Версия 2/1

Нам порою не понять, Как легко всё потерять. И когда тебя не замечают, когда ты один, Мечта улетает, а ты ей кричишь: "Подожди!". Планета сокровищ, Жизнь моя©

Прямого отправления в Морестель не было ни с одного из семи парижских вокзалов. Нужно было ехать в более крупный Вильфонтен, а оттуда на рейсовых автобусах добираться до Морестеля, но и туда поезд отходил только следующим утром, в одиннадцать двадцать. Том купил билет на завтра, поел в круглосуточном кафе и всю ночь просидел без сна в здании вокзала. Лазил по просторам сети, коротая время, посмотрел порекомендованный рейтингами новый фильм, что было так непривычно делать с телефона, ждал, когда наступит утро и нужный час, и просто сидел без всякого дела, думая или смотря куда-нибудь с пустотой в мыслях. Несмотря на то, что пошли вторые сутки без сна, спать не хотелось, и Том совсем не испытывал усталости. Встречать рассвет не спящим, наблюдая его через окна вокзала, точки, откуда отходит множество дорог на все стороны света, поистине удивительно, чарующе. Тем более когда уже преодолел путь в без малого семьсот километров (плюс мотания по Парижу), а впереди ждёт ещё больше. Это так воодушевляло и вдохновляло, что силы брались просто из ниоткуда, из неведомого автономного источника, запрятанного внутри. Три часа пути под мерный стук колёс пролетели быстро. Выйдя в Вильфонтене, Том прогуглил, откуда тут отходят рейсовые автобусы в нужном ему направлении, и, поймав такси, поехал к тому месту. Поезд, поездка на автобусе с двумя пересадками и ожиданием следующего. В общей сложности путь занял почти десять часов и по факту был очень муторным. Но Том и мысли не допускал заныть самому себе, что приходится терпеть неудобства и так долго трястись в дороге, он и не замечал, не ощущал неудобств и не считал и не жалел затрачиваемого времени. Это определённо того стоит. Даже если бы пришлось вот так проехать через весь мир, стоит. Наконец автобус остановился в Морестеле, и Том, выйдя на улицу, почувствовал, что больше не дышит, такой лавиной накатили воспоминания, выбив дух, но оставив ясными взор и голову. Том помнил эти места, они с Феликсом проезжали их, когда ездили в супермаркет в его детстве. Потом, когда он подрос, Феликс перестал брать его с собой, отправляясь за продуктами или другими покупками, и всегда занимался этим ранним утром, пока любимый сын спит. Продукты и всё остальное появлялось в доме, а отец никогда не оставлял его одного на его памяти, но Том никогда не задавал вопросов. Том закусил губы, мечась взглядом по всему-всему вокруг. В детстве Морестель казался таким огромным, поездки в него всегда были для Тома волнующим событием и праздником, потому что здесь есть не только аккуратные жилые дома, но и ещё куча всего, разного, невероятно завлекательного, например – детская площадка. Только играть на той площадке и подходить к ней ему было не позволено, потому Том довольствовался тем, что смотрел на неё и других детей издали, когда они проезжали или проходили мимо, и был этим счастлив. Такой огромный в детстве… И такой маленький сейчас. Не было необходимости обходить весь город, чтобы понять это, даже стоя на одном месте и наблюдая то, что мог увидеть из этой точки, Том видел, насколько Морестель отличается от Парижа, Ниццы или Хельсинки. По сравнению с ними Морестель был просто милой потерянной деревней, в которой проживает меньше пяти тысяч человек. Пять тысяч против миллионов… Если бы кто-нибудь сказал Тому в детстве, что он будет жить в таких действительно больших городах со всеми их возможностями, интересными и красивыми местами, он бы лишился чувств от счастья и нетерпения, как бы так поскорее вырасти, чтобы попасть туда. Можно себя поздравить - вырос. И