Версия 2/1

«Мне нравятся новые впечатления, - рассуждал Том, подпирая кулаком подбородок, наблюдая из окна ослепительную игру света в многочисленных стёклах соседней высотки. – Они сохраняются в памяти, но что если запечатлеть их фотографически, так, чтобы они никогда не смазались и не стёрлись? Разве это не здорово?». Здорово, в этом есть нечто прекрасное – в том, чтобы не только наблюдать жизнь, но и сохранять её кадры, не только пассивно созерцать, но и искать, а может, даже самому создавать моменты. «Может, это и есть то самое, моё дело?», - с трепетом в груди подумал Том. Ему ведь понравилось держать в руках фотоаппарат во время первой в жизни съёмки в качестве модели и смотреть на мир через объектив, о чём не вспоминал, но легко вспомнил сейчас. И пускай «нравилось держать и смотреть» - ещё не аргумент в пользу дела, а снимать он в жизни не пробовал, но это то, что даже в тот тяжёлый момент отвлекло его, увлекло и было ему приятно, и то, что согласовывается с его голодной до впечатлений, восторженной натурой. Том взял мобильник и открыл окно нараспашку, впуская уличный воздух, тотчас овеявший зябкой прохладой, поскольку был бос и в футболке. Но не стал отвлекаться на то, чтобы надеть тёплую кофту, и, включив камеру – впервые в жизни воспользовался камерой на мобильном телефоне, поднял телефон. Как назло, солнце скрылось за облаком, унося с собой ослепительность момента, но за двухминутное ожидание в готовности воздалось, и оно вышло снова. Щелчок, и первый снимок готов. Том посмотрел фотографию, чуть поморщился, оставшись недовольным своей работой, и смахнул её, возвращаясь к камере. Не то. Это просто красиво, просто реальность, отображённая в точности, как она есть, а хотелось чего-то большего. Том понятия не имел о композиции и расстановке акцентов, но интуитивно видел, что главный акцент – полные солнца стёкла в верхней части здания нужно обыграть. Например, поместить его не посередине, потому что в таком случае по бокам получается пустота, а пустота в равных долях не очень хорошо смотрится. Он увеличил масштаб и сделал снимок здания крупным планом, чтобы только сверху осталась полоска неба шириной примерно в четвёртную часть кадра, и смахнул его. Залез на подоконник, сложив ноги по-турецки, и стал искать ракурсы. Удовлетворил и усладил чувство прекрасного снимок сбоку, для которого пришлось прижаться к стене и немного высунуться наружу. На фотографии главным акцентом выступало здание напротив с его яркостью света, расположенное с левого края кадра, и его дополняли ещё три здания, убывающие по размеру согласно удалённости от него. В голову пришла идея, как сделать прекрасный, на его взгляд, снимок, но её претворение в жизнь в одиночку равнялось самоубийству, поскольку почти стопроцентным был шанс выпасть из окна. А звать Оскара в помощь Том не хотел, не хотел раньше времени рассказывать, чем решил заняться, потому что, если расскажет и ничего не получится, бросит, будет чувствовать себя ещё большим неудачником. Таких жертв как жизнь искусство определённо не стоит, а выжить или не остаться глубоким инвалидом на всю оставшуюся жизнь при падении с высоты двадцать первого этажа шансов нет. Потому Том решил продолжать, как есть, а гениальную идею отложить на будущее. Налёг животом на подоконник и вытянул руки с телефоном, чтобы при его горизонтальном положении стена дома не попадала в кадр. «Главное не уронить его», - подумал Том, поскольку руки были не очень твёрдыми из-за положения и высоты, в которую смотрел. «И самому не упасть», - добавил к месту, поскольку голова и плечи были снаружи, и для верности твёрже упёрся ногами в пол, расставив их, и прижался к ребру подоконника бёдрами, перенося на них центр тяжести и сцепления. Мобильник не упал, его хозяин тоже, снимок получился