Версия 2/1

Мысли ласкают живот, порождая мечты. И фон горящих окон, себя открыла мне ты. Нежно-яркий цветок, нетронутый, как дитя. Наивная на любовь, солнечная вся. Multilass, Малиновый закат (Макс Корж cover)©

Как и предполагал Оскар, Изабелла поведала своему широкому кругу друзей, который у них по большей части был общий, об уникальном мастере, с которым ей довелось поработать, новом имени в сфере искусства фотографии – Томе Каулице, и Тому начали поступать рабочие предложения от избалованных жизнью любителей всего эксклюзивного. Кто-то звонил Шулейману с просьбой свести их с Томом, поскольку личных контактов Тома по-прежнему нигде не было. Кто-то писал Тому на почту, которую Изабелла взяла на себя смелость давать без разрешения заинтересовавшимся его талантом. Первым вариантом Оскар очень быстро стал недоволен и выразил это Тому, велев ему нанять секретаря для связи с потенциальными клиентами, поскольку он ему не нанимался, отказывается выполнять эту работу и он в роли его личного секретаря – это нонсенс. Том поработал ещё с двумя: общей подругой Оскара и Изабеллы и подругой Изабеллы по работе, которая хотела съёмку для своей любимой собачки и её щенков. К обеим он выезжал, ко второй без Оскара. От собачек, пушистых комочков радости и умиления, Том был в восторге, и было непросто держать себя под контролем и заставить себя снимать их, а не играться с ними, как желала душа, и собаки, судя по всему, желали того же самого. Если молодая мать с подозрением отнеслась к «чужому двуногому» на своей территории, то щенки высыпали из своей лежанки к ногам Тома, возбуждённо тявкали, тянули за штанины, просились на руки, облизать и поиграть. А вот хозяйка собачьего семейства, анорексичного вида крашеная блондинка, Тому не понравилась. Она всё время стояла рядом, говорила, спрашивала, волновалась, чем порядочно мешала и действовала на нервы. Тому хотелось забрать собак и уйти в другую комнату, но понимал, насколько это будет грубо. И попросить её замолчать и отойти не мог, нехорошо обижать хозяйку дома. Пришлось терпеть имеющиеся рабочие условия и стараться абстрагироваться от них. А потом, после съёмки, ещё пришлось отужинать с хозяйкой, поскольку не знал, как вежливо отказать, ведь не имел причин отказывать, кроме личной несимпатии, и снова пришлось её слушать. Своей работой Том остался недоволен, в отличие от Блисс, владелицы собак. И понял, что снимать животных куда сложнее, чем людей, им не объяснишь, чего ты от них хочешь, и показывать тоже бесполезно. Всем остальным, кто желал получить фотографии его авторства, Том ответил отказом. Возникший вокруг него ажиотаж утомлял, Том не чувствовал себя в нём комфортно и на своём месте, был морально не готов на постоянной основе заниматься фотографией в качестве работы, не по порыву, а по договорённости и за вознаграждение. Но отказал Том не просто, а послушал Оскара и использовал порекомендованную им формулировку: «В настоящее время я нахожусь в творческом поиске и не работаю на постоянной основе. Когда я закончу с ним или если увижу тебя в качестве модели для экспериментальной съёмки, я с тобой свяжусь». Удивительно, но богатые и избалованные не возмутились отказом и готовы были ждать, кроме одной мадам, выказавшей фи, что её желание не хотят удовлетворить немедленно. Вот, что значит грамотный маркетинг: продвижение Тома посредством упоминания его имени в инстаграме Шулеймана, что автоматически говорит о том, что он особенный из особенных; восторженные рассказы и рекомендации Изабеллы – главной законодательницы модных трендов в их круге, среди женской его части; неожиданный отказ, сделавший желаемое недоступным, а посему ещё более ценным. Шли рождественские праздники. Не