точно знает цену, уплаченную за жизнь в таких городах и только-только осмысленную возможность в любой момент купить билет и поехать куда угодно, увидеть мир. Том застегнул доверху расстегнутую в транспорте куртку, вытянул из-под неё капюшон тонкой толстовки и надел на голову, чтобы голую шею не холодило; шарф тоже не догадался повязать или взять с собой. С одной стороны, хотелось задержаться, погулять по Морестелю, посмотреть места, которые помнил, и городок в целом, подумать. С другой стороны, влекло скорее, скорее вперёд, к главной, такой значимой цели его нахождения здесь. Впереди остался последний Рубикон, и переходить его было невероятно волнительно и отчасти даже страшно, потому что он не просто делает что-то новое, чем для него был весь проделанный за два дня путь, он – возвращается домой. Возвращается в прошлую жизнь, в которую, после смерти отца-Феликса не сомневался, навеки закрыта дверь. Остался последний отрезок пути… Найдя номер действующего здесь такси, Том вызвал машину. Сложил руки на груди и, подняв голову, устремил взгляд в темноту, ещё не чёрную по-ночному, но насыщенную, которой был окутан городок. Сев в подъехавшее такси, Том назвал адрес дома, в котором вырос, и попросил остановиться не около него, а в начале улицы, и откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза и чувствуя, как часто, волнительно бьётся сердце. «Домой… Я снова увижу свой дом…». Вот тут, проговаривая это в мыслях, Том понял, что, несмотря ни на что, тот дом, где жил с Феликсом, по-прежнему считает своим домом, единственным настоящим, только с ним связано всё то, что прочнейшими ассоциациями скреплено со словами «мой дом» не только у него, но и у всех людей: тепло, уют, надёжность, защищённость, знание, что тебя безусловно, в любом случае любят, и об этом даже не надо задумываться. «Только там уже живу не я», - напомнил себе Том, чтобы не было мучительно больно от рухнувших иллюзий, когда столкнётся с реальностью. Когда они въехали в родной пригород, у Тома сжалось сердце, и невольно увлажнились глаза, и он впился пальцами в колени, чтобы совладать с эмоциями, которых было слишком много, самых разных, хотя и так не ударился бы в неконтролируемые слёзы, просто чувствовал это. Оплатив поездку и поблагодарив водителя, Том вышел из машины и, не торопясь, пошёл вперёд по улице, оглядываясь по сторонам, жадно рассматривая знакомые дома, заборы, горящие светом окна, всё то, что было его прошлым, его несмотря ни на что счастливым детством. На часах уже было почти одиннадцать, будний день, на улице никого не было. По мере приближения к своему дому Том всё больше сбавлял шаг, пока не остановился у родного фасада, который был сейчас совсем другим, другого цвета, и входная дверь другая, и кустиков этих непонятно какого растения не было, у них по обе стороны от крыльца были высажены приземистые цветы. «Синие, белые и тёмно-бардовые…». Всё совершенно по-другому, и он здесь больше не живёт, он сбежал отсюда на вечеринку больше девяти лет назад, не подозревая, что не вернётся. Том закусил губу и часто заморгал, смаргивая слёзы, но одна всё равно пролилась, и он стёр её ладонью, стараясь не всхлипнуть. Кое-как справившись с первой, особенно сильной и острой волной воспоминаний и чувств, он убрал руки в карманы и смотрел на дом, в окнах которого горит свет, но уже не для него. Пять минут, десять, пятнадцать с тоской смотрел, не двигаясь с места. Свет на первом этаже погас, открылась дверь, и на крыльцо вышла молодая женщина с маленькой рыжей собачкой в руках. Увидев незнакомца, явно намеренно стоящего у её дома, она опустила собаку на землю и обратилась к Тому: - Месье, вы чего-то хотели? – спросила со скрытым напряжением, вглядываясь в его