Версия 2/1

Я ноты склею по ниточке, все по одной, Когда я встану на цыпочки перед тобой. Ты только прислушайся, Боже ты мой! Ты можешь просто забрать меня домой? Вельвет, Домой©

Средь ночи Оскар стоял в номере отеля, где проживал Том, и, уперев руки в бока, смотрел, как тот спит, полностью одетый, даже в куртке, что вызывало немало вопросов и особенно удивляло, поверх сбитого верхнего покрывала, которым была застелена постель. Оставленный включённым свет ни капли не мешал ему, и его не разбудил ни хлопок двери, ни звуки голосов, когда Оскар разговаривал с сопровождающим мужчиной: велел ему остаться за дверью номера. По прошествии нескольких минут наблюдения и ожидания в тишине, Шулейман ради интереса звучно хлопнул в ладоши, но и это не возымело никакого эффекта: Том и ухом не повёл и продолжал мирно, крепко спать. Подойдя к постели, Оскар потряс его за плечо, отчего Том замычал, вяло отмахнувшись от нарушителя покоя, и, по-детски недовольно нахмурившись, перекатился на другой бок, сворачиваясь в клубок и снова проваливаясь в глубокий сон. Шулейман шумно выдохнул и решил, раз так, вообще его не будить и доставить в машину самому. Встав одним коленом на кровать, он перевернул Тома на спину и попробовал поднять на руки. Полупроснувшись от того, что его шевелят, Том почувствовал, что куда-то исчезла опора и чьи-то руки держат его. Реакция последовала молниеносно. Он взбрыкнул всем телом, вырываясь, и, не успев полностью проснуться и открыть глаза, по наитию ударил обидчика в лицо всей пятернёй. Оскар не удержал его и уронил обратно на кровать, и схватился за щёку, на которой остались четыре длинные царапины, в считанные секунды наполнившиеся кровью. - Да что ж у вас за манера такая царапаться?! – рявкнул он. Том сидел на постели в раскорячку и хлопал ресницами, наконец-то увидев, кто к нему пожаловал в ночи и так нестандартно и пугающе разбудил. - Оскар? – изумлённо и непонимающе проговорил он. – Это ты? Как ты зашёл? - Не задавай глупых вопросов. – Шулейман потрогал пострадавшую щёку и посмотрел на кровь на пальцах. - Я серьёзно. Дверь же была закрыта? - Если я хочу, чтобы какая-то дверь была открыта, её для меня откроют, - веско ответил Оскар. – А тебе надо срочно постричь ногти, или будешь постоянно ходить в плотных перчатках. - Я тебя поцарапал? – растерянно спросил Том. - Как видишь. - Извини, я не знал, что это ты, и испугался. Меня же тогда на руках из машины в дом несли… - А, типа я сам виноват? - Нет. Но больше так не делай. И почему ты так сделал? - Потому что ты спал, как сурок, и ни на что не реагировал. Я решил не будить тебя и отнести в машину. Но впредь буду расталкивать тебя и оставаться глухим к твоему жалобному мычанию, раз ты себя контролировать не можешь. Всё, собирайся, и пойдём. Не желаю оставаться здесь ни минутой дольше, чем необходимо. - Тебе не нравится Франкфурт-на-Майне? – простодушно спросил Том, перебравшись к краю постели, и поднялся на ноги. - Мне не нравится вся Германия. Можешь считать это кровной нелюбовью. Том не понял, при чём здесь кровь, но не стал спрашивать, поправил задравшуюся к нижним рёбрам куртку и подтянул чёрные джинсы, сползающие со ставших за время путешествия ещё более тощими бёдер. Придирчиво оглядев его, лохматого, отощавшего, облачённого в помятую, явно не свежую одежду, Шулейман произнёс: - Видимо, с утюгом ты по-прежнему не знаком. Ты что, неделю носил это, не снимая? Тебе нужно переодеться. Том посмотрел на себя, не видя ничего такого в своём наряде, но, вернув взгляд к парню, ответил с долей вины: - Мне не во что переодеться. Я уехал в этом от тебя, и другой одежды у меня нет. - Шикарно, - хмыкнул Оскар. – Разрывные завтра будут заголовки: «Оскар Шулейман во время короткого визита в Германию