Версия 2/1

Запреты, сомнения, сквозные ранения, В сердце навылет стреляла не я. Мои настроения – сквозные ранения, Я всё прощаю! Целься в меня. Винтаж, Целься©

Проснувшись, Том, не разлепляя глаз, потянулся, чтобы поправить доставляющие дискомфорт трусы, и, нечаянно задев эрегированный член, охнул от неожиданности и от слишком яркого ощущения и отдёрнул руку. Глаза тут же открылись. Том заглянул под одеяло и, удостоверившись, что всё правильно понял, опустил его обратно, запаниковав от непривычности и неловкости ситуации, в которой оказался. Не сталкивался с таким по утрам с… четырнадцати лет, и что тогда, что сейчас нежданное возбуждение приносило неудобство и слишком своеобразные ощущения от напряжения. И непонятно, как ему быть. Конечно, знал один логически напрашивающийся способ, как можно исправить положение. Но, во-первых, рядом спал Оскар, во-вторых – просто не собирался заниматься этим. От одной мысли о мастурбации становилось дико стыдно и начинали пылать щёки. А мысли такие в голове были… Том покосился на Шулеймана и отвернулся обратно. Шумно выдохнул и, зажмурившись, упал на спину. Перекатился на живот, уткнувшись лицом в подушку. Зря перевернулся. - Ты чего скачешь? – вместе с вопросом, заданным хрипловатым со сна голосом, Тому на голую спину опустилась ладонь Оскара. Том подскочил как ужаленный и в мгновение ока выпрыгнул из постели, и только когда Оскар сел и посмотрел на него, понял, что одеяло осталось на кровати и всё видно. Том спешно повернулся к нему спиной, чувствуя, как кровь бросилась к лицу, отчего щёки опалило жаром. - Это ты так намекаешь? – поинтересовался Шулейман. Том промолчал, не до того было, чтобы думать, что Оскар имеет в виду и задавать вопросы. Огляделся в поисках своей одежды и сказал: - Отвернись. - Поздно. Поздравляю тебя с возвращением потенции. А то сколько я тебя знаю, а у тебя даже утренней эрекции никогда не было. Пересиливая себя, Том развернулся и, вперившись взглядом в пол, начал одеваться, всеми силами стараясь не посмотреть случайно на Оскара и не думать о том, что он может смотреть. - Мог бы и в кровати остаться, придумали бы, как тебе помочь, - проговорил Оскар с ухмылкой и подошёл к Тому, который был занят надеванием штанов. Заметив, что тот уже стоит рядом, Том поднял голову, а Шулейман обнял его одной рукой за талию, привлекая к себе. Не успев подумать, запаниковав, Том сделал первое, что подсказал рефлекс – отпихнул его и убежал из спальни. - Если будешь спускать пар в комнате общего пользования, не забудь вытереть за собой! – донеслось громкое, весёлое наставление в спину, и Тому окончательно захотелось провалиться сквозь землю. Заскочив в ванную комнату, Том закрыл дверь и прислонился к ней спиной, прикрывая глаза. Чувствовал, как ускоренно и мощно бьётся сердце, отдавая в горло, от, пусть короткого, но всё же бега, смущения, стыда и не только. И если всё остальное успокаивалось по мере дыхания, то последний пункт не отпускал и выбивался на первый план. Ни разговор, ни остужающие, призванные переключить эмоции вопреки логике не сбили нежеланного возбуждения, и вопреки воле внутреннее внимание утекало вниз и мысли снова концентрировались вокруг этой проблемы, которую невозможно было не ощущать. Необходимость поправить, оттянуть давящее бельё клевала мозг, и в голову закрадывались мысли о… чём-то. О чём-то не вполне конкретном в плане оформления в слова, но конкретном в плане желания. «Да что со мной такое?». Том запрокинул голову, несильно ударившись затылком об твердь двери. Не раз в жизни ощущал себя раздвоенным, раздираемым