Версия 2/1

Ты, что ты можешь мне сказать, Что вообще ты можешь знать, Если сам я не знаю, кто я? Мне самому решать, кем быть, Самому решать, как жить. И моя лишь жизнь моя!.. Планета сокровищ, Жизнь моя©

Наконец, на Тома снизошло озарение, нашёл то, что сможет стать его точкой отсчёта, возможно, точкой опоры, от которой он сможет оттолкнуться, чтобы с чистого листа и с чистым разумом шагнуть в новую, нормальную жизнь. Но для того, чтобы исполнить это, Тому была необходима помощь Оскара. Снедаемый неуверенностью, ковыряясь в тарелке, он поднял вопрос за завтраком: - Оскар, ты говорил, что их похоронили? - Да. - А где? - В Париже. А что? Том опустил взгляд и закусил губы, и сказал главное: - Мы можем туда съездить? На их могилы? - Зачем? – Шулейман прямо посмотрел на него. – Хочешь прощения попросить? - Нет… - Хочешь плюнуть на надгробия? - Нет… - медленно проговорил Том, про себя ужаснувшись такому предположению: кем бы они ни были, он бы никогда не сделал такого. - В таком случае не вижу причин для данного визита. - Оскар, для меня это важно, я хочу туда съездить. - Они мертвы, ты молодец. Чего ты ещё хочешь? Всё, успокойся с этой темой. - Я хочу туда съездить, - упрямо повторил Том. - Я сказал – нет. - Это твоё последнее слово? - Окончательное. Шумно выдохнув, Том поднялся из-за стола и направился к двери. Вспомнил, что едва притронулся к завтраку и что после такого разговора едва ли вернётся в ближайшее время, развернулся, демонстративно забрал тарелку, но, прежде чем он успел сделать три шага, Шулейман ровным тоном одёрнул его: - Не таскай еду в спальню, это дурная привычка. Том поджал губы и без спора вернулся на своё место напротив него, но недовольство и несогласие с ним выказал: - Ты мне не папа, чтобы меня воспитывать. - Твой «сумасшедший акушер» плохо тебя воспитывал. - Не говори так, - резко сказал Том. – Что бы он ни сделал, он тоже был моим отцом, и я любил его. - У него были серьёзные психические проблемы, и он – работал акушером. Я ничего такого не сказал, только факты. - Факты можно сказать по-разному. Почему ты никогда не думаешь о том, чтобы не задеть меня своими словами? - Потому что, если я буду об этом думать, мне придётся всё время молчать. Ты слишком чувствительный и обидчивый. К тому же прямота неплохо закаляет. Вон, в начале ты от каждого моего слова в ступор впадал, а сейчас отвечаешь стабильно и спорить и огрызаться пытаешься. По-моему, результат говорит сам за себя. - Ты с самого начала проводил надо мной эксперименты? – спросил Том со смесью горечи и затаённого возмущения. - Нет, это не было моим экспериментом, я просто вёл себя с тобой обычным для себя образом и не делал скидку на то, что ты больной и так далее. Но я достаточно наблюдателен, чтобы отследить прогресс. - А мог бы хотя бы для разнообразия иногда жалеть меня, потому что мне действительно было очень сложно, - с обидой проговорил Том, глядя на Оскара исподлобья. - Это не работает. Но работает мой метод. Сам же говорил, что только у меня получилось найти к тебе подход, а все те тактичные специалисты шли лесом. - Я лгал. - Ой, вот только сейчас не пизди! – махнув рукой, весело воскликнул Шулейман. Том молчал и сверлил его взглядом, потому что на самом деле это было правдой, только Оскар сумел преодолеть все его барьеры (просто сносил их или заставлял его самого переползать их), но прямо сейчас признавать это не хотелось. - Да, твой «безжалостный» подход работает, - согласился он и сразу добавил: - Но ты обращался со мной хуже, чем с собакой, а это слишком. - Ты порядочно проигрывал Дами в сообразительности, так что в самый раз. - Почему ты постоянно меня унижаешь? - Я тебя не унижаю, а говорю правду в лицо. Видь разницу. Или тебе больше нравится, когда в глаза улыбаются и слова не того не говорят, а за спиной обсуждают все твои недостатки? Только не это… Слова Оскара напомнили Тому о том, как вела себя его семья, в том числе о том конкретном случае, когда подслушал разговор мамы с сёстрами и услышал то, чего никогда не хотел бы слышать. И то, как смотрел ему в глаза Шулейман, прямо и пристально, выжидающе, указывало на то, что, видимо, он