изменяя своей нелюбви к празднованию Нового Года дома, Шулейман традиционно намерился куда-нибудь поехать. В этот раз предпочёл океану и пляжу горы и снег. Тома он взял с собой, поскольку у того не было никаких личных планов на праздничные дни. Двадцать седьмого декабря вылетели в Швейцарию, а из аэропорта отправились на горнолыжный курорт. Поначалу Тома напрягло обилие снега вокруг – плохие воспоминания. Но, во-первых, это была другая страна, не Финляндия. Во-вторых, залитый солнцем горный пейзаж за окнами был поистине прекрасен, и эта первозданная чистая красота разгоняла горестные ассоциации. Прежде чем выйти из машины, Том надел тёплые перчатки и натянул шарф до глаз. Хорошо усвоил, как больно может быть от холода, и не хотел снова ощутить, как дерёт кожу мороз. - Мы не за полярным кругом. Чего ты так замотался? – посмеялся Шулейман с его укутанности и сдёрнул с лица шарф. - Я не хочу замёрзнуть, - ответил Том, поправляя шарф. - На улице всего минус пять, и мы сейчас пойдём в коттедж, - сказал Оскар и вышел из автомобиля, хлопнув дверцей. Том вышел следом за ним, обернулся вокруг себя, оглядывая невероятный простор. От видов перехватывало дух и замирало сердце. А воздух какой! У него как будто был вкус. Процесс душевного восторгания, которому без раздумий мог бы посвятить несколько часов, забыв обо всём, прервал прилетевший в спину снежок. - Не зависай, - сказал Шулейман, отряхивая руки от снега, когда Том обернулся к нему. – Или попал в родную стихию и решил остаться на улице, дитя севера? Идём. Не дожидаясь ответа, он развернулся и продолжил путь к их коттеджу. Том пошёл за ним, остановился, быстро скатал неровный снежок и в отместку бросил Оскару в спину. Шулейман повернулся к нему, вопросительно выгнув бровь. - Это вызов? - Это месть, - довольный собой, ответил Том, вздёрнув подбородок. – Я не дитя севера, мне вообще не нравится холод. - Значит, тебе не понравится и то, что сейчас произойдёт, - проговорил Оскар и наклонился за новым снарядом. - Не надо… - Поздно. Не будет у нас ничьей. Том от снежка увернулся и сорвался с места, спасаясь бегством. Забыв про то, что собирался в домик, Шулейман побежал за ним. Чистый инстинкт – догнать, когда от тебя убегают, догнать убегающую обнаглевшую жертву. Увидев погоню, Том взвизгнул от взыгравшего адреналина и, меняя траекторию, побежал по дуге. Развернулся на ходу, немного забуксовав на снегу, взметнув его в воздух и притормаживая, схватил новый комок снега и послал в Оскара. Снаряд попал по касательной в плечо, и лицо озарила предовольная победная улыбка, но в следующую секунду пришлось опомниться и снова побежать, чтобы не получить в ответ. Шулейман в свою очередь промахнулся, чего-чего, а вёрткости у Тома было не отнять, и бегал он шустро и вдобавок петлял. - Стоять! - Нет! – крикнул в ответ Том. Другие постояльцы коттеджного комплекса с молчаливым удивлением наблюдали за их беготнёй, приправленной обоюдными криками и руганью со стороны Шулеймана. Только шестой его снаряд попал в цель, в грудь Тому. А от ответного снежка Оскар увернулся. Беготня закончилась, начался прямой бой. Шулейман подбежал к Тому и свалил с ног на землю, получил коленом по рёбрам – случайность, но не отпустил, а накрепко придавил за плечи к устланной снежным покрывалом земле. - Кто сверху, тот и победил, - с самодовольной ухмылкой сказал он, нависая над Томом. – Так что ты проиграл. Том перестал вертеться, смирно затих под ним, хлопая ресницами и смотря в глаза парня. Сдаваться не хотелось и, хоть такая поза, то, что был разложен на спине и придавлен, подавляло и на уровне подсознания пугало, сообразил, как, вероятно, можно переломить ситуацию и перевернуть их, и попробовал воплотить