в разные стороны, но сейчас это было иначе. По-прежнему были живы в голове все определяющие его установки, приобретённые в детстве и усилившиеся впоследствии, закостеневшие и обросшие шипами, остро пресекающими любую возможность делать и думать по-другому. Но под этим панцирем пробудилось что-то иное, словно новое сознание. Это была не война, но мирное противостояния внутри собственного «Я», процесс перехода на новый уровень, задавливаемый ригидным сознанием. Пришла мысль принять холодный душ – из кино слышал о таком способе снятия напряжения, но откинул её, потому что точно не выдержит ледяного купания и не хотел мучить себя. Том опустил крышку унитаза, сел на него и, обхватив голову руками, просто уставился в пол. Время и бездумье сделали своё дело и исправили проблему. Том, раз всё равно проснулся и находится в ванной, решил принять душ. После душа почистил зубы и, прополоскав рот и выпрямившись, посмотрел на своё отражение. Задержал взгляд на нём, разглядывая себя. Тронул прядь у лица и запустил пятерню в волосы, пропуская их через пальцы. Так сильно отросли. При желании можно было собрать в пучок, что Том и сделал. Собрал волосы и стянул, открывая лицо, посмотрел, как так смотрится, и отпустил, позволяя кудрям хаотично распасться. «Нужно постричься, - подумал Том. – Или лучше так?». Он повертел головой, снова убрал кудри и отпустил, не без удивления отмечая, что, оказывается, волосы у него очень приятные на ощупь, мягкие, шелковистые. Изучал взглядом свои черты. Выгнутые тёмные брови, придающие лицу оттенок очаровательного детского изумления в любом состоянии. Тонкий, заострённый нос и аккуратный пухлый рот. Большие карие глаза и белая кожа, на фоне которой глаза выглядели ещё более ярким акцентом и которую оттеняли, входя с нею в палитровое противоречие, тёмные, каштановые волосы. И ведь это всё он. Впервые Том не ощущал никакой дисгармонии между тем, что он чувствует и думает о себе, и тем, что видит в зеркале. Это его внешность, такая, как должна быть. И не только лицо его, но и тело. Том провёл кончиками пальцев по правой ключице, дотронулся до длинного шрама на груди, следя за своими действиями в зеркале и слушая тактильные ощущения. Отошёл ко второму, большому ростовому зеркалу. Пульс ускорился от волнения, но влекло, испытывал незнакомую прежде потребность сделать это. Медленно развязав повязанное на бёдрах полотенце, Том отпустил его на пол, оставшись перед зеркалом совершенно обнажённым. И – катастрофы не произошло, не захотелось зажмуриться, прикрыться, немедленно отскочить, чтобы не видеть себя. Никогда в жизни, даже до пережитого кошмара, Тому не приходило в голову смотреться в зеркало голым. Но сейчас он с затаённым удивлением и интересом разглядывал себя и не мог сказать, что то, что он видит, ужасно или плохо. Том повернулся к зеркалу спиной и оглянулся через плечо, пытаясь посмотреть на себя и сзади. А со спины его тонкая, изящная фигура выглядела особенно хорошо, и шрамов сзади было куда меньше. С Оскаром они встретились за завтраком. Том избегал смотреть на него и смотрел в тарелку, что было не очень удобно делать всё время. После пяти минут в молчании, пропитанном односторонней неловкостью, Шулейман сказал: - Тут нечего стесняться. Хотеть это нормально, ненормально – не хотеть. - Знаю, что нормально, - ответил Том, не поднимая взгляда и гоняя по тарелке отрезанный кусочек крепа. – Но это… неудобно. - Согласен. Очень неудобно, когда хочется и не можется. - А если вдруг я захочу попробовать, ты согласишься? Оскар отпивал кофе в тот момент, когда