на то и намекает. «С ним невозможно спорить…», - подумал Том, опустив глаза. Да, как спорить с человеком, который всё про тебя знает, умён, прозорлив, никогда не лезет за словом в карман и обладает напором танка? Без шансов… Когда пауза слишком затянулась, Шулейман обратился к Тому: - На этом всё? Эй, не сдавайся так быстро, это прикольно – поспорить с тобой для разнообразия! – добавил он с яркой усмешкой-улыбкой. - С тобой невозможно спорить, - угрюмо озвучил Том свои мысли. – Ты всегда раздавливаешь меня, как таракана. - И ты говоришь мне, что я тебя унижаю? Твоя самооценка ниже плинтуса. Как раз на том уровне, где ползают тараканы. - Тебе спасибо за это. Благодаря тебе я знаю, что я тупое немощное недоразумение. - А ещё ты очень красивый, - уже серьёзно сказал Оскар. Том уставился на него так, словно тот сказал, что динозавры всё ещё существуют, и доказал это, и спросил дрогнувшим голосом: - Что? - Ты красивый. Так много людей не могут ошибаться. Том выдохнул, оправляясь от шока, потому что Оскар озвучил не своё мнение по поводу его внешности. - А, ты об этом… - проговорил Том и качнул головой: - Я им не верю. - Вот видишь – ты веришь только в плохое. - А ты сам считаешь меня красивым? – Том с вызовом вскинул голову. - Когда я смотрю на тебя, у меня возникает одна ассоциация – нечто совершенно бесполезное, но симпатичное. Как котёнок. - Вот видишь, ты снова сравниваешь меня с животным. А я не животное. И никогда – никогда не называй меня котёнком. - Ой-ой. А что, если буду? Когти выпустишь и расцарапаешь меня? Том механически посмотрел на свои ногти, которыми вполне можно было поцарапать, пора бы их постричь, и по возможности с достоинством ответил: - Я не животное, чтобы царапаться. - О, поверь мне, царапаются не только животные, но и люди. Поняв, что Шулейман явно имеет в виду что-то пошлое, Том сказал: - Я ничего не хочу об этом знать. - Зря. Между прочим, к тебе это тоже имеет отношение, к твоим рукам. Том непонимающе нахмурился, а Оскар сказал: - Подсказка: ответ начинается на букву «Д»… Разумеется – Джерри. - Я ничего не хочу об этом знать, - чётко повторил Том. - Снова не желаешь слышать ни слова о Джерри? - Не хочу знать, чем вы занимались, - Том опустил взгляд в тарелку, снова терзая вилкой её содержимое. Вернулся ради завтрака, но так ничего больше и не съел, потому что отвлёкся на разговор. А сейчас и остыло уже всё, и аппетит пропал. Вот незадача. Как всегда. - Ты это и так знаешь, - спокойно парировал Шулейман. - Я не хочу знать подробностей. - А в лицах я и так не смогу показать, у меня ноги за голову не закидываются. Том болезненно и неприязненно скривился, не сводя взгляда с Оскара, надеясь, что он притормозит, но он продолжил: - Чуть-чуть приукрасил – не делал он этого в постели. Но в целом умел и не такие чудеса акробатики вытворять. Кстати, - Шулейман облизал ложку, которой до этого размешивал кофе, и ткнул ею в Тома, - ты тоже должен это уметь. Том протяжно вздохнул, прикрыв глаза, и обречённым тоном спросил: - Оскар, ты специально изводишь меня? - Я просто с тобой разговариваю. Сам же жаловался, что я прежде тебе рот затыкал. Наслаждайся всей полнотой общения. - Говоришь в основном ты. Том поднялся из-за стола и пошёл искать в холодильнике и шкафчиках что-нибудь вкусное и более аппетитное, чем холодный завтрак. - Не моя вина, что на пять моих предложений ты говоришь одно слово, - услышал он ответную реплику Оскара и ничего не сказал ему на это, сосредоточиваясь на поиске еды. Взяв две немаленькие белые булочки, Том прихватил к ним масло, нож и чистую тарелку и, вернувшись за стол, стал сооружать нехитрые бутерброды. Съев одну и начав вторую, Том совсем успокоился в своём раздражении, и в голову вернулась мысль, с которой всё началось. Он должен добиться согласия от Оскара! Том исподволь взглянул на него и, опустив взгляд обратно в тарелку, попробовал ещё раз, немного иначе: - Оскар, по поводу поездки в Париж… - Ты думаешь, у меня такая короткая память, что я не помню того, что было полчаса назад? За это время я не изменил своего решения. - Но почему? - Потому что. Хочешь – езжай один. - Как я