Версия 2/1

Ты, ты не веришь, ты устал, Ты твердишь мне «перестань». Жизнь она ведь не только игра. Но как все меняется подчас, Изменяя что-то в нас. Только вспомни, какими мы были вчера... Планета сокровищ, Жизнь моя©

В тот день, когда Тома выписали из клиники, где он пробыл две недели, Кристиан улетел в Хельсинки, потому что ему уже не один раз звонила Оили и возмущалась: «Мама лечится, папа неизвестно где, от бабушки с дедушкой никакого толка, я одна занимаюсь всем и вдобавок присматриваю за мелкой!»; родители Хенриикки, которых попросил присмотреть за девочками, не оправдали ожиданий. Да и сам понимал, что нельзя бросать других детей ради одного. С Томом они договорились поддерживать связь до новой встречи вживую. Том не испытывал радости от того, что возвращается домой, и всю дорогу молчал, в грустной задумчивости ни о чём конкретном смотря в окно. Только рад был снова увидеть Маркиза, который в его отсутствие жил у Григория, одного из младших членов команды Эдвина. Григорий был недоволен тем, что его, пусть и временно, разжаловали в зооняньку, и не испытывал симпатии к котам, но приказ есть приказ. Шулейман-старший так и не подозревал, что его люди делают у него за спиной, поскольку главный информатор Эдвин придерживался уговора с Оскаром и не посвящал главного босса в те дела, о которых ему знать было не обязательно. С кошачьей переноской в руках Том стоял на тротуаре и в растерянности смотрел на свой дом, не понимая, что чувствует. Кажется, ничего. Ничего с отрицательным оттенком. Отпустив Григория, Оскар бесшумно подошёл и встал рядом с Томом, также устремив взгляд на фасад. И через минуту спросил: - Ты внутрь заходить не собираешься? Кстати, ключи у меня, - он достал ключи от дома и звякнул их на крышу переноски, поскольку обе руки у Тома были заняты ею. Том, мельком взглянув на него, сдавленно кивнул и попросил: - Пожалуйста, подожди меня здесь. Шулейман вопросительно выгнул бровь, удивлённый такой просьбой, но решил не спрашивать и ответил: - Ладно. Достав из карманов сигареты и телефон, он отошёл в сторону и погрузился в чтение новостей с экрана. Том поставил переноску на землю и, взяв ключи, медленно прошёл к крыльцу и поднялся на него. Отперев замки, обернулся к Оскару, который уже ничего вокруг не замечал, и, открыв дверь, переступил порог. Дом встречал умиротворенной [мёртвой] тишиной – а ничего иного и не приходилось ожидать, и не ожидал. Кажется. Прикрыв за собой дверь, Том сделал пару шагов вперёд, разглядывая прихожую зону, переходящую в гостиную, гостиную, видимую отсюда часть кухни, лестницу на второй этаж, на которой было пусто, и это так бросалось в глаза. Во всём доме было пусто, никого не было. Жизнь, которой этот дом зацепил с фотографий, куда-то исчезла, испарилась, словно марево, или просто выдохлась. Том видел перед особой обычные пустые – со всем убранством, но пустые – комнаты, более ничего. Всего четырнадцать дней прошло, а будто целая жизнь, так всё стало иначе на уровне ощущений. Немного пройдясь по первому этажу, Том подошёл к неприметной, но так хорошо знакомой двери в подвал, и спустился в подземье. Окинул взглядом помещение и остановился им на стене, где располагалась мишень. Мишени не было и в помине. Как и думал. Не зря ещё тогда, когда зашёл сюда впервые, задумался, откуда она здесь, но тогда было не до того, чтобы задумываться об этом всерьёз и помнить. Никогда её не было в реальности, она существовала только в его голове. А на месте, где мишень висела, стена была испорчена пулями, и отскочившие снаряды валялись на полу. Том подобрал помятый патрон и бросил обратно, и вернулся в дом, плотно закрыв за собой дверь, навсегда закрыв, потому что у него более не было причин