это в жизнь. - Даже не мечтай, - чётко проговорил Оскар, перехватив руку Тома, которой он уцепился за его плечо, и прижал её у него над головой. Снова посетило дежа-вю. Шулеймана раздражали эти непрошенные наплывы воспоминаний, накладывающие прошлое на настоящее. Потому что тогда и сейчас разительно отличается, пусть перед ним был и есть один и тот же человек. «Один человек, две личности». - Вставай, - сказал он, поднявшись с Тома и хлопнув его по бедру. Не будучи уверен в том, что Оскар действительно отпустил и подвоха не последует, Том сел, внимательно, настороженно следя за ним. - Ждёшь, когда я подам тебе руку? – в свойственной ему манере вопросил Шулейман. Том отрицательно покачал головой и поднялся на ноги. Наконец, они зашли в коттедж и поднялись на второй этаж, где располагались спальни. Не думая о том, что может и должен занять другую комнату, Том вслед за Оскаром зашёл в выбранную им спальню и открыл чемодан, чтобы взять одежду взамен подмокшей от снега. Переодеваться ушёл в ванную, а заодно принял горячий душ, поскольку всё же подмёрз на улице. Шулейман видел свои новогодние каникулы праздными, его больше интересовало созерцание видов, развитая инфраструктура с развлечениями на любой вкус и лучший в Европе, по его мнению, глинтвейн, а не активность на склонах, ради которой люди обычно и приезжают в такие места. А Том жаждал покататься на лыжах и пристал к нему по этому поводу: - Оскар, почему ты не хочешь покататься? Давай хоть раз сделаем это. Ты меня научишь. Ты ведь умеешь? - Личный водитель, личный секретарь, личный тренер… Что дальше? – Шулейман посмотрел на Тома. – Учить я тебя не буду. - Почему? - Потому что учить тебя - это неблагодарная работа. - Но у тебя получается. - Не надо льстить, тебе не дано. - Я не льщу. Так и есть: у тебя получается учить меня, как ни у кого другого, – Том подобрался к Оскару и лёг рядом на живот, потягиваясь, вытянул руку, положив на неё голову. – И мне с тобой привычно и весело, - добавил, смотря на парня. Смотрелся он невероятно очаровательно в смеси невинности и наивности и хитринки, которой, может, и не было на самом деле, но в глаза она бросалась. - Давно ты научился так сладко говорить? – усмехнулся Шулейман. – Оттачивай искусство манипулирования на ком-нибудь другом, со мной это не работает. - Вот видишь, какой ты умный… - Кончай, - отрезал Оскар. - Но ты покатаешься со мной? – сменил тактику Том, всё так же смотря на него большими чистыми глазами и хлопая ресницами. – Я не хочу в первый раз быть один. - Хорошо, прокатимся. Всё равно я хотел разок заглянуть на склон. Но учиться ты будешь с тренером и не пренебрегай этим, иначе свернёшь себе шею. Тут не лучшие трассы для новичков. Двадцать восьмого декабря Том с утра до полудня занимался с тренером, женщиной тридцати с небольшим лет по имени Кирстон, и перед обедом был готов попробовать провести первый настоящий спуск. Сердце волнительно, предвкушающе и немного со страхом колотилось от вида снежного склона, на вершине которого стоял. Рядом, по левую руку, стоял Шулейман также во всей экипировке, но с куда более спокойным и уверенным видом. - Уже передумал? – поинтересовался Оскар и переместил очки с головы на лицо. - Нет, просто волнуюсь немного. Спуск такой длинный… - Это короткий, - со знанием дела сказал Шулейман и указал в сторону: - Длинные там. - А мы можем и туда сходить? - Ты камикадзе? Можешь не отвечать, я и так знаю ответ. Для начала попробуй не убиться тут, а там посмотрим, - ответил Оскар и, оттолкнувшись, унёсся вниз. Том глубоко вдохнул и последовал его примеру. Забыл надеть очки на глаза, потому, развив скорость, ехал практически вслепую, щурясь и видя всё размытым из-за слёз, вызванных