Версия 2/1

Том не думал об этом, не искал намеренно, но не мог не замечать, что что-то в нём изменилось, и этот процесс продолжается, как вода течёт куда-то в будущее, к неведомому. Ещё в клинике отметил это, но сейчас, на четвёртый день жизни у Оскара и на восемнадцатый день жизни без Джерри, эти неосязаемые, неконкретные какие-то, но очевидные изменения не покидали мыслей, чем бы ни занимался, эти мысли-ощущения присутствовали фоном. А когда окунался в них всецело, в основном по вечерам, сидя в одиночестве у себя в комнате, можно было и не вынырнуть, настолько всё было непонятно и цепко. Том кусал пальцы и всё больше осознавал – как прежде уже не будет. Но не получалось понять, что же в нём изменилось, и не мог понять и придумать, что с этим всем ему делать дальше. Жил, мыслил и чувствовал, как привык, но всё больше в душу закрадывалось ощущение [осознание], что это уже не работает, этого мало. Разум, войдя в конфронтацию с душой и своим носителем, требовал расширения, а душа пребывала в смятении и тревожном страхе от непонимания и нежелания признавать перемены, которые уничтожат зону комфорта, и придётся всё начать сначала, отстроить её заново. От всех этих перенасыщенных, водящих по лабиринтам без выхода дум Том обзавёлся головной болью, и у него испортился сон. Он подолгу не мог заснуть и, дождавшись, когда тот заснёт, смотрел на Оскара, к которому вернулся на следующую ночь после утреннего инцидента с поцелуем, потому что с ним было всяко спокойнее, чем без него. Его расслабленный вид в плену сна, мерное тихое дыхание умиротворяли, жаль, не настолько, чтобы вовсе вытеснить мысли из головы. А один раз встал посреди ночи и почти час смотрел в окно, но больше не решился так делать, боясь разбудить соседа по кровати. Том уже перестал смотреть на двери в ожидании и привык к тому, что Джерри не придёт, и это было категорически, чертовски непривычно и странно. Странно от мысли: «Я теперь здоров, я один». Это событие – избавление, исцеление, на которое и не надеялся, требовало каких-то действий, но Том не представлял, что ему делать. Его тяготила двойственность своего положения и ощущений. С одной стороны, у него всё было хорошо, ему было хорошо, не мог ни на что пожаловаться. А с другой, ему словно стало тесно в собственной коже, в том себе, каким был всегда, и от этого испытывал муторное, неоформленное неудобство. Первое, конечно, превалировало, потому и улыбался вполне искренне, и посмеяться мог, но и от второго было никуда не деться. Ещё три дня прошли, миновала неделя с того дня, как он сбежал из своего пропитанного воспоминаниями дома, а заодно и из Парижа, до чего вряд ли дошёл бы сам, но что так кстати предложил Оскар. Если подумать, он всегда так поступал – убегал в самом прямом смысле этого слова, когда возникала серьёзная, остро застрагивающая его проблема, вместо того, чтобы попробовать разобраться с ней, и в итоге становилось только хуже. Потому что он никогда не имел плана, у него был только миг, мысль «я так больше не могу» и голосование ногами в пользу того, что он неразумный слабак, неспособный самостоятельно разобраться со своей жизнью. В настоящем случае не стало хуже от очередного бегства, всё было хорошо. Но от этой мысли не было легче, хотя и не ждал подвоха ни от Оскара, ни от судьбы. Том всё больше осознавал паршивую истину – что в этой спокойной жизни у Оскара под крылом прячется, как страус прячет голову в песке. Что трусливо и малодушно прячется на территории, где он всего лишь гость, что избавляет его от необходимости что-то решать, что-то менять, думать о том, как жить сегодня и завтра. Но снова та же беспомощность – не знал, что ему делать дальше, чего от него требуют перемены и что они означают, в чём они, чёрт побери, заключаются! Хоть лбом об стенку бейся, чтобы в пустую голову пришёл ответ. Том попробовать рисовать, что в определённое время