поеду один? - Никак. Потому забудь об этой затее. Тому ничего не осталось, кроме как сдаться. Когда прежде он пытался переубедить Оскара в чём-то? Никогда. Каковы его шансы сделать это сейчас и одержать победу? Никаких… Он закрыл рот и с этим вопросом, и в принципе и опустил голову. Закончив с завтраком, сделал себя чай и пил его очень горячим, избегая смотреть на Шулеймана, после чего ушёл в свою комнату. Тому было дико обидно из-за того, что нашёл выход - увидел свет в своём тумане, на который необходимо было лететь, а Оскар подрезал ему крылья. И грустно оттого, что, раз так, значит, ничего не изменится. Ничего не изменится, если он ничего не сделает, хотя бы не попытается. А он ничего не сделает, потому что не сможет. Ясно же сказано – нет, забудь. «Ты всегда сдаёшься», - эти слова Джерри без конца всплывали в голове. Как и это: «Ты слабак». Да, он и есть – слабак, опустил руки и ничего не может сделать самостоятельно. «Или могу?», - пришла вечером мысль, полная робкой, но пульсирующей светом надежды и затаённой силы. Оскар отказался помогать и ехать с ним в Париж, но он может сделать это в одиночестве. Это всего лишь поездка на кладбище! Решив так и поступить и наметав в уме план действий, Том, ничего не сказав об этом Оскару, со спокойной душой лёг спать. В свою постель. Следующим утром Том проснулся пораньше, в шесть утра. Сразу включил ноутбук и купил билеты на поезд Ницца-Париж на ближайшее время. Оделся и в спальне надел куртку, собрал в сумку бумажник, паспорт и бутылку воды. И уже в семь утра, даже не позавтракав, чтобы не задерживаться и не быть пойманным, тихонько сбежал из квартиры, чтобы точно успеть к отправлению, ведь ещё нужно было добраться до вокзала. В поезде Том не мог спокойно усидеть на месте и всё вертел головой по сторонам, потому что – он в первый раз сидел в поезде! И он впервые в жизни делал что-то сам, совсем сам! На самом деле, второй раз в жизни, но о первом опыте, приведшем к трагедии, Том сейчас не вспоминал. Насмотревшись на внутреннее убранство состава, Том отвернулся к окну и, подперев кулаком челюсть, наблюдал за промелькивающими за стеклом картинами: городской пейзаж сменился живописным природным (уже рассвело, и можно было всё рассмотреть), а вот снова город, другой какой-то, через который проехали без остановок… К обеду в желудке начало сосать от пустоты, но вода помогала частично утолить это чувство. Том был слишком поглощён мыслями о том, к чему уже почти приехал, чтобы отвлекаться на голод. В половине третьего поезд прибыл на Лионский вокзал в столице. От количества лиц вокруг и хаотично перемещающейся толпы у Тома перехватило дух, и он встал в начале привокзальной площади, ошеломлённый насыщенностью окружающей действительности, которая затягивала в подобный калейдоскопу вихрь. Никогда в жизни он не видел столько людей разом и никогда доселе не был частью чего-то большего, чем он сам в своём маленьком мирке, частью большой, бегущей куда-то жизни. Перейдя через площадь, Том огляделся по сторонам, думая, каким должен быть его следующий шаг, и проследил взглядом один из проезжавших мимо автомобилей. «Нужно вызвать такси». «А как я вызову такси, если у меня нет телефона?». Мобильник Том оставил дома, дома у Оскара. «А как я узнаю, куда ехать? Для этого мне тоже нужен телефон…».. Надо купить телефон, так Том решил и, посомневавшись немного – налево или направо, пошёл направо, гадая, где ему взять необходимый гаджет, и внимательно вчитываясь в вывески магазинов. Пришлось пройтись, но дверь в салон связи под соответствующей говорящей вывеской нашлась без особого труда. Ориентируясь на внешний вид, Том выбрал крупный «яблочный» аппарат бирюзового цвета. Здесь же подключили новый номер, и он получил на руки полностью готовый к эксплуатации гаджет. Выйдя из салона, Том вынул телефон из коробочки, сунул её в сумку и вбил в строку поиска «кладбища Парижа». Выданные результаты озадачили и заставили растеряться: Том предполагал, что в Париже не одно кладбище, но их оказалось больше, чем он ожидал. И только сейчас он осознал, что не знает точного адреса и понятия не имеет, в которую из этих