напором холодного воздуха. Но первый спуск, тем не менее, завершился благополучно. - С почином, - сказал ему Оскар, куривший внизу, опёршись на одну лыжную палку. – Глаза не вытекли? - Нет, - ответил Том, растирая всё ещё слезящиеся глаза. Двадцать девятого декабря Шулейман вновь составил компанию Тому, и после разминки они отправились на «взрослый» спуск. В этот раз Том уже не волновался, и коленки не дрожали, когда подкатил к стартовой линии и посмотрел вниз. Минут пять с интересом понаблюдал за другими – опытными людьми, умеющими ехать не только по прямой, и, надев очки, оттолкнулся вперёд Оскара. Здесь ощущения были на порядок острее, ярче – кричащими. Непросто было не закричать под стать душе от восторга от стремительного полёта, чувства пронизанного солнцем воздуха, который рассекаешь лицом. Но ближе к середине протяжённого спуска произошло страшное: по случайности, а скорее по неосторожности от неопытности Том зацепил палкой ботинок, запнувшись, направил ноги друг на друга и упал. Кувырком скатился вниз и от шока сразу вскочил ноги, вытряхивая правую ногу из единственной уцелевшей лыжи. И согнулся пополам, схватившись за поясницу, жмурясь и застонав от боли. - Вот что бывает, когда слушаешь идиотов! Какого хрена я тебя послушал?! – в сердцах ругался Шулейман, подъезжая, и круто развернулся, тормозя рядом с Томом. – Чего ты скулишь? Где болит? Говори нормально. - Здесь… - Том обвёл ладонью размытую зону сзади от талии до колена по правой стороне тела. - Тебе нужно к врачу. Можешь разогнуться и идти, или сюда помощь вызывать? - Не надо. Я не хочу в больницу, - сказал Том и осторожно разогнулся, продолжая держаться за поясницу. - О больнице пока речи не идёт, здесь есть свои квалифицированные доктора. Тебе ещё повезло, - сказал Оскар, увидев, что куртка на животе Тома распорота, видимо, обломком лыжи. А ведь могла в тело вонзиться. Он снял с Тома лыжи и помог ему доковылять до медицинского центра, расположенного на территории. Том спокойно шёл с ним, но в кабинете, когда был усажен на кушетку, неожиданно запротестовал, отказался раздеваться и не давался в руки доктору, пышнотелой брюнетке средних лет. «Шок», - про себя сделала заключение о его состоянии доктор, но помогать насильно ей не позволяла профессиональная этика, в том числе насильно успокаивать, а выпить что-нибудь Том также рьяно отказывался. - Ты головой ударился? – резко одёрнул его Шулейман, в том числе и физически – тряхнул за плечо. - Нет… - А ведёшь себя так, как будто да, и тебя отбросило назад в развитии, в то время, когда ты в ёл себя неадекватно с поводом и без и боялся всех. - Нет, я не боюсь, всё нормально. Просто я… Я… - Том зажмурился и мотнул головой не в силах объяснить, почему он не хочет принимать медицинскую помощь. - Согласен на осмотр и обследование? – спросил Оскар. - Нет, я не хочу, не надо этого. Я в порядке. Всё пройдёт само, уже меньше болит. - Сидеть, - не повышая голоса, но звучно приказал Шулейман хотевшему встать Тому. – Не хочешь лечиться добровольно – будет принудительно. Всё в порядке, мадам, - обратился он к доктору, которая смотрела на него большими глазами, шокированная его обращением с больным. – Он немного полоумный, я за него отвечаю. Том открыл рот, чтобы возразить и оправдаться, но Оскар осадил его: - Молчать. А теперь успокойся, не дёргайся и не мешай доктору делать её работу. Том подчинился. На поверку всё оказалось не так плохо – всего лишь защемление нерва и растяжение. Первое устранили на месте, в одном из соседних кабинетов, где Том снова пытался отказаться раздеваться, но уже совсем вяло, и Оскар в прежней не терпящей возражений манере убедил его делать, что сказано. Том злился и обижался на Оскара за