её поесть в торговый центр, где их никто не потревожил бы, и они вместе ели гамбургеры и картошку фри, наслаждаясь расслабляющим шумом фонтана позади. Они болтали и смеялись, как обычно бывало при их совместном времяпрепровождении. Даже за многие мили от них было видно, что им обоим нравилась их общество. Линкольн был по-настоящему счастлив, ведь Ронни Энн пробудила в нём новые чувства. Потому он и поцеловал её. Глядя ей в глаза, мальчик не мог удержаться, он должен был это сделать. Но потом всё накрылось медным тазом. Линкольн был готов сказать Ронни Энн правду, чувствуя, что не может продолжать скрывать эту правду. Он должен был рассказать нинье-Сантьяго всё. И именно в тот момент, когда Линкольн почти сказал про свой роковой диагноз, Кристина его перебила. Ещё один момент, которым воспользовалась Вселенная для применения закона Мёрфи —недопонимание. Ронни Энн думала, что Линкольн предложит ей стать его девушкой, хотя самому Линкольну такое и в голову не приходило. Да, Ронни Энн ему очень нравилась… Возможно, даже не как подруга. Но Линкольну было всего одиннадцать лет, и к девушке, и к формальным отношениям он не был готов. Возможно, в этом была и вина младшего Лауда, ведь его первая реакция была не самой удачной. О чём он думал, когда говорил, что не хочет быть парнем Ронни Энн? Как он вообще мог сказать нечто подобное? Линкольн очень хотел бы быть с ней, но он не был готов. Увидев разочарование и печаль на лице Ронни Энн, мальчик попытался объясниться, но разнервничался и не сделал это вовремя. Вся эта череда мелких катастроф, казалось, была создана для одной цели: подготовить почву для того, чтобы внезапное появление Кристины вызвало полный хаос. Потому что наверняка существовало множество объяснений, почему бывшая Линкольна выкрикнула его имя и побежала к нему. Но, по закону Мёрфи, разум Ронни Энн решил выбрать для этого худшее объяснение — и явно под влиянием момента и возникшего недоразумения. — Кристина? — одновременно сказали Линкольн и Ронни, увидев стоявшую перед ними девочку. Кристина выглядела очень плохо. Нет, с эстетической точки зрения она была красавицей, но в тот момент выглядела очень опечаленной, с метавшимися между Линкольном и его подружкой заплаканными глазами. Она ясно видела Лауда издалека, но присутствие Ронни заметила только тогда, когда оказалась от неё в трёх метрах. — Ронни Энн? — спросила она дрожащим голосом. — А ты что здесь делаешь? Линкольн повернул голову налево, чтобы увидеть Ронни Энн. Сантьяго в этот момент смотрела на Кристину с таким же недопониманием, как и он. Затем она медленно повернулась к Линкольну. Он заметил, как взгляд Ронни Энн пробежал от штанов и обуви до футболки и блестящих волос. Сантьяго посмотрела на Кристину, затем снова на Линкольна. Тот почти мог слышать, как работали механизмы в её мозгу. И наконец, он увидел, как смятение в глазах Ронни Энн сменилось на тот взгляд, который он видел лишь когда оскорбил её перед друзьями в ресторане Жан Хуана. Это был взгляд разочарованный и печальный, но в первую очередь — разозлённый. — Теперь всё ясно, — сказала Ронни Энн, вставая на ноги. — Вот так, да? Поэтому ты не хочешь быть со мной? — О чём ты говоришь? — О ней! — крикнула девочка, указывая пальцем в сторону Кристины, не отрывая глаз от Линкольна. — Ронни Энн, я не понимаю, о чём… — Не держи меня за дурочку! Я тоже видела этот ролик и знаю, что она тебе наверняка нравится! Линкольн почувствовал, как его щёки покраснели. Он не ожидал увидеть здесь Кристину. Ему всё ещё было стыдно за то видео, где он целовал одну из статуй Люси с приклеенной к лицу фотографией девочки. — Н-но, Ронни Энн… — Поэтому ты меня сюда притащил? — спросила она, и по её щеке скатилась слеза. — Сказать, что у тебя есть другая? — Ронни Энн! Как я могу быть с кем-то другим?! Я только выписался из больницы! — Кто тебя лечил? А? Доктор Чейз? Линкольн был совершенно сбит с толку. Что вообще происходит? Ронни Энн сначала ревновала его к Кристине, а теперь спрашивает, кто его лечил? — Ронни Энн, прошу, выслушай меня. Нинья-Сантьяго взяла скейтборд и в последний раз взглянула на Линкольна: — Если бы ты не лежал до этого в больнице, я бы отправила тебя туда лично. — Стой, подожди! Мольбы были тщетны, потому что Ронни Энн быстро удалилась, оставляя Линкольна в одиночестве и растерянности. — Чёрт! Мальчик снова присел на край фонтана, растирая руками лицо. В последнее время ему всё больше не везло. Он не только узнал, что умирает, но ещё и не мог сделать что-либо без дальнейшего провала. Сёстры отреагировали на диагноз острее, чем он предполагал. У Лори начались серьёзные проблемы с самоконтролем, Лени… ну, она всё ещё была Лени. Линн стала намного агрессивнее, Луан ни с кем не разговаривает, Луна заперлась в гараже и весь день играет на гитаре, а Лиза решила, что спасёт брата во что бы то ни стало. Линкольну приходилось лгать младшим сёстрам, от чего он чувствовал себя ужасно, Клайд и его папы восприняли эту новость в штыки, а теперь у него не получилось рассказать обо всём Ронни Энн, и она убежала, возненавидев его. Определённо худшая неделя в его жизни. — Прости, — сказала Кристина, возвращая парня в реальность. — Я этого не хотела. Линкольн поднял глаза. Кристина. Почему из всех людей на свете появилась именно она? Она была первой любовью Линкольна и в целом красивой девочкой. Но она никогда не обращала на младшего Лауда никакого внимания, и те несколько раз, когда тот набирался смелости заговорить с ней, Кристина всегда выглядела совершенно равнодушной. После того, как было опубликовано то неловкое видео, девочка даже сменила класс, чтобы ей не приходилось видеться с Линкольном целый день. Поначалу мальчика это задевало, но потом он начал встречаться с Ронни Энн и практически забыл о Кристине. И вдруг она появилась из ниоткуда, чтобы испортить момент с Ронни Энн. Было ли слишком много просить о спокойствии, чтобы мальчик мог сказать о