лицо, но разглядеть его мешал сумрак. - Я жил здесь раньше с отцом, это был мой дом… - потерянно произнёс Том, в большей степени думая вслух. Но исправился, представился: - Меня зовут Том, Том Каулиц. Может быть, вы знаете меня под именем Джерри? Я модель, - голос выдавал то, что он нервничает, но говорил Том без заминок. - Да, я о вас слышала, - подтвердила женщина, немало удивлённая тем, что непонятный незваный ночной гость оказался весьма знаменитой личностью, которая проживала в прошлом в её доме. После того сенсационного, шокирующего, интервью, которое Джерри дал Александеру, весь пригород стоял на ушах и каждая собака обсуждала «странного мальчика из дома в конце улицы, который добился большого успеха, пережил такой кошмар и оказался выдающейся личностью с наредкость незаурядной судьбой». Также шумихе способствовали журналисты и неравнодушные, особо впечатлительные поклонники, которые оккупировали дом в желании увидеть место, где всё началось, и расспрашивали соседей, пытаясь узнать побольше фактов и подробностей из жизни таинственного Ангела. У Марин просто не было шансов не узнать, кто такой Джерри Каулиц, бывший раньше Томом, о чём, впрочем, никто из соседей не вспомнил, и что он проживал в приобретённом ею с мужем доме. - Но я не совсем пониманию, зачем вы здесь, - добавила Марин через недолгую паузу. – Вы… хотите купить этот дом? - Нет, - крутанул головой Том и выложил всю правду: - Я приехал, чтобы побывать на могиле отца. Со мной случилась беда, из-за чего я не смог вернуться домой, и он этого не пережил. Я узнал о том, что его больше нет, только спустя четыре года. У меня не было возможности попрощаться с ним. Но я очень хочу сделать это, навестить его. Может быть, вы знаете, где он похоронен? – он с затаённой болью и надеждой посмотрел на женщину. – Его звали Феликс Йенс Каулиц. - К сожалению, я ничего не знаю, мы с мужем переехали сюда только три года назад. Но вы можете завтра поговорить с соседями, наверняка кто-то из них сможет вам помочь. Том чуть кивнул в знак того, что понял и так и поступит, и с грустью в глазах оглянулся, обводя взглядом дома на противоположной стороне улицы. Собачка, устав стоять на месте и ждать, погавкала и начала тянуть поводок, напоминая о том, что её вывели на прогулку и ей нужно сделать все свои дела. Прежде, чем Марин успела открыть рот, чтобы попрощаться, Том обратился к ней: - Мадам, можно мне зайти в дом? – спросил и повторил: - Это был мой дом, я здесь вырос. Пожалуйста, можно я зайду? Я могу заплатить, - бегло проговорил Том, полагая, что нужно что-то предложить взамен. – Правда, деньги у меня только на карте… Но я могу съездить в город и снять. Пожалуйста, мадам, позвольте мне зайти… - Нет, не нужно денег, - качнула головой женщина. – Вы можете зайти, но только если вы согласны подождать, мне необходимо выгулять собаку. - Да, конечно, я подожду, сколько надо, - с готовностью кивнул Том. Когда мадам прошла мимо него и стала удаляться, Том подошёл к низкому крыльцу и сел на него, обняв колени, и поднял глаза к чёрным небесам, а через несколько минут опустил взгляд под ноги. По прошествии двадцати минут Марин вернулась. Услышав приближающиеся шаги, Том поднял голову и, увидев женщину с собачкой, поднялся на ноги. Отошёл в сторону, чтобы не мешать открывать ей дверь. - Меня зовут Марин, - представилась женщина, нарушая тягучее молчание, и отворила дверь, щёлкнула выключателем, зажигая свет. Том вслед за ней переступил порог и стянул с головы капюшон, с затаённым дыханием разглядывая интерьер и в одночасье забыв про хозяйку дома. Марин и до этого не слишком сомневалась, что Том говорит правду про то, кто он, слишком легко это было проверить, чтобы так лгать. А теперь, когда посмотрела