такое обращение, за то, что он им как собакой командует. Но ничего не мог с собой поделать, когда Шулейман вот так разговаривал с ним, помимо воли подчинялся, срабатывал выработанный рефлекс. Сука, выдрессировал! После всех процедур Том хотел высказать Оскару всё, что о нём думает, но передумал. В самом деле, психанул что-то, а Оскар усмирил его действенным способом, и благодаря этому принял помощь и сейчас чувствует себя лучше. Но всё равно сказал: - Оскар, спасибо тебе за заботу. Но не надо разговаривать со мной, как с собакой. И почему ты назвал меня полоумным? - Потому что ты так вёл себя, и надо было как-то объяснить, почему с тобой не работает разговаривать как с нормальным человеком, - отвечал Шулейман, повернув к нему голову. – Сейчас ты снова ведёшь себя нормально – относительно, и до следующего претендента я тебя так называть не буду. Пойдём отдыхать, - сказал он, легко поставив точку в предыдущей теме. – И ты же понимаешь, что больше кататься ты не будешь? - Понимаю, - ответил Том, тоже забыв про намерение поругаться. - Я это падение не скоро забуду, и у меня ещё болит нога. *** По возвращению домой Том, помня неудачный опыт катания на лыжах, решил заняться спортом, чтобы привести тело в форму и в будущем избежать проблем из-за неловкости и мышечной слабости. Для начала, не придумав, куда бы однозначно хотел податься, остановил выбор на том, с чем его тело уже хорошо знакомо – йоге. И с удивлением обнаружил, что после разминки может свернуться чуть ли не в бараний рог – тело всё помнило, и не мыслями, но как-то по-другому понимал, что и как нужно делать. И открыл, что йога – это здорово, особенно если отключить голову, а не сразу, но со второго раза получилось вообще ни о чём не думать, просто быть. После занятий такое умиротворение ощущал и прилив сил – совершенно особой энергии, мощной, светлой, но тихой и очень равномерной. И испанский язык продолжал изучать, отводя этому делу не менее двух часов в день. И продолжал заниматься теорией и практикой фотографирования и обработки изображений. Впервые в жизни у Тома весь день был загружен. А по вечерам он приходил к Оскару, иногда с ноутбуком, и сидел с ним до тех пор, пока не приходило время лечь рядом спать. Том начал задумываться о поездке в Испанию, к родственникам. Его испанский словарный запас был ещё далёк от идеального, но уже мог вполне бегло говорить и хорошо понимал, что говорят ему. Испанский давался ему легко, если не лениться, а особенно хорошо всё усваивал в разговоре – буквально на лету схватывал значения слов, которые говорит отец, и их произношение, и многое интуитивно угадывал. Как будто внутри себя знает всё это и всю жизнь ждал того момента, когда вспомнит и заговорит на родном языке. Он определённо пошёл в папину сторону и по крови был испанцем, но никак не финном. Финский язык у него вызывал отторжение и не давался ему, как и многое другое было ему чуждо и немило, что норма для той ледяной страны. «Может быть, я знаю ещё не всю шокирующую правду о себе, и мама мне не родная?», - однажды весело подумал Том и тут же прикусил себе язык, потому что так нельзя думать. Ни в коем случае. Мама – это мама, она одна. Неважно какая. Да, чем больше Том думал о матери, тем больше понимал и признавался себе, что ничего к ней не чувствует. Он хотел, чтобы с ней всё было хорошо, и боялся обратного, убил бы за неё, как сделал бы это за любого близкого человека – а мама по определению близкий человек, это не обсуждается. Но всё это без каких-либо глубоких чувств. Том не хотел увидеть её, не хотел обнять, не испытывал необходимости в том, чтобы она присутствовала в его жизни. Как и в детстве, «мама» оставалась для Тома чем-то абстрактным, призраком. Но