своей страшной судьбе тем, кого он любит? Линкольн нахмурился и посмотрел вправо. — Ты что здесь делаешь? — рявкнул он несколько резче, чем намеревался. Кристина медленно подошла ближе, пока не оказалась прямо перед ним. Линкольн по-прежнему не смотрел на нее. — Я… пришла тебя повидать. Линкольну стало любопытно, отчего он поднял глаза, все еще злясь из-за всей этой ситуации. — Меня? Но откуда ты знаешь, что я здесь? — Я звонила к тебе домой, — ответила Кристина, накручивая на палец кудрявый локон. — Твоя мама сказала, что ты был в торговом центре, а так как я живу в пяти кварталах оттуда… я хотела с тобой увидеться. — Зачем? Зачем ты хотела меня видеть? Мы не совсем друзья. Вообще-то, если мне память не изменяет, ты говорила Джордану передать мне, чтобы я держался подальше от… — Это правда? — перебила Кристина. Она выглядела так, словно вот-вот заплачет, и обе её руки были заняты волосами. Может, Линкольн и не состоялся как гуру по девочкам в своей школе, но он был уверен, что девочки перебирают свои волосы так часто, только когда нервничают. Он не знал, что Кристина имела в виду этим вопросом, но часть его сразу же подумала о худшем. — Что правда? — осторожно спросил он. — Ты умираешь? Линкольн вспомнил свой разговор с доктором Хаусом, который сказал ему, что он очень по-взрослому воспринял известие о своей печальной судьбе. Теперь мальчик в этом сомневается. Каждый раз, когда кто-то касался этой темы, что, к счастью, случалось нечасто, он не мог отделаться от мысли, что Судьба даёт ему пощёчину. Ужасно осознавать, что твои дни сочтены. Ещё ужаснее то, что девочка, с которой у Линкольна были отношения, спрашивала его об этом почти в слезах, хотя никто, кроме семьи Лауд, не должен был знать об этом. Много чего приходило Линкольну в голову, но единственное, что он понимал — что отрицать это бессмысленно. — Кто тебе сказал? Клайд? Кристина прикрыла рот руками. — Так это правда! — прошептала она, прежде чем заплакать. Линкольн был очень зол на Кристину. Наверное, это не очень справедливо, ибо она не сделала ничего плохого. Но факт того, что Кристина испортила встречу с Ронни Энн, сделал её хорошим кандидатом для того, чтобы направить на неё гнев. Но как бы младший Лауд ни злился на свою жизнь, вид плачущей девчушки смягчил его. Тот факт, что она плакала из-за него, заставил его ещё больше огорчиться. Линкольн пытался игнорировать девчонку и отвёл взгляд в сторону. Она не плакала громко или отчаянно, как его сёстры тем утром в больнице. Это был скорее тихий крик, единственным источником которого было её неровное дыхание. Она стояла, прикрывая лицо руками, её плечи дёргались от плача. Если бы Линкольн отвёл взгляд и хмыкнул, у него бы получилось её проигнорировать. Но даже самая бесчувственная душа на свете не может оставаться равнодушной к плачущей девочке. Вздохнув, Линкольн встал и подошёл к Кристине. Стоило ему только положить руку ей на плечо, как она прыгнула прямо на него. Он обнял её, стараясь не прижиматься к ней с той же силой, как она, поскольку это могло бы причинить ей боль. К счастью, он привык к тому, что сёстры выражали свою любовь через боль. Он просто придерживал её. Даже не гладил по спине, как сделал бы с сёстрами или с Ронни Энн. Обнимал и позволял выплакать свои эмоции. Самое забавное в законе Мёрфи то, что он доведён до крайности. Речь не идёт о том, что случатся небольшие происшествия или что-то может пойти не так. Речь о том, что вообще ВСЁ, что может пойти не так, пойдёт не так. Поэтому, когда Линкольн обнимал Кристину, за ним со ступеней издалека наблюдала девочка. С такого расстояния она мало что могла различить, едва угадывая знакомую оранжевую футболку и белые волосы. Она не видела плач Кристины, только то, как они обнимались. Разъярённая, обманутая и очень-очень грустная, девочка взяла скейтборд и как можно быстрее покинула торговый центр.

***

— Что?! — сказал Клайд, используя ноги как тормоза, чтобы перестать раскачиваться. — Линкольн, клянусь, я никому не говорил, я бы никогда этого не сделал! Я обещал тебе, что сохраню это в секрете! — Я знаю, — заверил его Линкольн, продолжая раскачиваться на качелях все выше и выше. — Оказывается, её дядя работает в больнице. Кристина Чейз. Надо было знать. — Оу… Так это он ей сказал? Линкольн кивнул и оттолкнулся от земли посильнее: — Сегодня утром он навещал их за обедом в её доме. Похоже, врач, который меня лечил, является кем-то вроде знаменитости в этой больнице, ибо он берётся только за самые сложные случаи. Все узнают о каждом новом случае, и новости о ребёнке, у которого диагностировано невероятно странное неизлечимое заболевание — это то, о чём он любит поговорить за обедом. Они начали говорить о семье бедного ребёнка, а затем доктор упомянул, что у него было десять сестёр. Клайд вздохнул. — Кристине было легко всё связать воедино. Тот факт, что весь класс был расстроен, что я не ходил в школу целую неделю… Она позвонила мне домой, и мама сказала ей, что я в торговом центре. Она живёт неподалеку, поэтому пошла туда. — Но… она… я думал, она тебя ненавидит за то, что ты показал всем то видео с поцелуем. Линкольн перестал двигаться и начал терять импульс и инерцию качелей. Маятниковое движение продолжалось ещё минуту, пока он, наконец, не остановился рядом с Клайдом. — Она сказала, что я ей нравлюсь, — сказал он, глядя в землю. — Что?! Кристина?! Но… в смысле, как друг или как…? — Клайд, — перебил Линкольн, глядя на друга совершенно серьёзно. — Я ей нравлюсь. Говорил Линкольн достаточно красноречиво. В ответ Клайд лишь удивлённо присвистнул: — Вау. Это… И как ты отреагировал? Линкольн саркастически усмехнулся. — Как я отреагировал? Я был поражён. Я не знал, что сказать. Она сказала мне, что поняла это только когда наши одноклассники начали считать меня парнем Ронни Энн. Она задумалась и поняла, что считает меня очень милым, нежным и бла-бла-бла. Я не знал, что делать, Клайд. Я только