забрал в качестве сувенира немецкого бомжа!». А потом: «Шок! Немецкий бомж оказался знаменитой французской моделью!». - Почему бомж? – нахмурившись, с обидой спросил Том и снова бегло оглядел себя. – Это хорошая одежда. - Любая одежда становится плохой, если её носить дольше положенного и не стирать. Ты хоть трусы менял? Ладно, пусть это останется тайной. Пошли, - Шулейман махнул рукой и быстрым шагом направился к двери. Том поспешил за ним и, увидев высокого, с суровым выражением лица мужчину в костюме, стоявшего около номера, встал ближе к Оскару, исподлобья поглядывая на незнакомца. - Это Арчибальд, один из людей Эдвина, - прояснил ситуацию Шулейман, вальяжно указав ладонью на телохранителя-немца. - Здравствуйте, Герр, - поприветствовал Арчибальд Тома, и Оскар перехватил слово: - Несмотря на то, что мы на немецкой земле, он не Герр, а месье, как и я. Припаси тоску по родине до отпуска. Идём, - он переключился на Тома, по-хозяйски обняв его одной рукой, и подтолкнул в спину в сторону выхода. На борту частного авиалайнера, приобретённого около двух лет назад Шулейманом-младшим в личное пользование, Том, устроившийся вместе с Оскаром на двуместном диване цвета карамели, снова задремал, когда самолёт набирал высоту. Шулейман хотел сказать, что здесь есть спальня, и отправить Тома туда, но передумал: пусть спит тут, раз может спать в любом положении. Он достал планшет и переключился на него. Съехав в безволии сна вбок, Том нашёл опору в виде его плеча и так и остался. Только поближе подобрался, приваливаясь к Оскару боком, и удобнее пристроился щёкой у него на плече. Оскар перевёл взгляд с экрана планшета к Тому. Кто бы мог подумать, пять с половиной лет прошло с того времени, когда они познакомились в качестве доктора и пациента в стенах Центра принудительного лечения, а они до сих пор вместе. Их не связывают никакие имеющие название отношения; Том исчезал, уходил, но он всегда возвращается, и ему ничего не надо от него, действительно ничего. Том безразличен к деньгам, статусу и власти, у него не вызвала восторга огромная шикарная квартира, и на него не произвели никакого впечатления слова «двенадцатая строчка Форбс; сорок два миллиарда». Он отказался от больших денег, когда ему их предлагали, и никогда ничего не просил – а Оскар бы не отказал и в самом начале, ему не жалко. Он даже ни разу ничего не купил для себя, когда ходил за покупками; Оскар никогда не следил за тратами, чего не скрывал, и любой другой в положении Тома наверняка бы воспользовался этим, а Том нет. Шулейман понимал, что такому его поведению виной более чем своеобразное воспитание, на которое наслоилась тяжёлая психическая травма, но всё равно поражался непритязательности Тома: то ли полный идиот он, то ли святой. А ведь жизнь свела их совершенно случайно. Если бы не та ссылка на работу по специальности, их пути никогда бы не пересеклись. А если бы и пересеклись, Оскар бы прошёл/проехал мимо. Он не лгал, говоря, что Том его не интересует. Если бы по обстоятельствам им не пришлось взаимодействовать, Оскар бы ни в жизни не обратил на него внимания. И предложил работу и жизнь под одной крышей с собой он Тому безо всякого тайного умысла: лень было искать новую домработницу, и подумал – почему бы и нет? Но что-то пошло не так. Оскар привык к тому, что если кто-то уходит из его жизни, то это навсегда. Он жил и живёт с девизом: «Я никого не держу, дверь открыта». А Том взял и сломал систему, он вернулся, что четыре года тому назад произвело сильное впечатление, которого Оскар не осознавал, пока тот снова не исчез. Папа был предельно близок к истине, когда назвал Тома бездомным котёнком, пускай и с частицей «не». Том и являлся им, бездомным котёнком, которого Оскар от балды забрал себе, и