Том решил повременить с визитом на вторую родину. Считал Испанию чем-то солнечным и хотел узнать её именно такой – солнечной и тёплой, а не в разгар зимы. И ещё поучить язык не будет лишним, чтобы избежать казусов в общении с семьёй. Например, как когда встретил фразу: «Te dan la mano y agarras la pata», перевёл её дословно, получив «Они дают тебе руку, а ты хватаешь за лапу» и долго думал, то ли у испанцев такое своеобразное чувство юмора, то ли он идиот. А потом отец объяснил, что там не «за лапу», а «за ногу», это крылатое выражение и означает оно: «Когда кто-то хочет тебе помочь, ты хочешь, чтобы для тебя сделали всё». И ещё одна крылатая фраза поставила его в тупик: «¿’Tas trompuda o quieres beso?», что переводится как «Ты губки надул или хочешь поцеловаться?». А когда узнал её применение: «Когда кто-то не в духе, расстроен, он надувает губы, и чтобы заставить его улыбнуться ты можешь сказать эту фразу», от души смеялся, поскольку сам так часто дует губы, и подумал, что, жаль, Оскар не знает этой пословицы. И через пару секунд, подумав над тем, что подумал, добавил: «Нет, не жаль». Во второй декаде января Том надумал, что ему нужен штатив под камеру. Хотелось прогуляться пешком, а объяснять ничего не хотелось, потому ничего не сказал Оскару, а уже с улицы написал ему SMS: «Я пошёл в магазин за штативом для камеры». В этом бесспорный плюс такой большой квартиры – легко можно не пересекаться, когда того не хочется, и сбежать незамеченным. Том отправился в тот же магазин, что и в прошлые разы – штативы там тоже продавались, помнил, что видел их, и радостно заулыбавшись и помахав, подошёл к полюбившемуся консультанту, который тоже узнал его, едва он зашёл, и улыбнулся в ответ. Тому действительно нужен был штатив, а заодно это был повод, чтобы снова прийти сюда и пообщаться. Чем-то этот парень, Марсель, очень нравился ему: глаза его нравились, улыбка, добродушие, то, что с ним было легко разговаривать, и не чувствовал стеснения и непонятливости, несмотря на то, что в жизни не знакомился и не делал первого шага. Изучая представленный ассортимент необходимой ему вещи, Том невпопад сказал, что недавно отдыхал на горнолыжном курорте и упал при спуске. А Марсель поделился в ответ, что в четырнадцать лет, отдыхая во Французских Альпах с родителями и младшей сестрой, тоже упал, но ему повезло меньше. Сломал бедренную кость и получил тяжёлую травму позвоночника, от которой оправился только к девятнадцати годам, но при нагрузке она до сих пор давала о себе знать болью в спине, иррадиирущей лучами в ноги и плечи. Тут к месту было спросить о том, сколько ему сейчас лет – оказалось, одногодки. Так и завязался разговор, периодически возвращающийся в колею «покупатель-продавец» и снова уходящий в личное общение. Выбранный штатив был отставлен в сторону, где дожидался момента отправки на кассу. Только через час Том вспомнил, что они находятся в разных условиях: Марсель на работе, а он его отвлекает. Том взял свой штатив и, прежде чем пойти на кассу, предложил Марселю встретиться сегодня вне его работы. Марсель согласился. Когда Том ушёл, к Марселю подошла Диана, слышавшая, что они договорились о встрече сегодня вечером, и сказала: - Я буду навещать твою могилу. Парень покрутил пальцем у виска, адресуя этот жест подруге, и поспешил подойти к покупателю, чтобы избежать разговора с ней. Домой Том не пошёл дожидаться вечера, гулял, пообедал в попавшемся на пути ресторане и к семи часам вернулся к магазину техники, откуда через минуту вышел Марсель, застёгивая на ходу куртку. Непривычно было видеть его без форменного поло и бейджа на груди, но в остальном он был тот же самый, что и в стенах магазина. Они зашли в точку общепита