что сказал ей, что мне нравится Ронни Энн. Она наверняка понимала это, но продолжала плакать и рассказала мне, что извиняется за всё, за то, что всячески заставляла меня чувствовать себя плохо, за то, что избегала меня и всё такое. А я стоял на месте, пока она не успокоилась. Потом она рассказала, как узнала о моей болезни, и тогда я пошёл к тебе. Поговорить с тобой. — Мне очень жаль, Линкольн. По крайней мере, ты был честен. — Клайд, мне кажется, что Вселенная потешается надо мной, делая меня несчастным. Линкольн встал и пошёл. Клайд быстро последовал за ним. — Как будто мне мало смириться с тем, что я умираю, — громко возмущался он, направляясь к большому пруду в парке. — Нет-нет, этого явно недостаточно. Я не только сыт этим фактом по горло, но и всё вокруг начинает катится в тартарары! — Линкольн… — Разве ты не понимаешь? — сказал младший Лауд, остановившись на краю пруда и наклонившись, чтобы взять камень. — Моя семья рушится, а я даже не знаю, как это исправить. Мальчик бросил первый камень в воду. Если и было что-то, в чём Линкольн был лучше Линн, помимо математики, так это в «блинчиках». Спортсменка могла швырять камни дальше и сильнее, но не могла заставить их подпрыгивать над водой. Она всегда завидовала умению Линкольна взять любой камень в мире и заставить его четыре-пять раз подпрыгнуть над водой… Но этот камень затонул сразу же. — Половина моих сестёр не знает, как это пережить, пока я скрываю эту новость от другой половины, — сказал он, бросая ещё один камень. Тот тоже затонул, едва коснувшись воды. — На самом деле, Лиза уже знает, а Лили ещё слишком маленькая. Так что ты скрываешь это только от трёх своих сестер. — Легче не стало, — Линкольн бросил третий камень. Плюх — и он затонул. — Только я начал оправляться от всего этого, как вдруг девочка, которую я люблю, перестала разговаривать со мной, а та, которая мне нравилась раньше, говорит, что я ей нравлюсь сейчас. Это любовный треугольник, хотя я хочу лишь покоя. Всё вокруг как будто разваливается на кусочки! Последний камень Линкольн швырнул с такой силой, что было очевидно, что и этот камень не будет прыгать. Мальчик упал на землю и начал ерошить волосы, сводя на нет всё то, что сделала мать. Клайд сел рядом и приобнял друга за плечи. — Линкольн, не загоняйся так, — сказал Макбрайд, пытаясь сохранять спокойствие ради друга — ему не хотелось снова рыдать перед ним. — Ты ни в чём не виноват. Это наша вина, это вина всех остальных. Тяжело воспринимать новости о твоей… что ты… о том, что ты болен. Линкольн почувствовал, как Клайд снимает очки и вытирает слёзы с глаз рукавом свитера. — Ты лучший парень, которого я знаю. Ты самый необыкновенный человек, которого мы когда-либо знали. Ты добрый, ты веселый, ты переживаешь за всех. Нам трудно принять, что ты… что ты… это… — Я понимаю, Клайд. Я понимаю тебя. А как же я? — спросил Линкольн, прижимая колени к груди. — Мне страшно. И грустно. И с каждым днем ​​я чувствую себя всё хуже. Линкольн осознавал, что вот-вот заплачет, поэтому Клайд обнял его. Линкольн обнял Клайда в ответ. — Линкольн… Я не знаю, что сказать. Я не понимаю, почему или за что это всё происходит с тобой. Но я буду с тобой до конца, дружище. Всегда. Линкольн улыбнулся, проливая слёзы: — Я знаю, Клайд. Этого я и хочу.

***

Возвращение домой стало для Линкольна его крестным путём. Он шёл по тротуару, когда услышал музыку из гаража. Гаражная дверь была закрыта наглухо, но звук всё равно проходил сквозь неё. Младший Лауд решил подойти поближе и посмотреть, как поживает Луна. Издалека он мог слышать звук сильно искажённой электрогитары, но по мере приближения звук внезапно стал более чистым и превратился в красивое грустное арпеджио. Линкольн попытался открыть дверь, но она была заперта изнутри. Ему отчаянно хотелось увидеть свою старшую сестру. Он заметил, что один из мусорных баков почти пуст, и быстро поставил его под одно из высоких окон гаража. Пока он пытался взобраться наверх и не упасть, Луна начала петь, подыгрывая себе на гитаре: Things are not what they used to be, Missing one inside of me… Deathly loss, this can't be real, Cannot stand this hell I feel. Линкольн чувствовал в пении Луны нечто странное. Её голос был достаточно отличным, чтобы петь свои любимые рок-песни, "родная" манера пения рокерши очень напоминала стиль вокалиста The Interrupters, но Луне всегда нравилось подражать голосам оригинальных исполнителей. Казалось, что сейчас она пыталась подражать голосу мужчины, но было в этом нечто странное. Забравшись на мусорный бак и заглянув в окошко, брат увидел, как Луна играет на своей электрогитаре, подключённой к педалборду у её ног. Глаза рокерши были закрыты, а она сама казалась полностью сосредоточенной и погружённой в песню. И Линкольн вскоре понял, почему сестра так поет — она изо всех сил старалась не плакать: Emptiness is filling me, Тo the point of agony. Growing darkness taking dawn, I was me, but now he's gone! Закончив петь этот куплет, Луна нажала одну из педалей, и звук гитары снова стал громким и искажённым. Она начала играть более энергично, от чего задрожали окна, а сама она в итоге полностью увлеклась ритмом и пауэр-аккордами. Линкольн медленно слез с мусорного бака и поплёлся прочь. Даже если бы он постучал в дверь, девочка всё равно не услышала бы его. Хотя ему, в общем-то, было нечего сказать. Линкольн хорошо знал свою сестру. Луна плакала не потому, что ей нужно было излить душу с помощью музыки. Она всегда делала это, когда ей было очень грустно или что-то в этом роде, она прибегала к музыке и скрывала за ней свои истинные эмоции. Линкольн не был психологом, но предполагал, что Луне становится легче, когла она играет песни, в которых рассказывается о вещах, с которыми ей приходится иметь дело. Это был её способ выразить свои чувства косвенно. Луне не нужно было признавать или хотя бы иметь представление о своей проблеме, она могла просто спеть