Версия 2/1

Оскара так и подмывало проверить свою гипотезу. И, поскольку с того момента, когда было покончено с насильниками и Том упал в подозрительный обморок, шёл одиннадцатый день, что достаточный срок, и Том начал спать меньше, «всего» по двенадцать-четырнадцать часов в сутки, что могло говорить о том, что процессы, протекающие в нём, пошли на спад, он решил попробовать. Подперев кулаком висок, Шулейман как ни в чём не бывало спросил: - Как насчёт того, чтобы выпить? - Что выпить? – совсем не понял Том и посмотрел на него. - Думаю, шампанское будет в самый раз, - расплывшись в широкой ухмылке, ответил Оскар. – Я уже говорил, что при всей своей любви к коньяку считаю его самым праздничным напитком. Отмечать что-то лучше именно с ним. - Сегодня какой-то праздник? – растерянно спросил Том, всё больше не понимая, о чём тот. – Ты хочешь отмечать здесь? - Да, всё указывает на то, что сегодня праздник. - Какой праздник? Что указывает? – Том завертел головой, ища неизвестные «указатели». На всякий случай и в окно посмотрел: мало ли, так заспался, что не заметил, как пришла зима, и уже наступило Рождество или Новый год. Он же ни разу не спрашивал, сколько находится в клинике и какое сегодня число. Но снега или ещё каких-то признаков зимы на улице не наблюдалось. Том вернул взгляд к Оскару и добавил третий вопрос: - Какое сегодня число? - Двенадцатое ноября. - Я не знаю никакого праздника в этот день. - А ты сам ничего необычного не замечаешь? – перестав улыбаться, поинтересовался-подтолкнул его Шулейман. Том снова огляделся; эта игра в «угадай, что происходит» уже заставляла чувствовать себя неуютно, поскольку он ничего особенного не видел, всё в палате было так же, как и в предыдущие дни. Подумалось, что, может быть, Оскар просто разыгрывает его. Но прежде, чем Том успел озвучить это предположение, тот сказал: - Не там ищешь. У себя ничего необычного не замечаешь? У меня? Том вытаращил на него глаза. Слова Оскара навеяли воспоминания о том, как, приходя в себя после Джерри, ничего не понимал и какое-то время даже не замечал, что всё, в том числе он сам, безвозвратно изменилось. От этого по телу пополз холодок. Но Шулейман выглядел так же, как в прошлый раз, когда видел его, был не старше, с той же причёской и заметной щетиной. И место было то же, где и был. А сам он, тот же? Тому стало страшно. Он, ничего не сказав, быстро поднялся с кровати, чтобы посмотреть в зеркало, но Оскар успел схватить его за запястье. - Ты куда собрался? - В ванную. Мне нужно посмотреть в зеркало, - сказал в ответ Том, слабо дёргая и крутя рукой в попытке освободиться. - Зачем? - Проверить. - Ты вообще не в том направлении думаешь, - Оскар понял, что в голове у Тома. – Сядь, - он дёрнул его за руку, усаживая рядом с собой. Том послушно сел – а у него и не было другого выбора, и положил руки на колени, немного хмуро и всё ещё непонимающе смотря на Шулеймана. Тот проговорил: - На каком языке мы с тобой разговариваем? - На французском, - ответил Том, ещё больше растерявшись от такого странного вопроса. - На английском вообще-то. - Я не говорю по-английски и совсем не понимаю его. - Уже говоришь, ты делаешь это прямо сейчас. Я обратился к тебе на английском, ты понял, ответил и продолжаешь отвечать. - Нет, - только и сказал Том, не найдя, как ещё можно возразить. - Да. И не спорь. Неужели сам не слышишь, что речь другая? – спросил его Оскар, начиная всерьёз раздражаться от того, что Том тупит. Том задумался; казалось, сейчас сломает себе мозг. Улавливал, что речь и Оскара, и собственная, звучит не так, как обычно, но не обращал на это внимания. А после того, как он прямо указал на это, уже не мог отмахнуться и силился, но не мог найти ни единого, даже самого фантастического, объяснения тому, что вдруг заговорил на неизвестном ему ранее языке. Точно ли на английском? Видя, что Том уже не спорит, и отражение