спускаться в подвал. Задержался на пару секунд у двери и пошёл дальше. Заглянул в свою спальню, которая казалась чужой и ещё более пустой, чем все остальные комнаты. Обошёл ещё две комнаты на втором этаже и зашёл во вторую спальню. В глаза бросился сундук «с секретом». «Есть ли в нём что-то на самом деле? Или он так же пуст, как та стена? Может быть, и тот мужчина, Криц, кажется, был всего лишь игрой моего воображения…». Том подошёл к сундуку и открыл его. Внутри лежало всё оружие, в том числе приобретённое через Крица, что доказывало то, что он был настоящим. Всё было по-настоящему. Кроме мишени. Опустившись перед сундуком на колени, Том достал крупнокалиберного монстра. Видимо, привык, натренировался, потому что не так уж непреодолимо он тянул руку вниз. Том положил внушительный пистолет на пол и взял со дна другой – вот с этим чаще всего тренировался. Полтора месяца с оружием в руках каждый день. Два месяца со знанием, что у него нет выбора, ему придётся им воспользоваться. И вот, всё закончилось. Их больше нет. Его больше нет. Джерри больше нет. Том прижал пистолет к груди и, зажмурившись, горько расплакался, наконец-то выпуская наружу всё то, что чёрной затаившейся грозой, рвущей душу и разум, сидело внутри, позволяя всему этому выйти и, может быть, очистить его. Десять минут пролетели, как один миг, стихли всхлипы и слёзы иссякли. Том поднял голову, утёр нос и окинул комнату болезненно блестящим от влаги взглядом. Это не его дом, больше не его. Он не хотел здесь оставаться, не мог, здесь было слишком много памяти. Слишком много тяжёлых моментов и решений, отчаяния, крови, пусть пролита она была и не здесь. Здесь всюду были призраки Джерри – куда ни посмотри, видел Джерри, вспоминал, как видел его там: на кровати, у окна, в кресле, в коридоре, на кухне, на лестнице, в гостиной, за столом… Том захлопнул крышку сундука, быстро поднялся на ноги и перешёл в свою спальню. Открыл шкаф, посмотрел на одежду и закрыл его. Забрал только любимые большие часы с жёлтыми камушками, надел их на руку. Взял вместительную чёрную кожаную сумку, которую когда-то точно посчитал бы женской, и бросил в неё бумажник с картами. Вернулся во вторую спальню, сунул в тёмные недра сумки крупнокалиберного монстра, тренировочный пистолет и хромированный «дамский». В ванной умыл лицо ледяной водой, бросил полотенце на стиральную машинку. Спустился на первый этаж и положил чистые кошачьи миски туда же, в сумку. Ещё раз осмотрелся и пошёл на выход. Услышав хлопок входной двери, Оскар, не поднимая взгляда от экрана, сообщил: - Аристократичная морда уже нервничает. А я только что был в одной минуте от того, чтобы выйти из себя. Так что ты во время. Что ты там так долго делал? – спросил он с явным недовольством и посмотрел на Тома. Том поправил тяжёлую сумку на плече и, спустившись с крыльца, вместо ответа спросил на одном дыхании: - Можно я поживу у тебя? - А что с этим домом не так? Призраков в нём больше не водится. Или что-то завелось, случилось? – Шулейман адресовал Тому выразительный и требовательный взгляд. - Нет, ничего не случилось, с домом всё в порядке, - мотнул головой Том и обернулся к своему жилищу, после чего договорил: - Просто я не хочу здесь больше жить, здесь слишком много всего произошло и всё напоминает мне о том. «А заниматься покупкой нового дома я пока не готов. И я не хочу оставаться один», - добавил он про себя, опустив взгляд и закусив губу, сжав в ладони ручку сумки на плече. - Бежишь от воспоминаний? – проговорил Оскар. – Вот так и начинается диссоциация. - Я не бегу, - вновь мотнул головой Том, говоря уверенно, насколько вообще сейчас мог быть в чём-то уверен. – Воспоминания всё равно пойдут со мной, я это понимаю и не хочу