песню с перспективы другого человека, и хотя она могла олицетворять себя с ней, в глубине души она старалась избегать этой темы. Это было артистическое отвлечение, в котором не надо иметь дело со своими чувствами. Линкольн считал, что из всех возможных способов борьбы с болью, этот был не самым плохим. Он помогал Луне отвлечься. Но есть вещи, от которых так просто не абстрагируешься. Поскольку Линкольн был возле гаража, он решил зайти домой через дверь кухни — идти обратно ко главному входу смысла не было. Но когда Линкольн открыл калитку в заборе и вошёл на задний двор, то увидел, что там уже кто-то был. Это была Линн, стоявшая перед врытой в землю деревянной планкой. Она была одета в свою обычную одежду, но, похоже, занималась карате. Она ударяла по доске кулаком снова и снова. Линкольн уже слышал, как она разговаривала с папой и просила его помочь сделать макивару, деревянный столб для отработки ударов. По-видимому, отец наконец согласился, либо Линн решила сделать его сама. Линкольн осторожно приблизился. Он слышал, как спортсменка выдыхает воздух с каждым ударом, слышал звук ударяющихся о дерево костяшек, почти как постоянный стук молотка. Линн всё воемя била правой рукой, и когда Линкольн подошёл достаточно близко, то увидел, что костяшки пальцев на левой руке сестры были сбиты в кровь, и остановился как вкопанный. Конечно, Линн любила доводить дело до крайности, но бить по деревянному столбу, пока руки не будут в крови? Это была уже не тренировка, а ярость. — Ах! — вскрикивала Линн при каждом ударе. Её колени немного дрожали, и ей, похоже, было больно. Но вместо того, чтобы бить менее усердно, она била ещё сильнее. Каждый удар становился всё громче, а деревянная доска всё сильнее вздрагивала. Наконец, после удара, который вполне мог пробить дверь насквозь, Линн завопила от боли и упала на колени, схватившись за запястье. — Линн! — закричал Линкольн, подбегая к сестре. Линн вздрогнула. Линкольн не был ортопедом, но, похоже, сестра подвернула запястье или даже растянула связки, когда ударила макивару с такой силой. Линкольн опустился на колени перед девочкой, он был очень взволнован. — Всё в порядке? Линн подняла глаза на брата. Её взгляд был полон боли, но это была не боль от поврежденной руки. Спортсменка встала на ноги и попыталась уйти, но Линкольн оказался быстрее и схватил её за локоть. — Линн, ты бы приложила лёд или ещё чего-нибудь. — сказал он. — Отпусти, — попросила Линн, стараясь не смотреть брату в глаза. — Линн, пожалуйста, не надо так. Мы можем просто поговорить? — Отстань от меня! — закричала Линн, вырываясь. Как только брат отпустил её, та побежала в дом. Если бы Линн была зла на Линкольна, этот крик был бы не таким болезненным для него. Не было ничего необычного в том, что одна из сестёр разозлилась на него по какой-то причине. Но в голосе Линн не было и следа гнева. В нём былы слышны печаль, боль, меланхолия. Вина. Это ранило сильнее любого гнева. Линкольн бы выдержал оскорбление. Стерпел бы пощёчину. Но факт того, что его родная сестра чувствует какую-либо вину за то, что он скоро умрёт? С этим он справиться не мог. Ему нужно было с ней поговорить, просто чтобы прояснить ситуацию. Линкольн вошёл на кухню чтобы выпить стакан апельсинового сока, прежде чем направиться к себе в комнату. Он взял банку с соком, подошел к столешнице, схватил первый попавшийся стакан и начал наливать сок внутрь. — Ка-ка! Он повернулся направо. Лили сидела в столовой на своём детском стуле. Луан тоже была там и кормила её. Она двигала ложкой в ​​воздухе, изображая самолётик, но молчала. Она стояла спиной к Линкольну, поэтому он не видел лица девочки, но судя по тому, насколько медленными были её движения и по тому, что её плечи практически висели, лицо у юной комедиантки было явно несчастным. Из всех сестёр Луан больше всего нравилось возиться с Лили. Она была единственной, кому хоть как-то удавалось понимать лепет самой младшей из Лаудов, и, поскольку Лили смеялась почти от всего, Луан любила строить смешные рожицы или издавать странные звуки, чтобы развлечь малышку. Луан любила свою младшую сестру и проводила много времени, играя с ней. Но в этот раз она, казалось, кормила её просто потому что так было надо. У неё не было никакого энтузиазма, и возможно она молчала просто для того, чтобы продолжать изображать мима. Малышке данный макияж казался забавным, но Линкольн почувствовал очередную моральную пощёчину, видя Луан такой. Линкольн хотел подойти и поговорить с ней, посмотреть, какую реакцию сможет от неё получить. Но, лишь взглянув на сестру, младший Лауд представил, какой ответ она может ему дать. В лучшем случае Луан будет продолжать изображать мима и молча попросит его уйти. В худшем случае она бы его просто проигнорировала. Поэтому брат решил оставить Луан в покое. Ему не хотелось её беспокоить. Лучше поговорить с ней в другой раз. Линкольн с горечью осознал, что ему нужно поговорить с каждой из своих сестёр. Он не смог допить сок и оставил стакан на столешнице, зная, что Лана наверняка выпьет его позже, и тихо направился в свою комнату. Мальчик на цыпочках вышел их столовой, пытаясь пройти так, чтобы Луан его не заметила. Лили увидела брата и начала шевелить руками, чтобы позвать его. Тот сделал смешное лицо, отчего малышка засмеялась. Когда Луан обернулась, Линкольн уже поднимался по лестнице. Мальчик зашёл в свою комнату, снял ботинки, надел гораздо более удобные кроссовки, включил ноутбук и открыл браузер. Ему нужно было отвлечься на что-то смешное, занимательное, на что угодно, что могло бы удержать его от мыслей о том, как всё вокруг него рушится. Но он ничего не смог найти. Линкольн снова подумал о своей смерти. О её последствиях, которые появятся в его семье. Станут ли все его сёстры тенью тех, кем они были раньше? Как долго они будут его оплакивать? Смогут ли они двигаться дальше? Ну конечно смогут! Все они остались бы живы и в конце концов