напряжённой мыслительной работы на его лице, Шулейман поинтересовался: - Не догадываешься, что это означает? Ни одного объяснения Том не мог подобрать. Ни одного, кроме одного. - Это бред такой, да? – с растерянностью и горечью спросил он. - Это означает, что ты здоров. Не факт, что совсем, но расщепления личности и Джерри в качестве альтер-личности у тебя больше нет. Поздравляю! Том округлил глаза и забыл сделать вдох. Смотрел на Оскара и ничего не чувствовал – оцепенел и онемел, утратил способность думать. В голове была только кристальная пустота. Через десять секунд звенящей тишины, не дождавшись никакой реакции от Тома, Оскар хмыкнул: - Странная у тебя радость, на приступ кататонии больше похоже, - произнёс он уже на французском. Том несколько раз моргнул и спросил в ответ: - Это правда? - Уж больно ты полюбил этот вопрос. А ответ – да, правда. При успешном излечении расщепления личности у человека проявляются навыки его альтер-личности или личностей, в том числе владение иностранными языками, которыми он прежде не владел. Ты ведь не говорил по-английски? А кто говорил? Правильно – Джерри. Так что можно с уверенностью утверждать, что в качестве отдельной личности его больше нет, произошло объединение. - Ты уверен? Уверен, что я говорил по-английски? – Том не мог поверить. - Давай попробуем ещё раз, - кивнул Шулейман и снова перешёл на английский: - Ты меня уже реально бесишь своей тугодумностью. Даже такой момент умудрился испортить. И если ты продолжишь тупить – я умываю руки. Понял, что я сказал? - Понял… - Вот и здорово, - довольно ответил Оскар и похлопал Тома по плечу. – Я же говорил, что со мной ты выздоровеешь. И пусть путь к излечению занял больше пяти лет, и твоё расстройство приняло в этом активное участие, я сдержал своё слово. - Я не верю… - растерянно пробормотал Том, мечась взглядом по его лицу. - А надо. Привыкай к этой мысли. Что-то мне подсказывает, что у тебя имеются вопросы. Задавай, пока я добрый. - Да, есть. Я… Что теперь, что дальше? - Теперь только ты сам распоряжаешься своей жизнью и ответственен за неё. - Нет, я не об этом, - мотнул головой Том. – Ты сказал, что произошло объединение. Именно объединение, не я один остался? - Только объединение считается и по логике может называться излечением раскола личности. Альтер-личность не может просто взять и исчезнуть без следа, потому что она изначально – часть личности истинной, а у вас с Джерри этот момент вообще был очень запутан, как я понял. - И как выглядит объединение? Я заговорил по-английски… А что дальше? – Том говорил путано, судорожно вспоминая, что умеет Джерри. Умел. - Я не знаю, - пожал плечами Оскар. – Психиатрия неточная наука, потому что психика слишком сложная и загадочная материя, а ваш с Джерри случай вообще уникален. Одно могу сказать – скорее всего, ты заиграешь на пианино. Он говорил правду, поскольку действительно не мог предположить точно, что будет дальше, как будет выглядеть конечное слияние – а практически не сомневался в том, что сейчас процесс ещё не завершён. С учётом уникальности случая Тома и Джерри невозможно было угадать, что будет именно так, а не иначе, и к этому приплюсовывалось то, что объединение произошло без участия специалиста, самопроизвольно. А на вторую половину Шулейман намеренно умолчал, так как не желал, чтобы Том впал в истерику, а потом в депрессию из-за возможного «превращения» в Джерри. И, поскольку никто ни с чем подобным не сталкивался прежде, ему интересно было понаблюдать за развитием ситуации, а для чистоты эксперимента «подопытному» лучше быть в неведении. Том посмотрел на свои руки. Пианино? Он не хотел на нём играть, ему это не было нужно. Но больше грыз разум вопрос – что ещё? Он получит все навыки и умения Джерри? Или нет? И только ли их? И как он будет с ними жить? Жить Без Него, здоровым? Как это – быть здоровым? Том уже не помнил, как это – не