забывать, если цена забвения такова, какую я уже платил. Но я не хочу здесь оставаться. Шулейман призадумался, как поступить, и ответил: - Давай баш на баш – живи у меня, сколько хочешь, но в моём настоящем доме, в Ницце. Согласен? Том подумал, отведя взгляд, и кивнул: - Поехали. - Отлично, я возвращаюсь домой! – Оскар хлопнул в ладоши и поднялся с низкого заборчика, на котором сидел. – Наконец-то. А то мой лимит терпения для Парижа уже исчерпан. Сам вещи соберёшь, или сказать, чтобы привезли отдельно? Том молчал. Не хотел ничего забирать из этого дома, кроме того, что уже взял, но говорить так не казалось правильным. А сказать, чтобы его вещами занялись другие люди, не хватало наглости. - Мне особо ничего не нужно… - ответил он, смотря в асфальт. - Окей, разберёмся, - не стал продолжать тему Шулейман. – Готов ехать сейчас? - Да. - Прекрасно. Я хочу поскорее убраться отсюда. Аристократа не забудь, - Оскар кивнул на переноску с Маркизом. – Конечно, он мне не нравится, но бросать его здесь одного, ещё и в клетке, жестоко. Том послушно поднял с земли переноску. Но отчего-то кот, оказавшись в руках хозяина, не успокоился, а стал вести себя ещё более беспокойно: начал крутиться и совсем не аристократично орать, сотрясая свою переноску. - Может быть, он голоден? – растерянно проговорил Том, озадаченный таким странным поведением своего любимца. – Или хочет в туалет? - Или кошку, - также высказался Оскар. – Если я прав, придётся его кастрировать, потому что он не заткнётся и пометит всё вокруг. Проигнорировав его предположение по поводу интереса к противоположному полу, Том поставил переноску на землю и потянулся к замку, чтобы открыть дверцу. Едва дверка отворилась, Маркиз выскочил на свободу и понёсся по диагонали через дорогу. - Берт! – донёсся до них радостный девичий крик. На противоположной стороне улицы Том увидел девочку-подростка лет шестнадцати, которая, раскрыв руки, как для объятий, практически бежала навстречу Маркизу. И, кажется, Маркиз стремился именно к ней. Когда они встретились, девушка подхватила кота на руки и прижала к груди, зажмурившись и говоря: - Малыш, ты нашёлся. Я так волновалась!.. Том растерянно и непонимающе посмотрел на Оскара, и тот сказал: - Похоже на то, что твой Маркиз и не Маркиз вовсе, а наглый изменщик. Тем временем девушка обратила на них внимание и, не отпуская потерянного и теперь найденного любимца, перебежала дорогу и, смущаясь, обратилась к ним: - Здравствуйте. Вы нашли Берта? - Вроде того, - ответил Шулейман, пока Том не мог понять, что происходит, почему эта девушка держит в руках его Маркиза, и почему он так бежал к ней. - Я даже не знаю, как вас благодарить… Спасибо вам большое. - Это твой кот? – подал голос Том. - Да, мой. Это Берт, - девушка подняла довольного кота выше и поцеловала в пушистую щёку. – Он постоянно убегает, его просто невозможно удержать в доме, он всегда находит лазейку, даже если всё закрыто, и невозможно заставить носить ошейник, он их снимает. Но он всегда возвращался сам в тот же день, когда уходил, максимум на следующий. А около двух недель назад он исчез, и никто его не видел… «Конечно исчез, Григорий знает своё дело», - усмехнулся про себя Оскар. - Вы наши новые соседи? – спросила девушка, перехватив Берта удобнее. – Надеюсь, Берт не забрался в ваш дом? - Нет, не забрался, я сам его принёс… Я переехал сюда летом, обнаружил его около дома и забрал себе, потому что думал, что он ничей. Девушка перестала улыбаться и обняла кота надёжнее, бессознательно укрывая от попытки забрать его. - Этот кот тот ещё прохвост – на два дома жил! – усмехнулся Оскар. - Это точно твой кот? Может быть, просто похожий? – с затаённой надеждой спросил Том. Не хотел расставаться