продолжили бы двигаться дальше. И затем вновь проявился один из самых больших страхов Линкольна: что будет после того, как все смирятся с его смертью? Он хотел лучшего для своих сестер, и видеть их в таком горе было невыносимо, но даже в этом случае мысль о том, что они будут продолжать жить без него, пугала мальчика. Это его ужаснуло. Он вспомнил один из своих разговоров с Адриеном о чудесах пирамид. Он не был фараоном, у него не было памятников, которыми можно было бы увековечить себя. Каким будет его наследие? — Линки? Ты там? Снаружи раздался голос Лени, который звал его. Линкольн встал и открыл дверь. Сестра стояла в коридоре с телефоном в руке и как обычно улыбалась. — Привет, Лени, — сказал брат, также пытаясь выглядеть веселым. Счастливое настроение Лени до сих пор оставалось для него загадкой. Самым простым объяснением было то, что Лени просто не понимала, что он умрёт. В этом не было бы ничего удивительного, учитывая, какой… рассеянной она порой была. Но тем утром в больнице она плакала вместе с остальными старшими сёстрами. А прошлым вечером Линкольн видел лицо Лени за взрослым столом, и было понятно, что она была морально опустошённой, как и все остальные. Мальчик не знал, что творится в её голове, но он определенно не стал бы жаловаться на хорошее настроение кого-то из сестёр. — Ты занят? — взволнованно спросила Лени. — Нет. Мне всё равно очень скучно, — немного застенчиво сказал Линкольн. — Отлично! Пойдём, — даже не спросив согласия, Лени схватила брата за руку и направилась в свою комнату. — Лени? Куда мы идем? — спросил Линкольн, пытаясь не отставать. — В мою комнату, конечно, — игриво ответила девушка, как будто это было очевидно. — А как же Лори? — Она на свидании с Бобби. Лори всегда полезно побыть с ним, когда ей очень грустно. Как всегда, беспардонная честность Лени сразила Линкольна, будто удар в лицо. Любая другая из его сестёр сказала бы, что Лори тусит с друзьями или что она просто у Бобби. Не было нужды напоминать, что она тоже в отчаянии из-за судьбы младшего брата. Они вошли в комнату, и Лени заставила Линкольна сесть на кровать рядом с собой. — Итак, тебе нужно чем-то помочь или что? — Да! — с радостью ответила Лени. Линкольн подождал, пока она конкретно расскажет, в чем ей нужна помощь, но, похоже, Лени считала, что брат уже обо всём знал. — Ладно. Итак, чем тебе помочь? — Ну, понимаешь, я проверяла свой инстаграм*, и у меня, типа, куча фоток с Лори и остальными сёстрами, но почти нет фоток с тобой. И я подумала, что ты, типа, тоже часть семьи, верно? — Спасибо, рад, что ты это заметила. — Всегда пожалуйста! Ну, что скажешь? Хочешь сделать со мной пару селфи? Линкольн неловко заёрзал. У него была достаточно высокая самооценка, чтобы не комплексовать из-за внешности, но фотографироваться он всё равно не очень любил. — Эм, Лени, извини, но я всегда плохо получаюсь на фотках, понимаешь? — Неправда! — ответила Лени, улыбаясь. — Все мои друзья думают, что ты очень миленький. Услышав эти слова, Линкольн почувствовал жар на щеках. — Серьёзно, Лени, может, я лучше помогу тебе с дизайном одежды или чем-то в этом роде? — Да ладно, всего пару селфи! — не давая и шанса на возражение, Лени схватила брата под мышки, как маленького, и посадила его себе на колени. — Селфи! — сказала она, делая фотогеничное лицо и поднимая телефон. — Лени, пусти! — крикнул Линкольн, пытаясь встать, но сестра крепко держала его, как плюшевого мишку, и он не мог вырваться. — Хорошо, теперь ещё одну! — на этот раз Лени прижалась к Линкольну лицом, из-за чего их щёки соприкоснулись. — Прямо как наши детские семейные фотографии! — Прекрати! Хоть Линкольн и возмущался, он делал это с улыбкой. Действительно, когда он был маленьким, им всегда приходилось прижиматься друг к другу, чтобы сделать семейные фотографии на диване. Для такого маленького дивана их было слишком много, и младший Лауд всегда оказывался зажатым между старшими сестрами. И именно Лени в большинстве случаев сидела рядом. К счастью, родители вскоре купили диван побольше. Услышав в очередной раз звук камеры, Линкольн начал смеяться, просто представляя итоговой результат. — Так-то лучше! А теперь давай ещё одну, чтобы все мои друзья умерли от зависти, — сказала сестра. Она повернула голову, закрыла глаза и прикоснулась губами к правой щеке Линкольна. Она оставалась в этой позе пару секунд, пока телефон не заснял это. Веселиться всего через пять минут после состояния на грани эмоционального срыва было для Линкольна слишком странно. Он не мог не рассмеяться снова, осознавая, как сильно любит Лени. Лени довольно часто действовала всем на нервы своим беззаботным поведением, но не было на свете никого невиннее и добрее её. Как и все, она ссорилась с остальными членами семьи, но никогда не пыталась нарочно обидеть или причинить вред кому-то из родственников. Для неё это было любовью и нежностью. А Линкольну нужно было и то, и другое. — Лени? — тихо позвал Линкольн, наконец сделав все фотки. — Ладно, ладно, больше не фоткаемся, — сказала сестра немного расстроенным тоном. Разочарование вскоре сменилось удивлением, а затем счастьем, когда Линкольн улёгся на коленях Лени и обнял сестру, положив голову ей на грудь. — Я люблю тебя, — сказал он с улыбкой на лице. Лени тоже улыбнулась и положила свою голову на голову брата, приобнимая его одной рукой, пока вторая рука с телефоном делала последний снимок. — Я тоже тебя люблю, Линки. Они остались в этой позе. Линкольн чувствовал спокойное дыхание Лени, нежное биение её сердца и пальцы, которые гладили его волосы. Он чувствовал себя так, будто ему снова было пять лет, когда все старшие сёстры были с ним гораздо мягче, и для них было обычным делом вздремнуть с ним в кровати в обнимку. Он чувствовал себя в безопасности, спокойствии, но особенно сильно он чувствовал себя любимым. Находиться рядом с Лени было так приятно, что всего через несколько минут мальчик уснул.