поужинать, а после отправились гулять по темноте. - Том, я наверняка всё испорчу своим вопросом, но я должен спросить, - проговорил Марсель, собравшись с духом, и посмотрел на Тома. – У нас свидание? - Нет, - ответил Том с искренним недоумением, как можно было так подумать. Марсель покивал, чувствуя себя неловко, и хотел оставить эту тему, но Том обратился к нему: - Почему ты так подумал? - Не знаю. Малознакомые взрослые люди редко просто так проводят время вместе. «А как же друзья?», - вопросил про себя Том, но спросил другое: - Я тебе нравлюсь? – решил сразу выяснить этот щекотливый момент во избежание недопонимания и неожиданного неприятного открытия. - Да, нравишься, - кивнул Марсель и спешно поправился: - В смысле – не в этом смысле. То есть… Ох… - он тяжело вздохнул и, закрыв глаза, потёр лицо ладонью в перчатке. – Я что-то не то говорю. Со мной всегда так – я вечно всё порчу. Права Диана – я идиот. - Мне тоже постоянно говорили и говорят, что я идиот, но я не верю, - серьёзно, ободряюще сказал Том. Марсель улыбнулся, посмотрев на него, и произнёс: - Ты очень милый. - Ты гей? – вскоре спросил Том. Собственный вопрос не казался ему излишне прямым и неуместным, он хотел знать. Марсель с некоторым удивлением взглянул на него и ответил: - Это прозвучит странно, но я не уверен. Мне нравятся мужчины, я встречаюсь с ними, но я не уверен в том, что мне совсем не нравятся женщины и что мне не будет лучше связать жизнь с женщиной. - А я нет, - сказал за себя Том. – Мне это совсем не нравится. Марсель снова удивлённо посмотрел на него, хотел спросить: как же Том встречается с Шулейманом, если он не гей и не би, но решил промолчать, поскольку не хотел выставлять себя ещё большим идиотом. Домой Том вернулся в начале одиннадцатого. Оскар открыл ему и не спросил, где он шлялся целый день, если купить штатив – дело максимум двух часов. А Том не стал рассказывать. Переодевшись, Том взял камеру, штатив и пришёл к Оскару, чтобы опробовать новую вещь в действии. Не поворачивая головы, Шулейман вытянул руку с оттопыренным средним пальцем, направляя красноречивый жест Тому в объектив. Том сфотографировал – кадр получился ярким. Оставшись довольным снимком и не восприняв жест Оскара на свой счёт, он попросил: - А теперь можешь перевернуть руку тыльной стороной вверх и согнуть запястье, чтобы часы было видно? - Ты уже успел заключить рекламный контракт с Lange & Sohne и хочешь использовать меня в качестве благотворительной модели? - Нет, я хочу тебя сфотографировать так, чтобы часы были на первом плане. Они красиво сочетаются с твоим цветом кожи, татуировками, рубашкой, изголовьем кровати… - Я-то думал, что просто часы купил, а оказывается – идеальное дополнение к себе и интерьеру, - саркастично произнёс Шулейман. – Ладно, фотографируй, - он повернул руку так, как просил Том. Сделав три кадра с разных ракурсов, Том сел на край кровати, посмотрел снимки, выбрав лучший и думая, как его обработать, и повернулся к Оскару, спрашивая: - Я опубликую, хорошо? - Хорошо. Я сделаю себе репост. Публикуй фак и часы одним постом. Все эти новомодные термины: «репост», «пост» и прочие по-прежнему были непривычны для Тома, но он старался привыкнуть, поскольку в современном мире они – часть обыденной жизни, и тем более она важна, если делаешь то, что можно опубликовать в сети. Вечером следующего дня Том традиционно сидел перед сном с Оскаром в его спальне. Долго молчал и, не смотря на парня, сказал: - Оскар, давай попробуем. - Что попробуем? – не понял Шулейман и посмотрел на него. - Это… Ну… Я хочу попробовать, - Том замолчал и прикусил губу. Показать было проще, чем сказать. Он подполз к Оскару и, повторяя то, что проделывал с ним Джерри, оседлал