неплохо помогало отвлечься от внутренней сумятицы. Но, вынырнув из бездумного транса, в коем всегда творил свои непонятные терапевтические рисунки, обнаружил, что с листа на него смотрят – его глаза, его глаза в обрамлении вееров ресниц и лицо в обрамлении платиновых локонов. Он нарисовал Джерри; сочетание обычного чёрнографитного карандаша и белизны листа удивительным образом передавало все краски жизни. Том порвал портрет на мелкие клочки, чтобы Оскар его не дай Бог не увидел, и спешно оправил в урну. И больше не притрагивался к альбому. Только этого ему не хватало – забить голову ещё и мыслями о Джерри. «Я так мечтал от тебя избавиться, но без тебя всё равно не чувствую себя полностью счастливым и хоть в чём-то уверенным. Моя жизнь стала ещё более непонятной…». «О Господи, это сумасшествие в квадрате: я разговариваю со своей альтер-личностью, которой больше нет!». Том закрыл глаза и уронил голову на сложенные на столе руки. «Видимо, дело было не в расстройстве личности, а я просто ненормальный». «Что мне делать? Что происходит?». «Ты должен был жить, у тебя бы это действительно получилось лучше». Мысли не поддавались контролю. Том застонал-заскулил сквозь зубы и съехал в сторону, и ещё, и свалился со стула. Боль от столкновения костей с твердью пола отвлекла и отрезвила. «Чего я ною? Я живу, я здоров, а всё равно ною!». «Прав был Джерри, я слабак». Том зажмурился и с силой похлопал себя по щекам, и решительно направился к Оскару. Не представлял, что хочет ему сказать, но не собирался больше сидеть в одиночестве и наматывать сопли на кулак. По крайней мере, до конца сегодняшнего дня не собирался, а завтра, может, снова накроет. Без стука зайдя к Оскару, Том сел на кровать, где тот лежал, как всегда смотря в экран на этот раз планшета, и устремил на него внимательный-внимательный, ожидающий взгляд. И лёг ему под бок, и затем нагло закинул на него руку и ногу. Том нуждался в присутствии, а, поскольку разговор не шёл и не начинался, и парень вообще не обращал на него внимания, решил хотя бы так, телесно получить контакт. - Какой ты ласковый стал, - усмехнулся Шулейман, поведя подбородком, и взглянул на него. – Может, тебя ещё за ухом почесать? Том вскинул голову, оскорблённо надув губы, и перекатился на другой бок, спиной к нему. Но меньше, чем через минуту перевернулся обратно и, удобно устроив голову у него на плече, прикрыл глаза. - Я сегодня буду с тобой спать, хорошо? – спросил Том, ощущая сладкое расслабление. - Я уже понял, что я у тебя вместо плюшевого мишки, и смирился с этой ролью. Через обоюдную паузу Том произнёс: - Если я засну, - «а я, скорее всего, засну», - не буди меня резко. - А как мне тебя будить, нежно? - Аккуратно. - Почему тебе сейчас не раздеться и не лечь нормально? Тогда мне не нужно будет тебя будить. - Я ещё не хочу спать. - Ага, я вижу, - фыркнул Оскар и перевёл взгляд обратно в экран. Было мало контакта и тепла, очень мало, хотелось больше. Поддавшись необдуманному ребяческому порыву, Том обхватил Шулеймана за плечи, обнимая, тормоша немного, и снова закинул на него ногу. Вскоре расцепил объятия, положил одну руку ему на грудь и, доведя ладонью до середины живота, отдёрнул её, как опалившись. - У тебя такой твёрдый живот, - проговорил Том с лёгким недоумением, открыв глаза и приподнявшись. - Это называется пресс. Том чуть кивнул и, неуверенно протянув руку, осторожно и опасливо потрогал его торс на уровне солнечного сплетения, касаться ниже было страшно и казалось неправильным. Оскар скосил к нему глаза и произнёс через пару секунд: - Тебе не кажется нечестным, что ты меня трогаешь, а мне тебя трогать нельзя? - Ты меня тоже трогаешь, - уверенно и без задней мысли возразил Том. - Да ну? – деланно удивился Шулейман и, не ожидая ответа, стремительно потянулся к Тому, «чтобы восстановить справедливость». Том рефлекторно ударил его по руке и закрылся