на него при свете и без капюшона, сомнений у неё не осталось вовсе. Пусть этот парень с грустным, потерянным взглядом и растрёпанными волосами разительно отличался по образу от Ангела, чьи фотографии она видела, заинтересовавшись, кто же такой этот Джерри, и который рекламировал её любимые духи, это определённо был он. Фигура, черты лица и, самое доказательное, знаменитые шрамы на руке – всё сходилось. - Проходите, - сказала Марин. – Хотите чая, кофе? - Нет, спасибо, - Том коротко посмотрел на неё, покачав головой, и вернулся к родным стенам, в которых теперь всё было иначе, в которых и духа его не осталось. Забыв разуться, Том прошёл вперёд, на территорию открытой гостиной. Вот оно, место, где провёл большую часть детства, - диван перед телевизором. Здесь он смотрел мультики и фильмы; здесь намечал себе мечты и желания на основе увиденного в них и познавал жизнь с экрана; здесь сказал отцу, что отныне хочет зваться Джерри, «потому что Том неудачник, а Джерри крутой»; здесь… Том остановился в паре шагов от дивана и закусил губы, скользя взглядом по совсем другой, асфальтово-серой обивке, по низкому столику, столешница которого сочетала в себе дерево и стекло, по толстому коврику перед диваном. Диван был совсем другой, не похожий и близко на тот, на котором он проводил часы и болтал ногами, пока ещё не доставал ими до пола; телевизор стоял там же, но тоже был не тот. Повернувшись к выключенному, в тёмном цвете отражающему комнату и его телевизору, Том сильнее надавил зубами на закушенную губу, рискуя прокусить её до крови, но не чувствовал ни излишнего давления, ни боли. - Месье, с вами всё в порядке? – спросила хозяйка. - Пожалуйста, обращайтесь ко мне по имени, я Том, - сказал Том, вынырнув из своего горького, топкого транса и посмотрев на неё. – А вы… Как вас зовут? – спросил он, поняв, что прослушал, когда она представлялась. - Марин, - повторила своё имя женщина. – Извините, если лезу не в своё дело, но вы выглядите неважно. Вы уверены, что нормально себя чувствуете? - Да, всё в порядке, я просто устал. Пожалуйста, не беспокойтесь, Марин, я не упаду в обморок и каких-то других хлопот вам не доставлю. Том выдержал короткую паузу, снова закусив губы, и указал в сторону кухни: - Можно мне зайти на кухню? - Конечно. На кухне Том задержался взглядом на матовом холодильнике, который, разумеется, тоже был совсем не тот, что стоял здесь в его детстве. Медленно сделал круг по комнате, думая, что где-то здесь умер его отец, первый отец, который большую часть жизни был единственным, единственным родным на этом свете и единственным человеком в его мире. Не знал точно, где это произошло, но отчего-то чувствовал, что смерть пришла к Феликсу в доме, сильнее всего чувствовал здесь, на кухне, где тот на самом деле и упал, чтобы уже никогда не встать. После кухни Том поднялся на второй этаж, подошёл, остро ощущая каждый шаг и биение сердца, к двери в свою комнату и повернул ручку. Включил свет, но озарил он совсем другую комнату. Теперь вместо спальни тут был кабинет, и ничего не говорило о том, что некогда здесь жил ребёнок, что здесь – жил он. Жил, мечтал, надеялся, страдал от несправедливостей, которые в детстве казались очень важными, дулся на отца, чтобы максимум через час пойти к нему, повиниться и обнять, учился, просто спал, в конце концов. Его кровати больше не было. Не было стола, за которым постигал необходимые школьные навыки и знания под руководством Феликса. Не было шкафа с его одеждой и второго шкафа, небольшого и узкого, для игрушек. Он ведь ещё в игрушки играл, когда познал на себе все ужасы изнасилования, унижающего и растаптывающего, жестокого, грязного, кровавого. Ничего больше нет, и это больше не его дом. Вид своей