***

— Линкольн! Линкольн! Лола, позови Линкольна! Доносившийся снизу голос матери разбудил Линкольна. Он открыл глаза и первым, что он увидел, была улыбка на спящем лице Лени. Сестра лежала на своей кровати, а он лежал на ней. Мальчик вспомнил фотосессию и улыбнулся. Младший Лауд очень осторожно встал с кровати. Он вытянул руки, пытаясь снять ощущаемое в них онемение, и заметил, что телефон Лени лежит на тумбочке рядом с её кроватью, а её Инстаграм* открыт на одной фотографии. Мальчик посмотрел бы их в другом месте, как обычно делал, чтобы не увидеть и не прочитать неловкие детали, но это был коллаж из фотографий, которые Лени сделала перед тем как заснуть, и ему хотелось их увидеть. В столбце одна над другой были первые три фотки. На первой был недовольный Линкольн, пытающийся вырваться из объятий Лени, пока она просто улыбается в камеру. На втором фото были их лица крупным планом, прижатые друг к другу. Лени снова смотрит в камеру, в то время как Линкольн игриво смотрит на неё. На третьей фотке Лени целует брата в щёку, а тот смеётся. А рядом с колонкой с тремя фотографиями было еще одно фото, побольше. На нём Линкольн сидел на коленях у Лени, лицом к ней, и они оба слились в тёплых объятиях. У обоих на лицах были улыбки, и это было настолько естественно, что как будто бы кто-то пробрался к ним и сделал снимок, пока они не видели. Описание изображения гласило: «С самым лучшим и милым младшим братиком на свете! #Любовь #Сиблинги #Брат #Сестра #Семья #Объятие #Счастье», за которым следовали несколько смайликов-сердечек. На данный момент у поста было более двухсот лайков и тридцать семь комментариев. Прочитай их Линкольн, он бы вторгся в личную жизнь сестры, поэтому он положил телефон на место и вышел из комнаты как раз в тот момент, когда к двери подошла Лола. — Что ты делаешь в комнате Лори? — спросила она, подняв бровь. — Я спал вместе с Лени, — признался Линкольн. Не было смысла говорить ей очередную ложь. — Ладно… чудак, — сказала близняшка-милашка. — Мама хочет, чтобы ты спустился вниз, тебя зовёт какая-то тётя. — Тётя? В растерянности Линкольн спустился вниз. Мать стояла на пороге и разговаривала с какой-то женщиной. Линкольн её никогда раньше не видел, хотя её лицо показалось ему знакомым. Женщине было далеко за тридцать, её каштановые волосы ниспадали почти до плеч и частично были скрыты под чёрным беретом. На ней было длинное чёрное платье почти до пола, обнажающее модные чёрные туфли. В руках она держала небольшую квадратную деревянную коробочку размером с блокнот. Женщины шептались, вероятно, для того, чтобы никто их не услышал. — Мам? — позвал Линкольн, дойдя до подножия лестницы. — Ты хотела меня видеть? Мать обернулась, и Линкольн испугался, когда увидел её опечаленное выражение лица. Она подошла к сыну и положила руку ему на плечо. — Линкольн, дорогой, эта дама хочет кое-что тебе отдать, ладно? Выйди с ней на улицу и выслушай её. Я не хочу, чтобы сёстры тебя перебивали. Похоже, Рита умоляла сына выйти на улицу и поговорить с незнакомым человеком, что противоречило всему, чему она и её муж пытались научить его последние одиннадцать лет. Не совсем понимая, что происходит, мальчик кивнул. Он был в замешательстве, но вряд ли мать попросит его сделать что-то, что могло бы причинить ему вред. Видимо, этой даме было что ему отдать. Будет ли это чем-то вроде подарка? Женщина направилась к машине, припаркованной рядом с тротуаром. Бросив последний взгляд на мать, Линкольн последовал за незнакомкой. Подойдя к машине, она открыла переднюю пассажирскую дверь и достала из бардачка конверт с письмом. Затем она обернулась и посмотрела Линкольна, и именно тогда младший Лауд заметил, насколько красными были глаза этой женщины. Будто она плакала несколько дней подряд. — Рада познакомиться с тобой, Линкольн, — сказала она, пытаясь улыбнуться. У неё был ярко выраженный акцент, но Линкольн не мог его распознать. Это явно было что-то европейское. — Я тоже рад, миссис… — Марлен. Можешь звать меня Марлен. Дама продолжала смотреть на него несколько секунд, но у Линкольна возникло странное ощущение, что она говорила от лица кого-то другого. — Итак, Марлен, вы хотели меня видеть? — Да. У меня есть… у меня есть кое-что для тебя. Марлен протянула руку, вручая парню конверт, только что взятый из машины. Линкольн осторожно взял его в руки. Он попытался прощупать пальцами то, что было внутри, но нащупал только лист бумаги. Конверт не был запечатан, и на нём не было ни одной почтовой марки. Лишь надпись «Линкольну Лауду», написанная от руки корявым почерком. — Это что? — спросил Линкольн, всё ещё не понимая, что происходит. — Это письмо тебе написал мой сын, — сказала Марлен тихим голосом. — Ваш сын? — Адриен. Это слово ударило Линкольна, словно шар-баба. Адриен, парень, которого он встретил в больнице всего два дня назад. Парень, который сказал ему, что на неделю пережил тот срок, который был отмерян ему врачами. Линкольн не видел Адриена в больнице в тот вторник, и теперь его мать, одетая во всё чёрное, появилась на пороге дома его семейства, чтобы передать ему письмо. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что случилось. Линкольн приложил руку к груди и прислонился спиной к машине, чтобы удержаться на ногах. Он надеялся, что Марлен не возражает против такого использования её машины, но ей, похоже, было безразлично. Она уважительно и молча ждала, пока Линкольн сможет переварить эту новость. Это заняло больше времени, чем хотелось бы, но Линкольн наконец нашел в себе силы сказать хоть слово. — Соболезную вашей утрате, — сказал он. И как только младший Лауд это сказал, он почувствовал себя идиотом. Это была фраза, которая абсолютно ничего не значила. Какое облегчение она могла принести женщине, которая потеряла сына? Эти слова звучали крайне пусто и бессмысленно. В голове у Линкольна возник вопрос, сколько раз Марлен слышала эти слова. Но потом он вспомнил, что сказал ему Адриен, о том, что он никого не знает в городе и что у него нет друзей из-за их постоянных скитаний по миру. Теперь он задался вопросом, был ли он вообще первым, кто выразил соболезнования Марлен. — Спасибо, Линкольн. За всё. — Всё? О чём вы? — Адриен рассказал мне про тебя, — объяснила Марлен, снова тихо заплакав. — У него… У него было немного друзей. И это во многом моя вина. Я следовала за своей мечтой путешествовать по всему миру, думая, что это будет для Адриена отличным опытом. Но ребёнку не обязательно путешествовать. Ребёнок не обязан знать четыре языка. Ребёнку нужны друзья. И, сама того не осознавая, я лишила моего маленького Адриена всего этого. Он был так рад встрече с тобой… Что написал тебе это письмо. Марлен опустила взгляд на коробочку, которую держала у груди. Ей было явно больно отдавать эту коробку, но в конце концов она протянула её Линкольну. Мальчик заметил, как она к ней привязалась, и не решился взять её. Но Марлен кивнула, и Линкольн взял коробочку в руки. — Линкольн Лауд… Большое спасибо. Мальчик что-то ответил, но был настолько растерян и полон эмоций, что не понял, что сказал. Следующие несколько секунд он был совершенно сбит с толку. К тому времени, когда младший Лауд понял, что происходит, Марлен уже попрощалась с ним, и ее машина уехала, чтобы никогда не вернуться. Линкольн посмотрел на письмо и коробку, которую держал в руках. Обернулся и посмотрел на дом. Мама стояла в дверях, а сестры смотрели из окна. Они все наблюдали за ним. Линкольн вошёл внутрь, и никто его ни о чём не спросил. Сёстры, казалось, отчаянно хотели его допросить, но мать строго поглядывала на них, молча прося оставить брата в покое. Он был очень рад, что мать смогла удержать сестёр от расспросов. Линкольн пошёл к себе в комнату, заперся, включил настольную лампу и поставил письмо и коробку на свет, рассматривая их. Думая о том, что может быть внутри. Он слышал, как кто-то из сестёр возвращался в свои комнаты, чтобы заняться своими делами. Мир все ещё вращался, но Линкольн все ещё глядел на предметы, которые ему прислал Адриен. Наконец любопытство взяло верх. Дрожащими руками мальчик взял конверт с письмом и открыл его. Внутри лежал лист бумаги, сложенный посередине. Он развернул его и увидел короткое письмо, написанное от руки тем же почерком, что был на конверте: Линкольн

Когда ты будешь это читать, я уже буду мёртв. Отстой, но это правда. Я попросил своего врача сказать, где ты живёшь, чтобы я мог отправить тебе это письмо. В больнице, обычно, об этом не говорят, но мне удалось их убедить. Надеюсь, твоя семья не подаст на них в суд. Иначе я буду чувствовать себя виноватым.