разбросанных по карте точек ему нужно ехать. Но после пары минут растерянности это не заставило опустить руки: в конце концов, он не ограничен во времени и может по очереди посетить все места скорби. Подумав, глядя в карту города, Том решил начать с самого дальнего от центра кладбища (и угадал), и, с усилием вспомнив номер, вызвал такси. Машина приехала через пять минут. Водитель, зная место назначения, хранил почтительное молчание и обошёлся без музыки в салоне, чему Том был и рад, ему нужно было подумать. Он снова смотрел в окно, но концентрировался уже не на вещах за стеклом, а на том, что происходило внутри него. Том допил остатки воды и, убрав пустую бутылку в сумку, отвернулся обратно к окну. Через десять минут автомобиль остановилась, и водитель произнёс: - Извините, мсье, но дальше проезд запрещён. - Ничего страшного, - рассеянно мотнул головой Том, вынырнув из своих раздумий. – Я дойду. Расплатившись, он вышел из машины и услышал, как она отъезжает, оставляя его в одиночестве на перепутье с видом на раскидистое, обнесённое кованым забором кладбище. Ветер подвывал и кидался со всех сторон, вокруг не было высоких построек и его ничего не сдерживало. Том застегнул куртку повыше и пошёл вперёд. Ветер продолжал подвывать, и вокруг не было ни единой живой души, даже шума проезжающих автомобилей не было слышно, что давало понять, что это место не самое популярное, обособленное от ритма большого города. Вдруг Том ощутил нечто, что расширило душу и сознание до размеров, казалось, целого мира – полную, абсолютную, незыблемую свободу. Как у того ветра, что раз за разом протекал холодком по коже и трепал порядочно отросшие волосы. Не дойдя пятнадцати метров до своей цели, Том остановился, переживая это чувство, позволяя ему переродиться в нечто осмысленное, а не просто высокое. Он - свободен. Том впервые ощутил себя таковым, не просто ощутил, а осознал – так оно и есть, но это не стало шоком, а было – правильно, в высшей степени правильно. Все оковы спали и растворились без следа. Свободен. Он здоров, у него есть деньги и ему больше не нужно ничего бояться. Может отправиться в любую точку земного шара и там начать всё заново, может заниматься, чем заблагорассудится, тем, что душе угодно, или следовать секундной прихоти, не оглядываясь ни на что и ни на кого. Может что угодно, больше нет границ, нет обстоятельств-цепей. У него есть своя жизнь и целый мир, частью которого является и в котором может быть устроен и счастлив, для того есть все условия. Нет гарантий, что всё будет просто, но что-то обязательно будет, и только от него зависит, каким будет это «что-то». В жизни есть миллионы направлений, миллионы возможностей, главное видеть их. Том наконец-то понял, что имел в виду Джерри, говоря: «У тебя были все возможности для того, чтобы устроить свою жизнь приемлемым для себя образом, но ты не видишь дальше своих страхов, ты живёшь с закрытыми глазами». Джерри был абсолютно прав. Только немного грустно было оттого, что может отправиться куда угодно, но нигде из этих сотен, тысяч мест его не ждут. Точнее папа ждёт и будет рад ему, но там, в Хельсинки, и все остальные, а с ними Том пока был не готов встречаться. И, если верить папе, бабушка с дедушкой тоже будут рады его видеть. Но, хоть постигал испанский язык, разговаривая с отцом по Скайпу, и сам тоже как-то занимался его изучением (плохо, очень плохо занимался, потому что с папой было лучше и интереснее, чем с онлайн-учебником; то лень была, то не до того), на данный момент мог сказать всего пару-тройку полных фраз по-испански, а этого категорически мало для полноценного общения. Он уже проходил это в Финляндии и ни за что не хотел повторения того несуразного, плачевного для всех опыта. Но как бы там ни было, пусть у него нет конкретного направления, куда двигаться, нет очертания цели и понимания, что ему нужно, он – может, он свободен. Том более не ощущал необходимости посетить Их могилы. Он уже обрёл прозрение и осознание себя, ради которых, с надеждой на которые, и затевался этот путь. Но решил закончить это дело, раз уж начал. Пройдя вдоль ограды, Том прошёл двустворчатую