нормальным. С третьего раза удалось сделать то, чем загорелся после первого кадра: дождался ярко-алой машины в отсутствии других ярких, и она запечатлелась размазанной и продолженной в быстром рывке после светофора. Серый цвет асфальта и алый цвет. Чёткость и смазанность. Красиво. Закрыв через полтора часа окно, Том энергично растёр голые руки, потому что совсем замёрз. Надел свитер и куртку, обулся в коридоре и побежал на крышу, где в последний раз был в восемнадцать лет, когда должен был и там тоже убираться. Первым впечатлением от крыши было то, что Жазель справляется со своими обязанностями намного лучше, чем он в своё время: нигде не было видно ни пыли, ни любых других признаков беспорядка. На самом деле, давно миновали времена сумасшедших тусовок на крыше, переходящих в кромешный разврат, потому поддерживать здесь порядок не составляло особого труда; Оскар и сам в последний раз поднимался сюда год назад. Том прошёлся по крыше, внимательно разглядывая всё и ища что-нибудь интересное, привлекательное. Красивым было всё, но все респектабельные предметы проигрывали игре солнечного света. В итоге, не найдя и не придумав идею, Том лёг на пол на спину и смотрел в небо. Так высоко, так просторно – никаких границ вокруг, нет стен, что можно было почувствовать себя птицей. Том медленно развёл руками по полу, как крыльями, и поднял правую, наблюдая, как смотрится на фоне неба его ладонь, пальцы, вся кисть. Вертел кистью, шевелил пальцами, затем поднял левую, но шрамы уродовали картину, не подходили к ней, потому опустил её быстро. Перевернулся набок и, полежав так немного, поймал идею. Достав из кармана телефон, Том попытался поставить его на грань, но, естественно, тот сразу упал. Оглядевшись в поисках чего-нибудь, с помощью чего можно закрепить аппарат в нужном положении, Том взял из шкафчика в барной стойке устойчивый бокал для виски, поставил его на пол, приставил к нему мобильник, включил камеру и лёг перед ней на бок. Вытянул одну руку и положил на неё голову. Значок переключения на фронтальную камеру нашёлся сразу, а таймер пришлось поискать – а что он нужен, стало понятно после первого кадра в таком положении, в который некрасиво попала рука, которой нажимал на кнопку. Выставив таймер, Том вернулся в прежнее положение, прямо смотря в камеру, и через десять секунд мобильник сделал снимок. Том любопытно схватил телефон, посмотрел фото и удивился про себя: «У меня такие глаза?». Вернулся в камеру и внимательно вгляделся в экран, как в зеркало. «Нет, не такие». Поднявшись на ноги, Том вновь прошёлся по крыше и остановил взгляд на её краю. Подошёл к бортику и аккуратно выглянул за край. Высота без границ[стен] ощущалась не так, как она же из окна, хотя и там, и тут перехватывало дух. «Жаль, что тут бортик», - подумал Том и, задрав ногу, упёрся ступнёй в ребро ограждения, доходящего до середины бедра. «А если залезть на него? – загорелся идей, но следом включился здравый смысл: - Нет, я могу упасть». Жаль, что установлены бортики, потому что, если бы их не было, можно было лечь, свесить голову с края, в пугающую и завораживающую высоту, и получилась бы классная фотография. Окончательно продрогнув, Том вернулся в квартиру, заварил себе чай и, устроившись на стуле с ногами, пил его, грел об чашку руки и с интересом просматривал отснятый материал. Из шестидесяти пяти сделанных кадров двенадцать, на его взгляд, были стоящими: красивыми, яркими, живыми, что-то говорили. Оставив чашку с остатками чая на дне и заваркой на столе, Том ушёл к себе в комнату, включил ноутбук и с головой погрузился в изучение искусства фотографии, начав с интересующего вопроса «как сделать, чтобы объект на фотографии был размытым?». Все эти профессиональные термины и объяснения простыми словами, картинки-схемы