изменившейся до неузнаваемости комнаты, дающий понять, что это больше не его место, что меж тем днём, когда в последний раз вышел из неё, и настоящим моментом пролегает пропасть длиною во многие года, которую никогда не перепрыгнуть в обратном направлении, даже если снова поселиться здесь (чего не хотел, и мысли об этом не было), стал слишком сильным впечатлением. Последней каплей стал и проломил платину желания держаться. Том закрыл ладонями лицо и разрыдался. Задыхался до острого, распирающего жжения в груди и боли в горле, но не издавал ни звука. Плакал по всему тому загубленному, по своему детству, по прошлому, по тому, что ушёл отсюда вот так, сбежал без спроса на треклятую вечеринку, а вернуться смог только спустя девять с небольшим лет, взрослый и совсем другой, переживший столько всего. А здесь уже нет никого и ничего из его детства, которое закончилось насильно, страшно, а потом повторно закончилось, когда всё вспомнил, когда узнал, что папы больше нет, что ему теперь не с кем, негде и не на что жить. Если бы Феликс был жив, был здесь и ждал его, это бы ничего не изменило, Том бы не остался, но всё же… Это всё было так сложно и тяжёло. Марин подошла к нему и аккуратно положила ладонь на плечо. - Пойдёмте, Том, я заварю вам мятного чая. Шмыгнув носом, Том машинально погасил свет – выключатель был на том же месте – и послушно пошёл с женщиной к лестнице, смотря себе под ноги и находясь глубоко в своих мыслях. Марин усадила его в гостиной и принесла чай. Обняв ладонями чашку, Том пил обжигающе горячий, ароматный успокаивающий напиток. После тройки глотков вспомнил про телефон, который обещал издохнуть, и спросил, можно ли поставить его на подзарядку. Хозяйка разрешила и указала на удобную розетку у столика подле стены. Подключив телефон к сети, Том вернулся на диван к чаю. Зеленоватый напиток согревал внутренности и был очень приятен на вкус. Хотелось бы к нему съесть чего-нибудь, поскольку в последний раз ел ранним утром, но не собирался просить, чтобы его ещё и покормили, потом сам разберётся с этим. С работы, где сегодня был очень напряжённый день, и потому пришлось задержаться до столь неприлично позднего часа, переходящего в завтрашний день, вернулся хозяин дома, муж Марин. Увидев незнакомого парня, сидящего в их гостиной, прежде чем успел поприветствовать супругу, мужчина вопросительно поднял брови. Марин встала ему навстречу и объяснила ситуацию. Услышав, что незнакомец – та самая модель, из-за которой им не давали спать и которую так яро обсуждали все соседи, мужчина, Маркэль, вновь удивлённо, но уже иначе посмотрел на Тома и произнёс: - Крайне неожиданно увидеть вас в моём доме, месье Каулиц. Том только чуть кивнул, не зная, что ответить на это. - Уже очень поздно, - сказала Марин. – Том, вы остановились в Морестеле? - Ещё нет, но я сниму что-нибудь. Извините за беспокойство, я сейчас уйду, - сказал в ответ Том и поднялся с дивана. - Вы можете остаться на ночь, у нас есть вторая спальня. Ночью бывает непросто добраться до города. «И небезопасно», - хотела добавить женщина, но не добавила. - Это будет неудобно, - мягко отказался Том, качнув головой. Не слукавил, ему действительно казалось неудобным пользоваться их гостеприимством, и всё же страшновато было оставаться на ночь у незнакомых людей, и был совсем не уверен, что сумеет выдержать это – провести ночь в доме, где засыпал и просыпался на протяжении первых четырнадцати лет жизни. Вопреки предостережению Марин Том без проблем доехал до Морестеля и снял номер в единственной в городке скромной гостинице. Только оказавшись в комнате с кроватью, Том понял, насколько же сильно он устал. Сняв только куртку и обувь, он упал на застеленную кровать и заснул без задних ног.