Том задал вопрос, и выплюнул его обратно в чашку. Такого прямого вопроса, пусть и не прозвучало слово «переспать», он никак не ожидал, тем более что задан он был спокойно, и Том не прятал глаза, а посмотрел на него, спросив, и продолжал смотреть. Вернув себе лицо, Шулейман сказал: - А давай сейчас. - Нет, - выше обычного ответил Том, инстинктивно подавшись назад. - Почему? Том никак не мог аргументировать свой отказ, кроме как чувствами «я не хочу» и «я готов убежать от такого предложения», потому ответил самое очевидное: - Мы едим. - Не настолько буквально сейчас, не здесь и сейчас, - усмехнулся Оскар. – Я понимаю, что ты ещё явно морально не готов к сексу на кухонном столе. Том поморщился и качнул головой: - Давай не будем говорить об этом. - Разговоры о сексе портят тебе аппетит? Так, по-моему, тебе его ничего не в силах испортить. - Прекрати прикалываться над моим аппетитом. Я не так уж много ем, у нас с тобой одинаковые порции. - И ты на этом остановишься? Том собирался съесть ещё что-нибудь сладкое, вероятно, большое. Он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди, насупившись и буравя Шулеймана взглядом. - Значит, я угадал, - проговорил тот. – И не надо на меня так смотреть, на меня это не действует. - А что мне делать, чтобы ты перестал обсуждать и осуждать мой аппетит? - Как вариант можем вернуться к теме секса на столе. Она мне куда интереснее. - Нет. - Окей. В кровати? - Оскар, не надо об этом. Я не хочу об этом говорить и слышать. - Выбирай: говорить или заниматься? У Тома вытянулось лицо, и он во все глаза посмотрел на Шулеймана, и тот усмехнулся, говоря: - Расслабься. Я просто хотел посмотреть на твоё выражение лица. Или рано признался? Вот дерьмо, что-то слажал, глядишь, и выбрал бы ты что-нибудь. А в данном случае любой вариант выигрышный: тебе полезно поговорить о сексе, а заниматься сексом полезно всем без исключения. Том вернулся к завтраку и, не глядя на Оскара, пробормотал: - Я бы выбрал заняться. - Вау. Удивил. То есть твоё «нет» изменилось на «да»? - Нет. - Тогда я чего-то не понимаю. - Я выбрал этот вариант, потому что ты бы ничего не сделал со мной против моей воли, а говорить пришлось бы, - объяснил Том. - Никогда не думал, что скажу это всерьёз, но – твоя логика шикарна, - с усмешкой сказал Шулейман. – И ведь не поспоришь. После завтрака они, как это чаще всего бывало, разошлись. Поскольку не хотел сейчас заниматься ничем полезным и вообще ничем конкретным, Том отправился гулять по квартире. Зашёл в одну из гостиных и остановился у порога, смотря на привлёкший внимание внушительный глянцевый рояль. Прежде, когда жил здесь, избегал обращать внимание на рояль, поскольку тут же в голове всплывали крайне неприятные слова Оскара: «На нём классно трахаться». И когда жил в парижской квартире, делал вид, что рояля там нет, и не смотрел в его сторону, поскольку он напоминал о Джерри. Но сейчас смотрел на инструмент с интересом и любопытством, и как-то не вспоминалось о том, что он «осквернённый». Том выглянул в коридор, проверяя, не идёт ли Оскар, закрыл дверь и подошёл к роялю. Неуверенно открыл крышку и, подумав, надавил на клавишу с левого края. Инструмент ответил низким протяжным звуком. В любопытной задумчивости, чуть склонив голову набок, Том нажал ещё одну клавишу, правее, и ещё, перебрал несколько, получив уже не отдельные звуки, а подобие мелодии. Заинтересовавшись этим делом, рождением под пальцами звука, Том перешёл к правой части клавиатуры, попробовал звучание там – оно было высокое и звонкое, не столь продолженное, как в басовой части. «А