по всем законам логики их пути должны были давным-давно разойтись. Но прошло так много времени, года минули, а Том до сих пор рядом, доверчиво спит у него на плече. Погружённый в свои мысли, Шулейман смотрел сверху в лицо Тома; спал он совершенно спокойно и тихо, лишь изогнутые ресницы изредка подрагивали. Будто услышав, что рядом все мысли о нём, Том поднял голову, посмотрел на Оскара неясным взглядом, совсем не проснувшись, и улёгся обратно, и, не отдавая себе отчёта в своих действиях, обвил его руку обеими руками, тут же вновь затихая. Шулейман улыбнулся уголками губ такому умилительному поведению и поцеловал его в макушку. Отчего-то вспомнился тот единственный раз, когда стребовал с него секс. Вспомнилось, как Том смотрел на него, когда озвучил ему ультиматум: «Или со мной, или…». Он же тогда блефовал, не стал бы он поступать так жестоко, если бы Том отказался, и отдавать его другим на потеху, максимум, пригласил кого-нибудь, чтобы припугнуть его. Но Том согласился. И удивительно то, как он вёл себя пред исполнением своего величайшего страха: не кричал, не плакал, не умолял - смиренно принял свою участь, сидел тихо и только попросил выпить, и послушно принял предложенные таблетки. Оскар не собирался отказываться от своей затеи из-за его вполне обоснованного страдальческого вида, но и не хотел, чтобы Том под ним разрыдался, это было бы слишком, потому накормил его мощным стимулятором. Тому было хорошо. Ему – так себе, поскольку секс без оргазма едва ли можно считать хорошим, а продолжать с неадекватным, ничего не умеющим телом, которое вдобавок отключилось после своего удовольствия, отстойный вариант. Вся эта идея с сексом с ним изначально была провальной, в чём убедился, намучавшись вместо положенного удовольствия. Зачем вообще сделал это? Оскар не лукавил, говоря, что не воспринимает Тома как сексуальный объект. Ему вообще не нравятся мужчины, ещё во время опытов юности понял, что может спать с обоими полами, но по вкусу ему женщины. В постели с теми парнями, с которыми спал, ему не хватало женского тела, именно так выражались его предпочтения, и это весьма красноречиво. Но почему-то перемкнуло. Ладно потом – из принципа стребовал секс, потому что «это пучеглазое недоразумение» не только не ответило ему согласием, но и ударило. Хотя и это не характерно для него, он крайне редко руководствовался в своих действиях принципами, предпочитая им следовать своим желаниям. Вот желание и подсказало в ту ночь, когда пришёл домой в изрядном подпитии и смотрел на Тома: «Я не прочь развлечься. Возьму его». Вот и взял на следующий вечер, когда уже и не хотел его на самом деле, так, чисто ради интереса и галочки. Прав был Джерри, всё-таки это было принуждением, а оно на порядок лучше изнасилования, но всё же равносильно ему. Жалел ли Оскар о содеянном, было ли ему стыдно? Нет. Того, что уже сделано, всё равно не исправить, глупо о нём сожалеть. А ведь Том ни разу не упрекнул его, Оскара, в том, что было. Ни разу не вспомнил ему ни то, как зажал его в коридоре, ни ту единственную ночь и то, как «уговаривал» его. И он не сдерживал себя, чтобы не разразиться проклятиями, когда речь заходила о том разе, это было видно… Том во сне крепче вцепился в руку Оскара, и губы того снова тронула лёгкая улыбка. «Он действительно похож на котёнка. Или кота. Кот, который хочет вольно гулять, но ему нужно место, куда возвращаться…». «Нужно выпить», - твёрдо подумал Шулейман, заключив, что его слишком развезло и непонятно куда понесло. Он махнул стюардессе и, чтобы не будить Тома, в двух жестах показал, что ему принести. Не в первый раз летают вместе, поймёт и так. Когда они зашли в квартиру Шулеймана, Том переоделся, чтобы Оскар не гонял его по этому поводу, и первым делом