с любимцем, который был его комочком тепла и отдушиной. Не хотел признавать, что тот никогда и не принадлежал ему, просто бывал в гостях и возвращался к истинной владелице. - Нет, это точно Берт, - уверенно ответила девочка. – Но если вы не верите, у него стоит чип, можем проверить. - Не надо, я верю, - раздавленно произнёс Том. Оскар взглянул на него и обратился к законной владелице усатого проходимца: - Мы можем его у тебя купить? - Оскар, не надо, - Том тронул его за руку ниже локтя. – Он не мой. - Как знаешь. Потеряв к ситуации интерес, Шулейман отошёл на пару шагов и закурил. Том вернул внимание к девушке и спросил: - Можно я его поглажу на прощание? - Да, конечно. «Я действительно любил тебя, - проговорил про себя Том, поглаживая кота, не решившись разговаривать с ним вслух при свидетелях, при его настоящей хозяйке. – Жаль, что ты любишь не меня. Мне грустно с тобой расставаться…»... Берт-Маркиз, переосмысливший своё поведение после отлучки от хозяйки и жизни с Григорием, демонстративно отвернулся от него. Том опустил руку и не стал более навязываться. Провёл взглядом девушку, уносящую его-чужой комочек тепла. Вот и всё. Почему-то всегда так складывается в его жизни – если происходит что-то хорошее, оно обязательно заканчивается в лучшем случае ничем. Но зато теперь точно подведена черта. Маркиз был с ним с первого дня жизни здесь и ушёл в последний. Очень символично и правильно. Только на душе от этого было не легче, душа переживала очередную потерю, пусть и не такую страшную, как бывало. - Мы едем? – поинтересовался уставший ждать Оскар, выдернув Тома из печальных, топких мыслей. Том обернулся к нему и немного рассеянно кивнул: - Да. Он поправил сумку и прижал её локтем к боку, и вслед за Оскаром пошёл к припаркованной машине. В последний раз взглянул на свой дом и занял своё кресло. Не оглянулся ни разу, когда они поехали, а после первого поворота это стало бессмысленно делать. Не испытывал сожалений, только желание уехать отсюда. Ехали через центр города, точно как в первый раз, когда сидел в машине Оскара, проносясь по Парижу и уносясь от него прочь, навстречу неизвестному. - Дежа-вю прям, - с усмешкой озвучил Шулейман мысли Тома. - Да, дежа-вю. - Надеюсь, в этот раз ты уйдёшь от меня не на носилках в реанимацию. На это Том только покивал и опустил глаза, а после повернул голову обратно к окну и продолжил следить взглядом за удаляющейся, но всё равно ещё очень заметной, выделяющейся среди прочего городского массива башней. Той самой Эйфелевой башней, которую так мечтал увидеть, и, увидев которую впервые, точно также из окна автомобиля Оскара, перестал дышать от восторга и желания задержаться, посмотреть подольше, но не попросил притормозить. Но сейчас вид башни не вызывал ни желания задержаться, ни каких-либо чувств – лишь укол печали в груди. Потому что город-мечта на деле оказался просто городом, и жизнь в нём не стала волшебной сказкой, а к Эйфелевой башне успел привыкнуть, пока жил с видом на неё и ходил мимо неё за продуктами. В этот раз всё было действительно иначе, и сам был на пять лет старше. Тому было не жаль покидать Париж. В нём он тоже так и не стал своим, не ощутил заветное «я дома, на своём месте». Когда они пересекли городскую черту, оставляя Париж за спиной, Том только упёрся затылком в кресло с тихим вздохом и прикрыл глаза, и сам не заметил, как в течение десяти минут задремал. Оскар полчаса терпел его беззвучное сопение рядом, с постоянной периодичностью бросая на него взгляды, и сильно пихнул в плечо, отчего Том сразу проснулся, захлопал ресницами и завертел головой, от резкого пробуждения не понимая, где он и что случилось, и, наконец, остановил вопросительно-удивлённый взгляд на