Наверное, тебе интересно, почему я решил написать тебе письмо. Надеюсь, тебе не кажется это странным. Просто ты единственный парень моего возраста, с которым я разговаривал за долгое время. Может прозвучать глупо, но ты самый близкий друг, который у меня когда-либо был. Тем более, что ты проходишь через то же, что и я, поэтому я хотел поделиться с тобой некоторыми своими мыслями.

После нашего разговора я начал много думать о нашей смерти. О её последствиях. Помнишь, как мы говорили про Египет? Мы говорили о пирамидах, я сказал, что считаю их крутыми, потому что они существуют уже тысячи лет. Это монументы фараонам, которые они оставили нам на память. А поскольку я вот-вот умру, мне нужно подумать о том, что я оставляю по себе, чтобы и меня тоже вспомнили. Или хотя бы о том, как оставить свой след.

Я не верю в судьбу и всё в таком духе, но если бы я верил, то был бы уверен, что судьба хотела, чтобы мы встретились в больнице. Потому что теперь, когда я знаю о твоём существовании, я чувствую, что у меня есть шанс оставить здесь след. Я могу помочь одиннадцатилетнему мальчику оставить гораздо больший след, чем тот, который я мог бы оставить сам. Возможно, это был бы мой памятник, построенный для того, чтобы помочь тебе построить свой. Нашу пирамиду.

У тебя осталось ещё две недели (может больше, может меньше). Время — ценная вещь. Я всегда думал о припеве в «Full Circle». Ты — американец, который любит рок, поэтому не говори, что не знаешь эту песню, ибо я слушал её в чёртовом Марокко. В любом случае, не дай времени сбежать тайком. Последние месяцы я провёл, оплакивая самого себя, плача вместе с матерью. И куда бы я ни попал, я знаю, что буду сожалеть об этом вечность. Не позволяй тому же случиться с тобой, твоими родителями и сёстрами, Линкольн, иначе я клянусь, что когда мы встретимся снова, я надеру тебе задницу. Это, конечно, не Карнакский храм или гробница Рамзеса, но это — моё наследие, эта фраза — всё, что я могу оставить тебе в надежде, что она вдохновит тебя на нечто большее. Не позволяй времени пролететь мимо тебя, Линкольн. Проживи свои последние дни и облегчи жизнь своим сёстрам. Пусть они помнят тебя за то, что ты сделал, а если ты сделал немногое… Что ж, у тебя ещё две недели, чтобы построить свою пирамиду. Надеюсь, это поможет тебе понять фразу на фотографии. Если ты её ещё не видел, то извини, тебе стоило сначала открыть коробку. Кто вообще первым открывает скучный бумажный конверт вместо загадочной коробки с секретами? До встречи. Адриен Л. Дешам Линкольн снова положил листок бумаги на стол. Он был уверен, что не до конца понял посыл письма. Вскоре он прочтёт его ещё раз, чтобы посмотреть, сможет ли он понять глубокий смысл написанных там слов, но сначала он решил открыть коробку, которую должен был открыть первой. И действительно, внутри коробки была фотография. Она была как будто снята на полароид, но прямоугольный, а не квадратный. На снимке был мальчик лет девяти-десяти, который стоял рядом с чем-то вроде входа в древнеегипетскую гробницу. У мальчика были короткие темные волосы, он указывал пальцем на вывеску рядом со входом. На белой рамке полароидной фотографии было написано: Надпись на гробнице: «Твои дела — твои памятники». Линкольн улыбнулся. Он начал понимать, что Адриен имел в виду. Мальчик перечитал письмо ещё три раза с озарением, которое открыла ему эта древняя надпись. С этим письмом он определённо дошёл до того, к чему шёл его друг. Линкольн взял снимок в руки, чтобы рассмотреть Адриена получше. Странно было видеть его таким счастливым, да ещё и с волосами. Но когда младший Лауд поднял фотографию, то увидел, что в коробке было что-то ещё. Линкольн осторожно взял в руки старые бронзовые наручные часы. Стрелки часов были неподвижны, а недостающая деталь была приклеена сзади. Линкольну было очень жаль Адриена. Он так старался починить эти часы, но так и не смог. Эти часы были самой драгоценным вещью, что у него были, и Адриен решил оставить их Линкольну. Младший Лауд понимал, почему Марлен было так трудно отдать часы: это была память и о её муже, и о её сыне. Мальчику не хотелось принимать их, но было уже поздно. Он посмотрел на застывшие часы и встал. Линкольн быстро направился в комнату Лизы и Лили. — Лиза, есть минутка? — спросил он. Днвочка-гений работала на своём супер-ноутбуке с трёхмерными моделями чего-то, похожего на клетки и белки. — Линкольн, я занята. Эти ферменты сами себя не создадут, — сказала она, даже не глядя на брата. — Можешь мне помощь? — Как думаешь, что я делаю? — Нет, я имею в виду, кое с чем другим. Вздохнув, Лиза обернулась и посмотрела на Линкольна. Она быстро заметила наручные часы. — Полагаю, это то, что дала тебе дама в чёрном, — сказала девочка, полностью уверенная в своей правоте. — Да. Видишь ли, это от… друга. Он пытался их починить, но не смог. У него почти вышло, но ему нужно было выяснить, где должна быть вот эта деталька, — сказал Линкольн, показывая маленькую гайку, из-за которой часы не работали. — Ты можешь это исправить? Лиза подошла ближе и взяла часы в руки. Она начала осматривать их снаружи. — Хм. Интересно. Механические наручные часы, полностью сделанные из кусочков олова, бронзы и оцинкованного стального сплава. Думаю, это тот тип часов, который работает на очень сложной системе шестерёнок. — Да, точно! — взволнованно сказал Линкольн. — Очень хорошо. Я посмотрю, что можно с этим поделать. Я никогда раньше не игралась с такими, — с улыбкой сказала Лиза, прежде чем поднять голову и бросить на брата полный скуки взгляд. — Ещё что-нибудь нужно? — Не особо. — Тогда уходи. Мне нужно как можно меньше отвлекающих факторов. Линкольн закатил глаза и вышел из комнаты. Он собирался вернуться к себе, но услышал акустические аккорды из спальни Луны, и вспомнил деталь в письме Адриена, которую не понял. Мальчик пошёл проведать свою старшую сестру. Дверь была открыта, поэтому он спокойно вошёл внутрь. — Луна? — окликнул её Линкольн. Сестра лежала на кровати и играла случайные аккорды. Увидев Линкольна, она положила гитару на