руками, защищая уязвимую зону, от одной мысли о чужом прикосновении к которой брала леденящая оторопь. - Что и следовало доказать, - хмыкнул Оскар. - Ты сделал это слишком резко, я был не готов! – возмутился Том. - Я состарюсь раньше, чем ты будешь хоть к чему-то готов. С грудью и животом у Тома было связано особенно много страхов, он не выносил оголять эту зону более всех прочих. Выдохнув, Том, борясь с собой, медленно опустил руки и сказал: - Я готов, трогай. - Забудь, уже не актуально. Ложись обратно, Котик, - Оскар выделил обращение и поднял руку, приглашая себе под бок. Том лёг и, приподняв голову, серьёзно уточнил: - Ты же не будешь теперь меня так называть? - А как мне тебя ещё называть? Мышь удалилась, остался только Кот, так им и будешь. - Шулейман подумал секунду и продолжил: - Хотя нет, Кот это слишком банально, а все уменьшительно-ласкательные формы этого слова слишком ванильны. Останешься Котомышом, это твоё. - У меня есть имя. Почему ты не называешь меня по имени? - Имя есть у всех, и в большинстве своём имена крайне неоригинальны, а вот прозвище уникально и его ещё нужно заслужить. Так что радуйся и гордись. - Оно мне не нравится. - Прозвище не выбирают. Так что нравится или не нравится тебе, но ты всё равно – Котомыш. Том шумно выдохнул, выражая своё недовольство, и глубоко задумался, силясь придумать в ответ какое-нибудь говорящее прозвище для Оскара. «Горе-док». Отвлёкшись от первоначальной задумки, Том нахмурился, пытаясь понять, откуда выскользнуло это прозвище, оно было совсем не в его стиле. И вспомнил, что это Джерри несколько раз так называл Оскара. Озвучивать этот вариант Том не стал – слишком резко звучит «горе-док», но решил, что если Оскар будет его доставать, то обязательно воспользуется им, желательно, с приличного расстояния. «Доктор-пьяница». Том снова нахмурился, сильнее прежнего. Этого прозвища в адрес Оскара он от Джерри точно не слышал, кажется, не слышал, по крайней мере, вспомнить ничего такого не мог. А плодом его собственного воображения оно не могло быть, поскольку оно не просто резкое, а очень обидное и оскорбительное, уничижительное, а даже в самом большом запале (а он сейчас не находился в нём) обидеть Оскара Том не хотел. «Почему он так много пьёт? – вдруг пришла в голову отвлекающая и увлёкшая мысль. – А сейчас он пьяный?». Без боя поддавшись любопытству, Том поднял голову и вытянул шею, принюхиваясь и пытаясь уловить знакомые коньячные нотки. Заметив это, Оскар скосил к нему глаза и проговорил: - Надеюсь, следующим шагом ты не решишь пометить территорию? - Что? - Зачем ты меня обнюхиваешь? Том смутился того, что, оказывается, было заметно и понятно, что он делает, и, отстранившись, сел на пятки. Но ответил: - Я пытался понять, пил ты или нет. - Открою тебе секрет – среди людей принято пользоваться словами, когда хочешь что-то узнать, и вообще всегда, а не вести себя как животное. К смущению прибавились пристыженность и налёт обиды от сравнения с животным. Том опустил голову и ковырял пальцем штаны на бедре. Посмотрев на него секунд пять в ожидании ответа, Шулейман спросил: - И что, нюхач, каково твоё заключение касательно наличия/отсутствия алкоголя в моей крови? - Я ничего не почувствовал. - Правильно. Я сегодня не пил. Только чуть-чуть. Том в четвёртый раз вернулся к Оскару под бок и устроил голову у него на плече, и, подумав, спросил: - Почему ты так много пьёшь? - Я пью не так уж много, и у меня нет с этим проблем. - По-моему, ты пьёшь постоянно. - По-моему, ты хочешь на пол. - Нет, не хочу. - В таком случае не говори глупостей, и будем и дальше мирно и невинно делить постель, - Шулейман обнял Тома одной рукой и звучно шлёпнул ею по попе. Том в ответ лягнул его, но не отодвинулся, худо-бедно привык уже к таким приколам от него. А Оскар усмехнулся: - Интересный у тебя рефлекс: бьёшь по заднице, а дёргается нога. Нужно будет запомнить.