парне. - Это убаюкивает, когда рядом кто-то спит, - пояснил Шулейман свои действия. – А если засну я – мы оба трупы. Том покивал и, тихо прочистив горло, ответил: - Хорошо, я не буду спать. Но, несмотря ни на данное слово, ни на громкую ритмичную музыку, заполняющую салон, через два с небольшим часа Том снова заснул, отвернув голову от Шулеймана, благодаря чему тот не сразу понял это. В этот раз Оскар не стал будить его, но Том сам проснулся через полтора часа, когда уже смеркалось. В Ниццу они въехали затемно, потратив на дорогу меньше семи часов вместо восьми с половиной. Том сразу узнал всё то вокруг, что проносилось за стеклом, и увидел разницу между Парижем и этим городом. Несмотря на середину ноября, ощущалось, что они на юге, Том буквально чувствовал дыхание гораздо более тёплого и ласкового, пропитанного лазурью воздуха, хотя все окна были наглухо закрыты, и на самом деле он не мог его ощутить. Шулейман припарковался у той же элитной, эффектно подсвеченной высотки в центре города и, сказав: «Приехали», вышел из машины, хлопнув дверцей. Том последовал его примеру и пошёл за ним к главным дверям. Было странно по второй раз, после того, как столько всего произошло в твоей жизни, возвращаться сюда, в эти огромные апартаменты, именуемые квартирой. Но это уже какое-никакое постоянство. Том остановился у порога и, перехватив руку рукой внизу живота, робко разглядывал такую знакомую обстановку. Разувшись, Оскар обернулся к нему и спросил: - Чего застыл, как в первый раз? Разувайся и проходи. «Собачья» спальня по-прежнему свободна и в полном твоём распоряжении, - ухмыльнулся он и добавил: - Хотя ты доказал, что человек, так что можешь выбрать какую-нибудь другую комнату. Том качнул головой, сам не зная, на что именно это его «нет», разулся и медленно пошёл вперёд по длинному коридору. Шулейман пошёл за ним и вместе с ним зашёл в его спальню. Остановившись близ середины маленькой в сравнении с остальными комнаты, Том оглядел её – всё было так же, как и помнил. Поставив сумку на пол подле прикроватной тумбочки, он подошёл к шкафу, открыл дверцы и, увидев, что вся его одежда по-прежнему висит в нём, забыв обо всех прочих своих переживаниях, в изумлении посмотрел на Оскара. - Почему ты не выбросил мою одежду? Ты думал, что я вернусь? - Я не занимаюсь разбором шкафов. Так что все вопросы к Жазель, ты должен её помнить. - Ты ждал, что я вернусь? – спросил Том, упрямо желая услышать «да». Шулейман не стал увиливать и ответил: - Да, ждал и даже искал тебя. Я рассказывал эту историю Джерри, могу и для тебя повторить, но позже. А конкретно сейчас я хочу поужинать. Присоединяйся, если хочешь, - с этими словами, не ожидая ответа, он покинул комнату. Том закусил губу и перевёл взгляд обратно на содержимое шкафа, испытывая необъяснимую, а на самом деле такую простую радость от вида этих вещей. Потому что это – его одежда, он сам выбирал её, только он носил её и чувствовал себя в ней уютно, в отличие от одежды, доставшейся от Джерри, которая была для него чуждой, а многие вещи были просто неприемлемыми, и кроме которой у него ничего не было, потому что не купил ничего нового, только своего, по своему вкусу. Сняв с вешалки мягкую тёмную кофту, Том зарылся в неё лицом, вдыхая запах. Она ничем не пахла, поскольку никаким парфюмом в жизни не пользовался, и прошли без малого четыре года с тех пор, как в последний раз надевал что-то из этого шкафа. Но в этом отсутствии запаха он чувствовал себя и находил ощущение покоя, устаревшее, но всё же понимание – кто он. Только сейчас, получив альтернативу, Том понял, насколько ему опротивели эти стильные, идеально подобранные вещи, которые носил. Не желая больше оставаться в этих чуждых тряпках, он