подушку и слезла с кровати. — Линк! Чё как, бро? — спросила она, стараясь быть задорной, но голос был уставшим от слишком долгого пения, а плечи были опущены. Ей было явно тяжело. — Я хотел у тебя кое-что спросить, — сказал Линкольн, пытаясь вспомнить название песни. — Давай, я вся внимание. — Знаешь песню под названием… э-э… Full Circle? Луна приложила руку к подбородку. — Full Circle? — она нахмурилась и задумалась. — Я знаю пару песен с таким названием. Есть одна от той девчонки из группы Alaska Nebraska, по одной от Full Moon Fun и даже от Aero is Myth. А зачем тебе, бро? — Друг посоветовал, — признался Линкольн. Луна была его единственной надеждой узнать, что Адриен имел в виду. — Он сказал мне, что это рок-песня, которую он услышал в Марокко, так что она определённо знаменита или ещё что-то в этом роде. Луна щёлкнула пальцами: — Ни слова больше, чувак. Он имел в виду песню от Aero is Myth. Сама песня — не самый большой их хит, но группа всемирно известна, и диск с этой песней шикарен. Сейчас я тебе сыграю, бро. — Думаю, припева будет достаточно, — добавил мальчик, желая услышать, что имел в виду Адриен. Луна схватила свою гитару, настроила её за восемь целых две десятых секунды и запела: Time, don't let it slip away. Raise your drinkin' glass, Нere's to yesterday. In Time, we're all Gonna trip away, Don't piss heaven off, we got Hell to pay. Come full circle… Сначала Луна пела с энтузиазмом, но когда начала понимать, о чём поёт, о чём говорится в тексте, то посмотрела на Линкольна. К концу припева она едва могла держать гитару. Она стояла и смотрела на брата. Линкольн тоже понял, как эти тексты можно применить к нему, особенно первую часть, и в контексте того, что пытался объяснить Адриен. Это явно был не лучший пример музыки, но Адриен был французом, который жил в куче стран. Наверное, ему было трудно найти музыкальную отсылку, которую мог бы понять Линкольн. — Линкольн? — спросила Луна, обеспокоенно глядя на него. Брат попытался улыбнуться: — Спасибо, Луна. Ты лучшая. Не говоря больше ни слова, он быстро вернулся к себе. Закрыв за собой дверь, младший Лауд начал думать обо всём, что происходит. Он умирал. Это факт, с которым ничего не поделаешь. Адриен пытался объяснить, что у Линкольна было два варианта: каждый день лежать на кровати и плакать до посинения, как в первые дни после поставленного врачами диагноза, либо принять ужасную правду и прожить свои последние деньки так, чтобы они того стоили. Чтобы оставить след в этом мире. Линкольн задавался вопросом, как это сделать, как сделать эти последние дни так, чтобы они того стоили. Отправиться в парк развлечений? Посмотреть как можно больше фильмов в кинотеатре? Есть мороженое каждый раз после еды? Нет. Речь шла не о таких тривиальных вещах. На самом деле, речь шла даже не о нем. Линкольн вспомнил всё, что видел с тех пор, как вернулся домой несколько часов назад. Вспомнил, как Луна играет на гитаре, чтобы скрыть свои чувства. Вспомнил, как Линн бьёт кулаками по дереву до крови. Вспомнил Луан, которая потеряла свою прежнюю жизнерадостность и энтузиазм. Линкольн думал о сёстрах, о родителях и о том, как они поведут себя после его смерти. Вот и всё. Дело было не в Линкольне, а в том, что он оставил после себя. Если бы он умер прямо тогда, он оставил бы своих сестер беспомощными, грустными, неспособными встретить его смерть. Но у него ещё есть шанс это исправить. У него на это было две недели. Две недели на то, чтобы подготовить сестёр и они не страдали так сильно. Мальчик не мог на какое-то время избежать траура по поводу его смерти; он знал это. Но он мог им помочь. Он мог провести с сестрами достаточно времени, чтобы у них были новые воспоминания с братом и они все вспоминали его с улыбкой. Приложив достаточно усилий, Линкольн может даже оставить след, чтобы воспоминания о нём значили нечто большее. Его дела могут стать его памятниками. Линкольн уже начал радоваться своей новой идее, своему новому предназначению в жизни, когда дверь его комнаты неожиданно открыла Лиза. — К сожалению, твой друг проделал хорошую работу, — сказала она, осторожно кладя наручные часы на стол Линкольна. — Достаточно было одного взгляда, чтобы понять, в чём проблема. В следующий раз я надеюсь на более сложный вызов. — Лиза, ты гений! — Знаю-знаю. А теперь прошу меня извинить, но мне нужно поработать над твоим лекарством. Девочка-гений исчезла так же быстро, как и появилась. Линкольн уставился на часы. Пятьдесят секунд… Пятьдесят пять… Пятьдесят девять… Минутная стрелка сдвинулась с места. Часы работали. Он ухмыльнулся, подумав о недостающей детальке, которую Адриен не смог поставить на место. Каждая деталь имеет свою функцию. Зачем предприятиям тратить время и энергию на бесполезные детали? У каждой маленькой детали была причина быть там. Линкольн был частью семьи Лауд. Он был Лаудом не просто так, у него тоже была причина. Линкольн вспомнил свой разговор с Бобби о Боге и о том, почему это с ним происходит. Бобби начал говорить, что это всё — часть более грандиозного плана. Линкольна это не убедило, но затем молодой Сантьяго пришёл к другому выводу: «Может, ты прав, и у всего этого нет причин, но это не значит, что ты не можешь найти их сам». Линкольну понравилась эта идея. Жребий был брошен. Он не выбирал свою судьбу, но теперь ему предстояло из неё что-нибудь извлечь. Сделать для своих сестёр как можно больше хорошего. Они — его наследие. Ощутив внезапное вдохновение, Линкольн взял часы и надел их на руку. Теперь, когда все детали оказались на своих местах, время возобновило свой ход. Линкольн вырвал лист из одного из своих блокнотов и начал что-то на нём набрасывать. Делая записи и что-то рисуя, младший Лауд говорил вслух и удивлялся тому, сколько уверенности слышал в своём собственном голосе: — Пришло время привести операцию «Убедиться-что-мои-последние-дни стоят-того-чтобы-помочь-моим-сестрам-сохранить-приятные-воспоминания-обо-мне-и-оставить-великое-наследие-а-также-Придумать-Сокращённое-Название-Этой-Операции» в действие! Уф… какое длинное…