пошёл на кухню, где занялся приготовлением для себя чего-то среднего между очень поздним ужином и ранним завтраком, поскольку на часах было начало шестого утра. Все девять дней своего путешествия питался раз, в лучшем случае два раза в день и постоянно ходил голодный, поскольку всё как-то не до еды было, цели и впечатления были сильнее голода. Он всё время куда-то бежал, о чём-то думал, чем-то был захвачен и взбудоражен. Но теперь, в привычной и спокойной обстановке, он расслабился и, наконец-то прочувствовав, насколько ущемлял себя, захотел вдоволь поесть. Если бы Том не рассказал, чем занимался во время своего побега, возникли бы определённые подозрения, поскольку Оскара, когда рассмотрел его в номере отеля, посетило ощущение дежа-вю. Прошлой весной Джерри исчез и вернулся не в лучшем виде, а теперь то же самое произошло с Томом, но в отличие от Джерри он не выглядел изможденным, только в весе потерял. Но, так как о похождениях Тома в прошедшие дни было известно, и сомневаться в правдивости его слов не приходилось, Шулейман отбросил мысли о некоторой схожести ситуаций. Привалившись плечом к стене, он, красноречиво выгнув брови, наблюдал за тем, как Том вперемешку ест разные блюда из трёх тарелок, не слишком быстро, но с очевидным аппетитом. Несколько раз наткнувшись на его взгляд, Том попросил-буркнул: - Не смотри на меня. - Почему? - Мне кажется, что ты осуждаешь меня за то, что я ем. - Я не осуждаю, а недоумеваю: как в тебя столько влезает, и как, поглощая столько еды, ты умудряешься оставаться таким худым? - Я не всегда столько ем, - с оскорблённым видом ответил Том. – Во время путешествия я ел немного и один или два раза в день, и когда жил один тоже не постоянно ел много. - А, понятно: ты не в принципе прожорливый, а тебе нравится опустошать именно мой холодильник. Расценив слова Оскара как упрёк, Том сказал: - Я могу ходить за продуктами. Раньше я же занимался этим. - Сейчас этим занимается Жазель. - Она покупает продукты? – с жалостью изумился Том. – Они же тяжёлые? - Она ездит на такси, так что доносить пакеты ей нужно только до машины, а потом до лифта. И она ходит в магазин регулярно, а не только тогда, когда я напомню, что холодильник опустел, потому сильно много ей нет необходимости тащить. Подумав какое-то время, Том произнёс: - Всё равно мне лучше тоже покупать продукты. Это неправильно, что я питаюсь за твой счёт. - Я в состоянии тебя прокормить. Несмотря на твой аппетит, дыру в моём бюджете ты точно не проешь. Том посомневался: действительно пришёл к мысли, что не должен сидеть у Оскара на шее, но на самом деле ему не хотелось в одиночестве ходить в магазин и разделять: это моё, это нет. И, не придя к однозначному решению, оставил эту тему размышлений, ничего не ответив Шулейману. Поскольку поспал и в отеле во Франкфурте, и в самолёте, и в машине по дороге домой, Том чувствовал себя достаточно бодрым, но решил поспать ещё часа четыре, до десяти, или полежать отдохнуть, подремать. Потому что не знал, чем себя занять в столь ранний час, и что потом делать весь день, если он начнётся так рано. Зайдя к Оскару, Том без слов забрался на застеленную постель, на которой тот тоже не спал и что-то просматривал с экрана телефона, и улёгся к нему под бок, устроив голову у него на плече. Шулейман даже не взглянул на него, привык уже к таким вторжениям в свою постель, означающим «я хочу спать или скоро захочу и буду делать это с тобой», или «мне одиноко, но я не знаю, о чём говорить, и с большей долей вероятности в результате всё равно усну». Несколько минут Том лежал безмолвно, спрятав глаза за опущенными ресницами и думая о своём, и произнёс: - С тобой я чувствую себя дома. - Это самое трогательное, что я когда-либо слышал, - усмехнулся Оскар и