и фотографии-примеры захватили так, что время перестало существовать. Том так и просидел до глубокого вечера перед ноутбуком, только клавишами щёлкал и периодически брал в руки телефон, чтобы попробовать то, о чём прочитал, - то малое, что можно попробовать с мобильником. В комнату зашёл Шулейман и, окинув взглядом Тома, сидящего на кровати спиной к двери, высказался: - Когда тебя слишком долго не видно, и ты сидишь тихо, невольно закрадывается мысль – а жив ли ты? - Я был занят, не заметил, как время пролетело, - ответил Том, сворачивая окно браузера, и предусмотрительно опустил крышку ноутбука. - Не в первый раз в последнее время с тобой это случается. Том развернулся к Оскару и пошёл в атаку: - Я что, должен приходить к тебе всякий раз, когда собираюсь чем-то заняться, и отчитываться в своих намерениях? - Даже не знаю, что сказать. Оба варианта так себе: и полная неизвестность, и навязчивое хождение за мной, - отвечал Шулейман, не поведясь на его выпад. – И чем же таким интересным ты занимался? - Ничем. - Ничего не прячут, и оно не увлекает на целый день. Колись. Всё равно же в итоге расскажешь. - Не скажу. Зачем тебе знать, чем я занимаюсь? - Интересно. И чем больше ты увиливаешь от ответа, тем интереснее. - Оскар, пожалуйста, не лезь и не выпытывай у меня ответ. Я пока не хочу говорить. - Градус интереса стремится к точке максимума, - дал комментарий Оскар и вопросил: - Да что там у тебя такое? Том поднялся с кровати, подошёл к нему и обнял, уткнувшись носом в плечо, всецело обезоруживая столь неожиданным и неуместным ласковым жестом. Через две секунды отстранился, настороженно проверил, в безопасном ли для него, Тома, положении руки Оскара – в безопасном, опущены вдоль тела. И снова приник к нему. Шулейман удивлённо и вопросительно выгнул брови, неподвижно стоя в его нежданных объятиях, и проговорил: - Думаешь, я настолько примитивный, что переключусь от этого и забуду о своём вопросе? Не забыл. Отвечай. - Оскар, оставь в покое этот вопрос, - потребовал-попросил Том, отстранившись от него и смотря ему в лицо. – Я не хочу на него отвечать. Это моё право. - Нет у тебя такого права. - Есть. - Окей, сам посмотрю. - Оскар, это личное, не трогай. - Если ты думаешь, что этим ты меня переубедишь, то сильно ошибаешься. - Оскар! Том ринулся за направившимся к ноутбуку парнем и, не зная, как ещё докричаться до него, запрыгнул ему на спину, обвив руками и ногами. Постфактум подумал, что это довольно идиотский поступок, но отступать было поздно, и Оскар остановился, а это результат. - Думаешь, я с тобой не дойду? – спросил Шулейман, повернув к нему голову. – Снова ошибаешься. Том спрыгнул на пол, когда он сделал шаг вперёд, и схватил его за рубашку, тормозя. Шулейман не остановился, не обращая внимания на помеху, Том рванул ткань, и вещь не выдержала, пуговицы отлетели, четыре из семи. - Ой, - только и вымолвил Том, поняв, что перестарался и не подумал. Шулейман оглядел испорченную рубашку, развернулся к Тому и вместо всех слов учинил глаз за глаз: ухватив его за край футболки, рывком разодрал её по шву до подмышки. На этом бой закончился. Том, не моргая, несколько секунд смотрел на него пристальным, совершенно нечитаемым взглядом широко раскрытых глаз, после чего, ничего не сказав, отошёл к шкафу, переодел майку и, не обернувшись, в молчании вышел из комнаты. Стоя близ кровати с желанной добычей и глядя на закрытую дверь, Оскар впервые в жизни испытал досадливое чувство вины. Чего он только не делал, в том числе Тому и с ним, а почувствовал себя виноватым из-за такой мелочи, которой даже определения дать не мог! За то, что разрушил момент, за то, как Том посмотрел на него! Очень гадливое чувство. «Гони его, пока не поздно», - подсказывал внутренний голос. Но кто слушает голос разума?