калитку и по прямой направился вглубь кладбища, к самому отдаленному ряду, и оттуда начал поиск, проходя вдоль рядов могил. С опозданием пришло понимание (большее, чем просто знание), что за всеми этими плитами, статуями и крестами люди, люди, которые жили когда-то, тоже ходили по этой земле, думали, чувствовали, вели свои жизни, а сейчас их нет, от них остались только кости, имена и даты на камне и память. От этого понимания не стало жутко, но оно было очень тяжёлым; тяжело быть живым, когда видишь смерть, то, что после смерти, из которой нет возврата. После изображения достаточно молодой женщины с чёрными глазами, почившей ещё в восемьдесят восьмом году, Том наткнулся взглядом на знакомое лицо. Голубоглазый. Их могилы были расположены рядом, в ряд. Справа налево: голубоглазый, кудрявый, Азиат и Шейх. Том встал перед ними и переводил взор с одного лица на другое, даже не пытаясь понять, что чувствует, просто позволяя себе чувствовать, прожить это. Как ни странно, не испытывал ни ужаса, ни отвращения, ни жалости, ни острого раскаяния. Ничего толком не чувствовал, только что-то смутное, слабое, смесь всего со всем, чему нужно было время, чтобы проясниться и найти своё место в его душе. Не торопился, стоял и смотрел, ни о чём не думая намеренно. Том провёл медленным взглядом по надгробиям, делая то, чего в прошлом не решился сделать, не смог заставить себя, - читая их имена: Эрик Зильд (голубоглазый), сорок три года. Даймон Ру де Лафар (кудрявый), тридцать шесть лет. Ремус Дарий (Азиат), сорок два года. Бахир Аббас Юсуф Якуб (Шейх), сорок четыре года. Шейх не Шейх, но он действительно оказался представителем арабского мира. А кудрявый оказался самым младшим, получается, что девять лет тому назад, когда всё случилось, ему было всего двадцать семь лет. Всего на четыре года больше, чем Тому сейчас. Стало очень больно, когда вспомнил, что этот «младший» с ним делал. И Шейх тоже со своим хладнокровием. Всё же эта рана никогда не затянется без следа. Но это уже была другая боль, без скатывания в истерику и желания кричать и рыдать в голос. Время текло ощутимо, но необычным образом: не в секундах, а получасовыми интервалами, без понимания, сколько именно прошло, много, просто много. Том не надел любимых часов, прежде не надевал их, выходя из дома, всего один раз, первого ноября, потому что «не хотел запятнать то, что было его проблеском света», а посмотреть, который час, на новом телефоне не думал. Стоял и смотрел на надгробия, погрузившись глубоко в себя и убрав зябнущие ладони в карманы; оделся достаточно тепло для Ниццы, но не учёл то, что в Париже холоднее, нужно было посмотреть прогноз погоды. Смеркалось. Том простоял над их могилами без движения и в безмолвии сорок минут и всё больше чувствовал, что всё меньше чувствует, смотря на надгробные плиты своих насильников и истязателей, под которыми – лежат они, в их лица и неживые, но точно такие, какими были при жизни, глаза. Чувства, все те страшные, чёрные, мучительные чувства утекали и рассеивались по ветру. Да, он никогда не забудет, никогда не станет полностью таким, каким мог быть, если бы не тот ад под землёй. Но сейчас их нет, они мертвы. А перед мёртвыми нет смысла испытывать какие-либо чувства, будь то страх, злость, сожаление, раскаяние. Они ни в чём не виноваты, и он тоже не виноват. Они его не пощадили, а он… не смог пощадить. Всё закончилось там, где и началось, не в месте, но в людях. Том наконец-то почувствовал, что по-настоящему отпускает прошлое. И отпустил. Более не было причин задерживаться здесь, случилось всё, что должно было случиться. Том развернулся и, не оглядываясь, направился к выходу с кладбища. Прошёл через открытую кованую калитку и, повернув налево, уверенным шагом пошёл в обратном направлении, к тому месту, где его высадил таксист. Теперь он знал, что ему нужно, чего он хочет. На самом деле, давно уже хотел сделать это, но всё время было то невозможно, то неправильно (и не хотелось, убеждал себя в этом), то не до того из-за очередного жизненного бедствия, и ещё десяток всяких причин. Но сейчас его ничто не удержит. Том вызвал такси и поехал на вокзал.