посмотрел на него. - Это правда. А ты? – серьёзно спросил Том и поднял голову, внимательно смотря на парня. – Я тебе не мешаю? - Мешаешь. Но мне нравится. Я привык жить с тобой и, когда тебя нет, как-то не то всё, пусто, что ли. Не совсем на такой ответ рассчитывал Том, но он более чем удовлетворил. Разулыбавшись, он лёг обратно и придвинулся к Оскару, касаясь его уже не только щекой, но и всем телом, и сразу ощущая проникающее через одежду тепло. Снова воцарилось ненапряжённое молчание, в котором каждый занимался своим делом: Оскар телефоном, а Том размышлял. В скором времени Том начал теребить зубами нижнюю губу, поскольку пришёл к мысли, которая теперь не отпускала и раздирала нерешительностью и любопытством. В конце концов Том подал голос: - Оскар, а если я тебя о чём-нибудь попрошу, ты не откажешься? – спросил аккуратно и пространно. - Смотря о чём попросишь. Озвучь просьбу, и я подумаю. Том хотел ответить: «Это не сейчас, потом как-нибудь», но не ответил. Закусил губы и опустил глаза. «А может, сейчас попробовать?», - подумал, чувствуя, как ускоряется от волнения и неопределённости сердцебиение, а ответить вслух не мог ничего. Не мог выбрать. - Судя по твоему выражению лица, просьба интимного характера, - проговорил Шулейман, повергнув Тома в шок. – Тем интереснее. Выкладывай. Тома сильно смутило то, что Оскар так легко разгадал его, и то, как это звучит «просьба интимного характера». Но теперь уже отступать вроде как поздно; собравшись и сглотнув, он произнёс: - Ты можешь поцеловать меня? - Это твоя просьба? - Да. Я хочу проверить, что буду чувствовать, - Том заставил себя поднять голову и посмотреть на Оскара. Тот подумал пару секунд и сказал: - Окей. Целуй. - Я? - Да. Вперёд. - Может, лучше ты? – робко предложил Том. Не хотел начинать первым, не мог, не знал как, и вообще все разы Оскар целовал его. - Нет, - ровно отрезал Шулейман, сложил руки на груди и выжидающе смотрел на него. Приняв то, что или так, или никак, Том выдохнул и, поднявшись на локте, приблизился к его лицу, но остановился, не поцеловав. Глаза не закрывались, взгляд хаотично и растерянно блуждал по лицу Оскара; Шулейман, в свою очередь, тоже разглядывал его со столь непривычного, излишне близкого расстояния. Том потянулся и почти прикоснулся к его губам, даже задел мимолётно своими, но – никак. Умом знал, что нужно делать, но не мог заставить себя преодолеть оставшиеся миллиметры и перейти эту грань. Устав ждать, Оскар шумно вздохнул, выражая своё отношение к его нулевой предприимчивости, и сам поцеловал Тома. Том ответил, наконец-то прикрыв глаза, следовал задаваемой технике и ритму, ни о чём не думая, и приоткрыл рот, позволяя углубить поцелуй и осторожно, пробуя, касаясь языком в ответ. Через минуту Шулейман разорвал поцелуй и поинтересовался: - Ну, как ощущения? - Мне не страшно… - с шоком и растерянностью проговорил Том, отведя взгляд в сторону. - Значит, можно продолжить, - с ухмылкой, просто и не без довольства заключил Оскар и хотел привлечь Тома обратно к себе, но он подался назад. - Зачем? – спросил Том, серьёзно и настороженно смотря на него. - Нужно закрепить результат. Настороженность в глазах Тома стала не столь выраженной, но не исчезла совсем. - Оставляю за тобой право сказать «стоп» в любой момент, - добавил Шулейман аргумент. Дав Тому немного времени на обдумывание и принятие и не увидев у него очевидного протеста, Оскар притянул его к себе и поцеловал, в этот раз сразу углубляя поцелуй. Том принял поцелуй и немного скованно вернул. Не зная, куда деть руки, положил их Оскару на плечи. Но постепенно втягивался и расслаблялся. Не было ожидания чего-то или зарождающегося возбуждения, но и страшно не было. Происходящее воспринималось телом и разумом