смогу ли я сыграть что-нибудь?», - подумал Том, произведя ещё пару импровизированных переборов. В первую очередь подумалось о чём-нибудь классическом, но ничего такого не знал: конечно, слышал отдельные вечные произведения, но ни одного не мог назвать. Но вспомнилась одна песня – «Я жива» исполнения Селин Дион, саундтрек ко второй части мультипликационного фильма «Стюарт Литтл». Данная композиция мало подходила для фортепианного исполнения, но ничего другого в голову не пришло, и она была приятна Тому, воодушевляла. Она дарила веру в возможность полёта и его ощущение, когда слышал её в детстве, тем более и картинка, с которой она играла, была соответствующей – вольная птица летит в высокое синее небо. Припомнив, что песня начиналась с мелодичного мычания, как охарактеризовал бы его, Том занёс кисть над клавишами и начал играть. Понятия не имел о нотном написании музыки, но, если абстрагироваться от синтетического бита, звучащего в композиции, на слух получалось очень похоже. «Когда ты зовешь меня, когда я слышу твое дыхание, у меня появляются крылья, чтобы летать. Я чувствую, что я жива», - всплывали в голове запомнившиеся, хранившиеся где-то на подкорке слова, накладываясь на воспроизводимую музыку. Том остановился на середине и огляделся в поисках банкетки, чтобы сесть, но её и в помине не было, поскольку инструмент никогда не использовался по прямому назначению. Оставшись стоять, Том продолжил играть, но уже не имеющие названия, приходящие на ум недолгие мелодии, более минорные в сравнении с «Я жива». Не услышал, как открылась дверь. Шулейман привалился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и, не обнаруживая себя, наблюдал за ним и слушал. Эта картина не вызывала шока, но престранно было видеть, как Том играет, как в полной сосредоточенности перебирает пальцами по клавишам, перемещая кисть над клавиатурой. Том сильно сомневался в том, что получится, но попробовал подключить и вторую руку – левую руку, совсем не заметил, что с самого начала играет правой. Получилось, играть одновременно двумя руками оказалось ничуть не сложнее, чем одной. «Откуда я это умею?». «Откуда Джерри умел это, если он не учился играть?». «А откуда мне знать, что он не учился?». «Он умел это с самого начала, значит, не учился». Том ускорял движения рук, начал ударять по клавишам с силой, буквально вышибая из инструмента острые, пронзительные звуки единого мотива. Играл на повышение, с непознанной им страстью, с сидящим глубоко внутри надрывом, сейчас выбирающимся наружу через музыку. «Что ещё я смогу?..». Ритм сердца сбился, не думал уже, не чувствовал наружного, не видел ничего, кроме чёрного и белого и мелькания пальцев. В кульминации ударил по клавишам всеми десятью пальцами и, громко хватанув ртом воздух, развернувшись, резко сел на пол – почти упал. Закрыв глаза, откинул голову, упёршись затылком в рояль и слушая собственный буйный пульс, и услышал сквозь сердцебиение одиночные аплодисменты. Том открыл глаза, и Оскар сказал: - Браво. Теперь я воочию убедился, что «творческий экстаз» не просто красивый оборот, а вполне реальное состояние. Не у меня, но у тебя он явно случился. - Ты слушал? – Том смутился того, что за ним наблюдали, и глаза у него забегали. Он поспешно поднялся на ноги и отвернулся, чтобы не смотреть на Оскара, опустил клавиатурную крышку. - Да, слушал, - отвечал Шулейман и подошёл к нему. – Весьма неплохо. Особенно в конце. Тебе к лицу страсть. Том поморщился от такого комментария о себе, мимолётно взглянул на него и снова опустил взгляд к закрытой клавиатуре. Провёл