бояться, что включится Джерри, а сам исчезнешь на неопределённое время и неизвестно, что в это время будет происходить в твоей[не твоей] жизни. Как это – быть нормальным и не помнить всегда о том, что у тебя опасное психическое расстройство. Как это – только самому отвечать за себя и свою жизнь. Последнего он никогда и не знал. - Я не хочу играть на пианино… - после долгого молчания непонятно зачем произнёс Том. - Так не играй, в чём проблема? – пожал плечами Оскар. – Или ты думаешь, что не сможешь это контролировать и превратишься в этакого безумного гения-музыканта? Было бы забавно. Но Джерри таким не был. Том снова долго молчал, рассеянно скользя взглядом перед собой, прежде чем спросить: - Это точно? - Ты уже спрашивал, а я уже отвечал – да, точно. - Джерри не вернётся? Никогда? - А как ты себе представляешь его триумфальное возвращение? Произошёл распад его личности. Конечно, это не гарантирует того, что в будущем, если в твоей жизни произойдёт какое-нибудь лютое дерьмо, у тебя ещё кто-нибудь не заведётся, так как у тебя явная склонность к диссоциированию и уже был раскол, но это маловероятно. - Я не могу в это поверить. Вот так бац – и я здоров, после стольких лет? - Не «бац», а бац, бац, бац, бац. Четыре раза. Если ты понимаешь, о чём я. Том понял, четыре «бац» - это четыре выстрела, которые совершил, сдавшись под гнётом Джерри, и после которых всё закончилось. Как Джерри и говорил. «Только их смерть подарит тебе нормальную жизнь»… Джерри не обманул. Но Том не мог найти ответа, почему он так сделал – почему привёл его к исцелению, которое для него самого – смерть? Том давно понял, что Джерри тоже хочет жить и имеет виды на их общее тело, как он его называл, и их жизнь, но почему-то помог себя уничтожить. Теперь Тому стало ясно, что же он чувствовал, что вкладывал в абстрактно-фатальное «у меня не будет будущего». Он чувствовал, что Джерри займёт его место – тот ведь говорил, что так будет лучше для них обоих, для их жизни, которую он сможет прожить гораздо благополучнее Тома. Но почему-то всё получилось совершенно иначе. Почему? Джерри не знал, что так будет? Или… он добровольно уступил место и принял конец, тем самым подарив ему, Тому, здоровую, полноценную жизнь? Второе могло показаться бредом. Но отчего-то Том склонялся именно к этому варианту: Джерри всё знал, и Джерри осознанно пошёл на это. Том бы не стал об этом думать и просто радовался, если бы не знал, насколько Джерри был человек – пожалуй, в некотором больше него самого. А раз так, получается, что это была жертва, Джерри пожертвовал собой ради него. Но Том был слишком ошеломлён и растерян, чтобы думать об этом всерьёз, полно, и по той же причине не мог визжать и скакать от радости избавления. Пусть было четыре «бац», к которым был пройден колоссальный путь, но всё равно бац – и всё закончилось. Слишком резко. Том просто не ожидал, что так может быть. - Видимо, празднование придётся отложить, - проговорил Оскар, подперев кулаком щёку и наблюдая за Томом. Тряхнул его за плечо, чтобы вынырнул из своего шока: - Ты хоть осознаешь, что произошло? - Осознаю, - ответил Том и поправил немного стянутую им с плеча рубашку. – Но я пока не знаю, что мне думать. Это так внезапно. - И то хорошо, что не сомневаешься, а то у тебя с этим вечно проблемы. А сейчас выдохни, а то лицо у тебя, как будто тебе только что сказали не что ты здоров, а что ты смертельно болен, - сказал Шулейман и снова потряс Тома за плечо. - Почему ты меня постоянно трясёшь? – Том посмотрел на него и снова поправил больничную рубашку. - Потому что проще не дать тебе впасть в отрешение, чем потом вытаскивать из него. - Я в порядке. Я никуда не впаду, не беспокойся. - У меня есть все причины не верить твоим словам. Том открыл рот и закрыл, потому что обвинение было обоснованным. Но затем всё же сказал: - Ты же знаешь, что я молчал и врал из-за Джерри. Если бы не