разделся, побросав одежду на пол. Удивительно, но вещи, которые примерял и носил в девятнадцать, пришлись ему впору. Только футболка поджимала в плечах, но не критически, дышать и двигаться не мешала. Взглянув на своё отражение, Том пригладил майку на животе и пошёл на кухню, где за столом сидел Оскар и пил кофе с традиционной порцией горячительного, пока Жазель хлопотала у плиты, чтобы как можно скорее подать ужин, о необходимости приготовить который ей было сообщено всего десять минут назад. Окинув появившегося на кухне Тома взглядом, Шулейман вынес вердикт: - Выглядишь как эталонный «сладкий». - Что? - Как гей, - пояснил Оскар и отхлебнул кофе. Том открыл рот, чтобы возмутиться, но тот не дал ему такой возможности, говоря: - Знаю я, что ты скорее антигей, если так можно сказать о человеке, который ни разу в жизни не был с женщиной. Но выглядишь именно так, несмотря на бардак на голове. С твоей внешностью тебе противопоказаны облегающие шмотки. Том оглядел себя: не так уж и облегает, только на плечах и груди, а штаны вообще сидят свободно. Но спорить он не стал, а Оскар добавил: - Садись, - указал он на стул напротив себя, - или особого приглашения ждёшь? Том сел, куда было указано, и украдкой посмотрел на домработницу, чувствуя себя неловко оттого, что она всё слышала и услышит, если они будут ещё что-нибудь говорить. Но Жазель, закончив готовить, подала на стол и, как и пристало хорошей незаметной прислуге, исчезла с глаз. Том не очень приятно удивился, увидев, что на ужин рыба, потому что точно помнил, как говорил Оскару, что не любит её и не ест. Он вопросительно посмотрел на Шулеймана, но тот его проигнорировал. Вздохнув, Том взял вилку и приступил к еде, поскольку ничего другого не оставалось, и обнаружил, что рыба невероятно нежна и очень вкусна. И вспомнилось кое-что – если подумать, он никогда не ел рыбу. У Тома-первого, родного сына Феликса, была непереносимость рыбы, чего Том не знал, но сейчас мог предположить что-то такое. Потому он с детства привык, что не ест рыбу, и объяснял себе это тем, что она ему не нравится. Так и Феликс говорил: «Она невкусная», чтобы дать аргумент, который может понять маленький ребёнок. От этого осознания кусок застрял в горле. Чего ещё он о себе не знает? Кажется, жизни не хватит, чтобы открыть все тайны. - Что с лицом? – поинтересовался Оскар. – Невкусно? - Вкусно, - ответил Том, опустив взгляд в тарелку и водя по ней вилкой. – В этом и дело. Я вспомнил, что никогда не ел рыбу, Феликс не давал её мне и говорил, что не надо мне её есть, поэтому я всегда считал, что не люблю её. - Значит, мой маленький эксперимент удался, - довольно хмыкнул Шулейман. - Что? – Том непонимающе нахмурился и посмотрел на него. - Поскольку ты ешь всё, до чего можешь дотянуться, я предполагал, что причина твоей нелюбви к рыбе кроется в детстве, а значит – Феликс явно приложил к этому руку, и решил проверить эту гипотезу. Как раз мне хотелось на ужин рыбы. - Ты не мог бы не проводить надо мной эксперименты? – попросил Том, стараясь держать в узде своё недовольство от признания Оскара. - Не мог бы. Том, дрогнув уголками губ, впился в него негодующим взглядом, от раздражения сжав в кулаке вилку. Шулейман проигнорировал и это его проявление крайнего недовольства. На открытый конфликт Том не пошёл и, смирившись с таким положением дел – с тем, что для Оскара его слово ничего не значит, и он всё равно сделает по-своему, и вздохнув, вернулся к ужину. Покончив с ужином и допив свой кофе, Оскар ушёл в свою спальню. Том, по привычке убрав посуду в машинку и включив её, прежде чем успела прийти Жазель, тоже ушёл в свою комнату. Бесцельно походил по комнате пару минут – не думал её менять на более просторную