по гладкому дереву пальцем и спросил: - Я потревожил тебя этим? - Нет. Я случайно услышал и не мог не посмотреть, что тут происходит. - А почему не ушёл? – Том исподволь взглянул на Шулеймана. – И почему не дал понять, что ты здесь? - Я с самого знакомства с твоим досье в центре знал, что Джерри играет на пианино, но ни разу не видел этого вживую. Было интересно посмотреть, как эти руки управляются с инструментом. Из этого вытекает ответ и на второй твой вопрос – если бы я обозначил себя, ты бы перестал играть. Я ведь прав? - Да, прав, - комкано подтвердил Том. – Но не надо так делать. Мне неловко, когда за мной наблюдают, когда я об этом не знаю. - Как может быть неловко от того, о чём не знаешь? – резонно заметил Оскар. – Ты держался вполне свободно. - Потом неловко, - поправился Том. – Вот сейчас мне неловко, потому что ты наблюдал. - Почему? Том задумался и обнаружил, что ему нечего сказать, у него снова были только чувства. Не дожидаясь его ответа, Оскар поднял клап и указал на клавиатуру: - Сыграй. Давай, учись расслабляться, - добавил он с яркой улыбкой-усмешкой и развернул Тома лицом к инструменту, подталкивая к действиям, а сам встал у него за спиной. Когда Том, поддаваясь, разместил кисти на клавишах, Шулейман накрыл его руки своими, пресекая желание отступить, и тем самым встал совсем близко, вплотную, касаясь спины Тома грудью. - Может, и я чему-нибудь научусь, - добавил Оскар ему в затылок. Том закусил губы и послушно сыграл одну ноту, и ещё одну, наигрывая медленную безымянную мелодию с паузами. Хотел скинуть ладони Оскара, но не мог придумать, как тактично убедить его убрать руки, потому принял «игру в четыре руки». Шулейман придерживал Тома большим пальцем и мизинцем за запястья, комментировал, говоря то ему в затылок, то на ухо, невольно касался волос губами. Чувствовал пальцами его пульс. Полутранс от игры, вибрации музыки и близость, случайные прикосновения, которые чувствовал все-все. Том снова начал ощущать то утреннее, простое и непонятное «хочу… чего-то», пугающее своей непривычностью и непознанностью. Но сейчас то ощущение было более оформленным, насыщенным и густым, оно делало мысли и чувства вязкими. - Что-то сердце у тебя начало частить. Волнуешься? Или возбуждаешься? – с беззвучной усмешкой, понизив голос, спросил Оскар, надавив пальцами на артерию на левом запястье Тома. Том дёрнулся, хотел по привычке отскочить назад, отчего врезался в парня, и юркнул вбок, отходя на расстояние. - Тебя приучить к рукам сложнее, чем дикую кошку, - с недовольством заметил Шулейман. А Том резко перевёл тему: - Оскар, давай сходим в кино? - А, типа сначала свидание? - Что? - Ничего. Зачем тебе в кино? - Я там никогда не был, - отвечал Том, переключившись и забыв о том, что минутой ранее нервы подёргивало и кровь грелась в венах. – В детстве я часто думал о том, что, должно быть, здорово посмотреть новинку на большом экране. Сходим? - Если ты вдруг не знаешь, у меня есть домашний кинотеатр, это куда удобнее. - Это не то, я хочу в настоящий кинотеатр, с другими людьми и всем остальным. Видя, что Шулейман явно не горит энтузиазмом от его идеи, Том, несколько сникнув, добавил: - Но я могу и сам сходить. - Попроси ещё раз, и я соглашусь. - Сходи со мной. Вдвоём будет веселее. Оскар кивнул и достал мобильник: - Так, что у нас нынче показывают?.. Том подошёл к нему и, стараясь не становиться слишком близко, аккуратно заглянул в экран, рассчитывая на то, что тоже может поучаствовать в выборе. - Выбирай, - неожиданно сказал Шулейман и протянул ему телефон. - Я? – удивился