он, я бы никогда не стал тебя обманывать. - Да ну? Ты постоянно это делаешь: говоришь «У меня всё хорошо» и смотришь глазами побитой собаки. И снова Оскар был прав, Том не мог этого не признать, хотя у него и были причины так себя вести. - Ты же сам всегда говорил «не ной». Вот я и не ною, - сказал он в ответ. - Ныть это одно, я этого действительно не терплю, и совершенно другое – говорить о реальных проблемах. Можно подумать, я тебе хоть раз отказал, когда ты просил у меня помощи? - Нет, не отказывал, - Том опустил взгляд. – Но иногда мне просто хочется поговорить. Подождав пару секунд и не дождавшись продолжения высказывания, Шулейман выжидающе произнёс: - И? - Что «и»? - Что-то мне подсказывает, что ты не закончил своё высказывание, там ещё явно должен быть аргумент, почему ты молчишь. Выкладывай. Том не удивился тому, что Оскар так хорошо его изучил – потому что так и было, у него были причины, а одна из них существовала только с Оскаром, а на самом деле не обратил на это внимания. Вздохнув, Том с невольной обидой, которую всегда испытывал в прошлом, сказал: - Раньше ты всегда говорил, чтобы я закрыл рот, когда я пытался поговорить с тобой. Шулейман сперва удивлённо поднял брови, а затем, припомнив случаи, когда действительно так осаживал его, усмехнулся: - А ещё говорят, что коты не поддаются дрессировке. Или ты неправильный кот. Или я выдающийся дрессировщик. А вообще, лучше бы ты в других случаях ко мне прислушивался, а не молчал о Джерри. - Оскар, я уже понял, что был не прав. Не надо мне постоянно об этом напоминать. - Это для закрепления материала и профилактики идиотизма в будущем. - Тогда зачем ты проводишь со мной время, если я весь неправильный? - Я тоже часто задаю себе этот вопрос. Разобидевшись от таких слов, Том надулся и скрестил руки на груди. Но отошёл за считанные секунды и обратился к парню: - Оскар, серьёзно, почему ты со мной? Я скучный и проблемный. А у тебя интересная и весёлая жизнь, много друзей, но ты помогаешь мне и проводишь со мной время. Почему? - Я уже говорил как-то – люблю тебя не могу. Том не воспринял его слова всерьёз, поскольку и тон у Оскара был отнюдь не серьёзный, и действительно уже слышал это «признание» в прошлом, когда в первый раз жил с ним, в ответ на одно из своих многочисленных «почему?». В палату зашёл Кристиан и нарушил воцарившуюся тишину: - Я не помешаю? - Нет, не помешаешь, - ответил Том. Пусть он по-прежнему был крайне растерян из-за новости о своём выздоровлении, папу он всегда был рад видеть. - Сообщишь радостную новость? – обратился к Тому Оскар. - Какую новость? – спросил Кристиан, переводя взгляд с сына на парня и обратно. Том опустил голову и закусил губы, и, собравшись, сказал: - Папа, я теперь здоров. Джерри больше нет. - Ну-ка, покажи, что ты теперь умеешь, - подтолкнул его Шулейман, несильно пихнув локтем в бок. Том перешёл на английский: - Я теперь говорю по-английски, мне это от Джерри досталось. Наверное, ещё на пианино начну играть. Кристиан, где стоял, там и сел, и грохнулся на пол, поскольку стула за ним не было. Испугавшись, Том кинулся к нему помогать встать. - Видимо, излишняя впечатлительность – это у вас семейное, - прокомментировал ситуацию Шулейман и тоже подошёл и подал мужчине руку. - Спасибо, - рассеянно кивнул ему Кристиан, поднявшись на ноги, и тотчас всецело переключился на сына. – Это правда, ты здоров? - Да, - смущённо ответил Том. – То, что я заговорил на английском, которого никогда не знал, доказывает, что расщепления больше нет. Так Оскар сказал. Не находя слов от переизбытка чувств, от которых на глаза слёзы навернулись, Кристиан крепко обнял сына, покачиваясь вместе с ним, и в какой-то момент стиснул его ещё крепче, потянув вверх, отчего Том встал на носочки, и у него хрустнули кости. - Полегче, - посоветовал Оскар. – Конечно, это клиника, и помощь рядом, но не хотелось бы, чтобы он переехал