спокойно, безопасно и несерьёзно. Поцелуй растягивался на долгие минуты, все мысли затянуло в чёрную воронку, оставив в сознании лишь отображение движений и ощущения: губ, языка, влаги, жаркого тепла. С одного момента пыл начал стремительно нарастать, поцелуи стали быстрее, резче, ещё глубже и теснее, голодными. Том уже не поспевал за рвением Оскара, и ему не хватало воздуха. Он цеплялся за рубашку на плечах Шулеймана и скользил по ткани пальцами, тем самым безмолвно и не очень осознанно прося сбавить обороты, но не отталкивал и пытался не отставать. Вытягивал шею и отвечал, чувствуя пульсацию сердца в основании горла, и что становится жарко от тесного контакта с горячей кожей, от объятий. Распалившись, Оскар прижал Тома к себе, жарко и крепко держа за поясницу, и пробрался ему под футболку, опаляя касанием ладоней голую, чувствительную кожу. Всё вышло из-под контроля и стало серьёзным. - Оскар, стой! Не надо! – Том отпрянул и упёрся ладонями в плечи парня; в его расширенных глазах читался прежний испуг. - На этом всё? Сдулся уже? – небрежно спросил Шулейман, скрывая за этим тоном то, как совладает с желанием заткнуть ему рот, завалить, и будь, что будет. - Да, хватит, - с напряжением, от которого голос звучал тише и глуше, ответил Том. – Пожалуйста, отпусти меня. Освободившись от объятий Оскара, Том отсел к краю кровати, помолчал, не смотря на него, и произнёс: - Я лучше пойду к себе спать. Прежде, чем он успел встать, Шулейман схватил его за запястье. - Я хоть раз приставал к тебе, когда мы вместе спали? – в ответ на вопрос Том отрицательно покачал головой. – Вот и сейчас не собираюсь. Я умею держать себя в руках, - убедительно сказал Оскар и отпустил руку Тома. «Пришлось научиться держать. Я могу получить в свою постель любую и любого, но именно с ним так получилось…». Да… Когда-то единомоментно перемкнуло. А впоследствии перемкнуло и заклинило так, что хоть на стену лезь. Всё Джерри виноват. Он показал, насколько сексуальным может быть это тело, и откатиться к прежнему взгляду не представлялось возможным и не получалось. Но с Джерри, даже когда не знал, что это он, Оскар не сомневался, что это лишь вопрос времени, когда они окажутся в постели по обоюдному желанию, и оказался прав. А с Томом всё было иначе. Том не мялся, не ломался из принципов, не играл, с ним просто ничего невозможно. Единственный вариант – снова накормить Тома стимулятором, чтобы расслабился и отдался, работают те таблетки безотказно. Но Оскар не собирался этого делать. Он хотел большего, чем один раз под кайфом. - Раздевайся и ложись, - как ни в чём не бывало добавил Шулейман и поднялся с кровати, расстегивая пуговицы на рубашке. Том помялся немного, не уверенный в том, что они на самом деле просто лягут спать и поспят и что это будет удобно. Но затем тоже снял с себя майку и штаны и юркнул под одеяло, но лёг на расстоянии от Оскара, а не ему под бок, как полюбил делать. - Раньше двух меня не будить. Скажешь Жазель, чтобы к этому времени готовила завтрак, - сказал Шулейман и погасил свет; за окнами зачинался рассвет. - Я могу приготовить завтрак, - предложил Том, перевернувшись на бок лицом к нему и всё же придвинувшись немного ближе. - Что, скучаешь по старым добрым временам? – усмехнулся Оскар. В противовес ему Том ответил серьёзно: - Нет. Работать на тебя было очень тяжело. - Я старался. Том обиженно и сердито уставился на Оскара, а тот, проигнорировав его гневное сопение, сказал: - Ладно, готовь. Спросишь у Жазель, что там я хотел на завтрак. Он взбил подушку, которую они изрядно примяли и нагрели, и лёг, более ничего не говоря. Том не нашёл сразу, что ответить, а вскоре и растерял желание огрызаться, тоже удобно устроил голову на подушке и, подтянув колени к животу, закрыл глаза.