Том. - Твоя же идея. Только не выбирай мультик, потому что на него я отказываюсь идти. - Я не собираюсь идти на мультик, - оскорблённо отозвался Том и взял у него мобильник. Полистав афиши, он сделал выбор, отталкиваясь от того, что ему запрещено было смотреть в детстве: - Мне нравится этот, триллер и ужасы. - А это будет не слишком сильное потрясение для твоей нежной психики? – усмехнулся Оскар. - Выдержу. Вечером они отправились на семичасовой сеанс. Пока не начался показ, Шулейман решил почитать аннотацию фильма и, прочтя, усмехнулся и повернулся к Тому: - Ты специально выбрал кино про диссоциативное расстройство личности? - Что? Он про это? - Из указанного в аннотации следует, что да. Или он про демонов. Но я склоняюсь к первому варианту. Оскар оказался прав, главный герой фильма имел диагноз раздвоения личности, что большую часть времени маскировалось под мистику, и было сдобрено фантазиями сценариста на тему. В один момент, когда зрителям показывалось переключение личностей, Том не сдержался и громко прошептал: - Это вообще не так происходит! - Надо бы нам тормознуть сеанс и рассказать всем этим бедолагам, что им втюхивают ерунду, - со смешком отвечал Оскар. – Ладно я, но ты-то эксперт. Том в ответ пихнул его в бок. Сидящий рядом парень, потревоженный их переговорами и вознёй, повернул голову, недоумевающе сощурился, узнав Тома, затем узнал и Шулеймана и решил, что лучше отвернуться и смотреть на экран. Фильмом Том остался недоволен, но более чем удовлетворён самим вечером, атмосферой кинозала и тем, что поставил ещё одну галочку в длиннющем списке «я хотел, но не мог…». Когда они вышли из кинотеатра, Том, воодушевлённый эмоциями и новыми впечатлениями, огляделся по сторонам, выхватывая огни, людей, движение автомобилей по дороге, чувствуя, как дышит душа в унисон с вечером, и обратился к Оскару: - Давай погуляем? - Погуляем? – со скепсисом переспросил тот. - Да. Вечер такой красивый, и не холодно. Зачем сразу ехать домой? Я хочу погулять. - Я предпочитаю передвигаться на машине. - Но не всё время же? - Всё время. Не вижу смысла ходить пешком, а тем более бесцельно гулять. - Хорошо, - пожал плечами Том, - тогда ты езжай домой, а я один погуляю. Он развернулся и мимо припаркованной машины Шулеймана пошёл вперёд по улице. - Ты далеко собрался? – спросил его Оскар. - Не знаю. Я часа два погуляю и вернусь. Первым порывом Шулеймана было сесть в автомобиль и демонстративно уехать, но на смену ему пришла и задавила его другая мысль. Оскар вздохнул и, приняв решение, поспешил догнать Тома, который не останавливался и не оглядывался, поскольку и не думал проверять, пойдёт ли Шулейман за ним. К одиннадцати догуляли до пустынного причала, у которого покачивались на воде маленькие, не слишком востребованные в зиму яхты. Том облокотился на каменные перила и вглядывался в чёрную воду, которая сливалась с темнотой, но её было слышно, и чувствовался запах моря. Потом вытянулся вперёд, силясь разглядеть что-нибудь в воде, впереди, везде. С интересом следил за огнями, обозначающими силуэты одиноких, уж больно припозднившихся с возвращением к берегу лодок. Ничего не сказав, Шулейман оторвал его от земли и подсадил на перила, отчего Том изумлённо распахнул глаза, но затем безмолвно согласился с тем, что так удобнее, и перевернулся на перилах лицом к морю. - Аккуратно, не упади, - сказал Оскар. – Тут глубоко и вода холодная, я не полезу тебя доставать. Том обернулся к нему, подумав, крепко ухватил за руку для страховки и отвернулся обратно, смотря в небо. Из-за туч вышла почти полная луна.