в травматологию. - Извини, - виновато сказал Кристиан, разжав объятия. – Я сделал тебе больно? - Всё в порядке, - покачал головой Том. – Они просто хрустят. Чуть улыбнувшись ему, отец снова обнял его, в этот раз аккуратно, нежно и очень тепло, долго. Пронаблюдав эту картину ещё около минуты, Шулейман, ничего не сказав, вышел из палаты, посчитав, что дальше они справятся без него. Наконец-то наобнимавшись через минут пять, не меньше, против чего Том не возражал, Кристиан отпустил его и со всей щемящей искренностью сказал: - Я так рад за тебя. Том мимолётно улыбнулся уголками губ и ответил: - Я тоже рад. Может быть, сядем? – предложил он, обернувшись в сторону постели. - Хорошая идея, не хотелось бы снова встретиться попой с полом, - посмеялся над собой Кристиан. Они сели: Том на кровать, сложив ноги по-турецки, отец в кресло. Том смотрел вниз и кусал губы, чувствуя себя неуютно в молчании, и, так не подобрав слов, чтобы выразить свои мысли и чувства, что терзали и рвали в разные стороны, переполз к краю постели и перебрался к отцу на колени. Точно как в детстве делал, когда на душе был любой непокой, пусть и не с ним, а с другим папой, Феликсом. Не думал о том, что он уже отнюдь не маленький мальчик, папе наверняка тяжело, и это выглядит ненормально, потому что просто нуждался в этом сейчас. Уткнулся лицом в отцовское плечо и замер так. Кристиан удивился такому, но не стал ничего говорить и спрашивать и, подождав немного, осторожно обнял Тома, поглаживая его по спине и волосам и думая о том же самом – как в детстве. В детстве Тома, которого он не видел и в котором Том его не знал, но какая разница, сколько ему лет, если прямо сейчас ему нужно побыть ребёнком в руках родителя? «Мне страшно» - Том удерживал эти слова, которые тревожным красным маячком мерцали в голове. Страшно из-за непонимания, неизвестности и ответственности. Страшно из-за того, что он отныне – один. Видя и чувствуя, что у сына на душе неспокойно, Кристиан мягко, но серьёзно обратился к нему: - Том, расскажи мне, что тебя тревожит. Том, не поднимая головы, отрицательно покачал ею и, помолчав ещё несколько секунд, решил, что нужно объяснить свой «ответ». - Я не знаю, что говорить. Я… просто не знаю, что дальше. Я так мечтал о том, чтобы быть здоровым, а теперь боюсь. - Чего ты боишься? – Кристиан предпринял попытку понять, что страшит его. - Я не знаю. – Том тяжело вздохнул и продолжил: - Наверное, «боюсь» это неподходящее слово, я очень много в жизни боялся, сейчас я чувствую что-то другое. Скорее, я в растерянности. Я должен радоваться и быть счастливым, что всё закончилось, а у меня почему-то не получается. - Дай себе время. Ты не должен требовать от себя праздника, если не ощущаешь его. Том согласно покивал: то, что сказал отец, было разумным подходом. - Том, если хочешь, ты можешь поехать со мной, домой, - предложил Кристиан через паузу. - Нет, - категорично и твёрже, чем следовало, ответил Том и отстранился от папы. – Я не смогу жить в Финляндии. - Я не имел в виду переезжать насовсем, понимаю, что у тебя здесь своя жизнь и ты её вряд ли захочешь бросать. Но ты мог бы поехать со мной и пожить дома, чтобы не быть одному. - Нет, - покачал головой Том, в голосе его слышались уверенность и горечь. – Я сейчас не готов к этому. Я хочу увидеться со всеми, хотя и боюсь, если честно, - он смущённо потупил взгляд и затем снова посмотрел на папу. - Но сначала я хочу разобраться в себе и своей жизни. Обоих посетило ощущение дежа-вю. Том же уже говорил так, когда отец пришёл к нему домой. Но смысл за словами в двух случаях крылся разный. - Понимаю, - кивнул Кристиан. – Тебе нужно многое обдумать и найти себя и свой путь в этой жизни. Он замолчал на две секунды и, лучезарно улыбнувшись, добавил: - Только обещай не грустить слишком часто, - и легко щёлкнул сына по носу. Том не смог не улыбнуться тоже и ответил: - Обещаю.