и удобную, как предложил (разрешил) Оскар, привык к этой спальне, в ней ему было вполне комфортно – и подошёл к окну, за которым висела чёрно-синяя ночь. Открыл его и, облокотившись на подоконник, выглянул на улицу, подставляя лицо едва уловимому ветерку и вдыхая свежий воздух. Казалось, что воздух ненавязчиво пахнет солью, неповторимым запахом моря. Но Том не мог быть уверен в том, что не ошибается, и даже не мог сказать, где здесь море, только абстрактно знал, что оно есть, он ни разу его не видел за все месяцы проживания в Ницце. Близ десяти Том начал ощущать значительную сонливость и, понимая, что дальше будет только хуже, и решив не испытывать себя, направился к Оскару. Не постучав, зашёл в его спальню, не смотря на него, быстро подошёл к застеленной кровати, забрался на свободную половину и, свернувшись калачиком и подложив ладони под щёку, закрыл глаза. Шулейман вопросительно выгнул брови, ожидая объяснений этой немой эскапады, но Том его взгляда не видел и ничего не хотел говорить, просто хотел быть не в одиночестве и спокойно поспать. Поняв, что так он от него ничего не дождётся, Оскар проговорил: - Я так понимаю, своим поведением ты хочешь сказать, что будешь спать со мной? - Да. Можно? - Можно. Но я пока не собираюсь ложиться. - Мне не мешает свет. Посчитав на этом вопрос исчерпанным, Оскар вернулся к любимому гаджету, от которого Том своим появлением отвлёк его. Без трёх минут полночь Шулейман положил мобильник на тумбочку, сходил в ванную и, вернувшись, растолкал Тома со словами: - Раздевайся и ложись нормально. - Раздень меня, - сквозь сон пробормотал Том. - Уверен, что просишь меня об этом в своём уме? – усмехнулся Оскар. Том, разлепив веки и полностью проснувшись, захлопал ресницами и непонимающе уставился на парня, понимая, что, кажется, только что сказал что-то не то. - Что? – спросил он. - Ты попросил, чтобы я раздел тебя. Всё ещё хочешь, чтобы я это сделал? - Нет… - с напряжением протянул Том и, сев, потянул на себя покрывало в инстинктивном желании прикрыться и защититься. Оскар дёрнул покрывало, вырывая его у него, и сказал: - Не трогай. Не собираюсь я тебя раздевать, даже если бы ты всерьёз попросил, делать мне больше нечего. Сам раздевайся и ложись. В третий раз повторять не буду. И раз взялся – расстели кровать. Он встал и, сложив руки на груди, стал выжидающе наблюдать за Томом. Том тоже встал и стянул с постели верхнее покрывало; заметил, что Оскар раздевается, и смотрел в пол, ожидая, когда тот закончит и ляжет, но случайно поднял взгляд и почувствовал себя некомфортно и неловко от его наготы, прикрытой лишь бельём. Когда Шулейман лёг, Том тоже разделся и забрался под одеяло, и, косясь на его голый торс, на всякий случай сказал: - Не трогай меня. Оскар раздражённо выдохнул и, рывком перевернув его на бок, слишком сильно схватил за ягодицу. Том дёрнулся от неожиданности и вскрикнул: - Мне больно! Что ты делаешь? – добавил обычным тоном, мечась взглядом. - Лучше сразу реализовать страх, чем ты всю ночь будешь ждать подвоха и напрягаться. Всё, а теперь спи и мне не мешай, иначе пойдёшь к себе. Том надулся и шумно задышал от такой несправедливости и, не подумав, что делает, вытянул ногу под одеялом и пнул Оскара пяткой куда-то в голень. И тут же, зажмурившись, закрыл руками голову и поджал колени к животу, защищаясь от ответного удара. - Знаешь, я однажды выпорол Джерри. Когда-нибудь я сделаю это и с тобой, если будешь плохо себя вести, - сказал на это Шулейман и погасил свет. Том ещё секунд десять лежал, не шевелясь, и, поняв, что, кажется, наказания не будет, опустил руки и настороженно посмотрел на Оскара, ничего не различая в темноте после света. И, осторожно улёгшись удобнее, закрыл глаза.