его бёдра. Склонился к лицу и поцеловал. - Я хочу попробовать, - повторил. Зачем-то объяснял, прерывая поцелуи и снова целуя, чтобы не передумать: - С тобой. Ни с кем другим я никогда не решусь. Я хочу познать, как это… Шулейман запустил пальцы ему в волосы на затылке и притянул ближе, чтобы не отстранялся и заткнулся. Перехватил главенство в поцелуях, что было не сложно. Том не протестовал, поскольку этого он и добивался. Только страшно очень было. Но это был не тот страх, какой испытывал прежде, не панический ужас. Сейчас сердце и нервы дрожали от волнения и страха перед неизведанным, непознанным, перед тем, что было знакомо, но неправильным образом. Оскар обхватил Тома за талию и аккуратно свалил с себя, укладывая рядом, так, что они оба оказались на боку. Целовал в губы, лицо, шею, не отпускал от себя хрупкое тело. Том вслепую, неумело и невпопад подставлял губы и вздрагивал от поцелуев в шею, порываясь втянуть голову в плечи. Цеплялся за его плечи, снова не разумея, куда деть руки, и не решаясь ещё хоть где-нибудь прикоснуться, и чувствовал касания ухватистых ладоней на своём теле через ткань. Мысленно был благодарен Оскару за то, что тот не раздевает его и не лезет под одежду, он не был готов так быстро и резко. Шулейман закинул ногу Тома себе на бедро и несколько раз качнул тазом, и Том перестал дышать. И сделал вдох только с новым поцелуем, хватанув ртом воздуха, и был заткнут чужим ртом, языком. Без промедления откликнулся, касался, скользил языком в ответ. Оказалось, целоваться по собственной воле и желанию очень приятно. А в глубоких поцелуях было что-то особенное, от этих горячих, мокрых ощущений кружилась голова. Оскар поддел пальцами резинку домашних штанов Тома и запустил руку ему в трусы, обхватывая ладонью стоящий член, сделал движение вверх-вниз, сдвигая нежную, горящую кожу. Том резко и шумно втянул носом воздух от неожиданности прикосновения в таком месте и вцепился пальцами в запястье Шулеймана, пытаясь убрать его руку. - Оскар, не надо, пожалуйста… - попросил срывающимся полушёпотом. - Успокойся. Поцелуй под ухом отвлёк. Следующее движение по члену заставило запрокинуть голову и зажмуриться от непознанного удовольствия, прошивающего до хребта. А совсем скоро вовсе потерял волю к тому, чтобы противиться стыдным прикосновениям, пытался и вновь терялся в ощущениях, в жаре, в том, как задыхается. Том кончил со всхлипом, накрепко зажмурившись и дёрнувшись, до судорог в пальцах вцепился одной рукой в плечо Оскара, а второй в ласкающую руку. - Для первого раза с тебя хватит, - сказал Шулейман, отодвигая его от себя, и потянулся к тумбочке за салфетками. Том не мог понять, что это было, всё произошло слишком быстро, слишком не так, как ожидал. Открыв глаза, он привстал на локте, прерывисто дыша ртом и растерянно смотря на Оскара. - Но ведь это был не секс? - Меня пугает неуверенность в твоём голосе, - сказал в ответ Шулейман, вытирая ладонь, и бросил использованную салфетку на пол. - Это точно был не он, - поправился Том, но всё равно не до конца уверенно. Не мог быть твёрдо уверен в том, что это не считается видом секса с каким-нибудь хитроумным названием вроде того ужаса, фистинга, который увидел по незнанию. - А ты хочешь сейчас продолжить? – спросил у него Оскар. Том отрицательно покачал головой, прежде чем успел задуматься над ответом. Сейчас он ничего не хотел, ему было хорошо, хоть и не понимал пока, как с этим «хорошо» обращаться и как его чувствовать. - Вот и ложись спать, - заключил Шулейман. Том кивнул и, поднявшись с кровати, начал раздеваться, закусив губы от неловкости перед тем, что только что было. Не подумал хотя бы из вежливости подумать о том, что Оскару тоже нужно что-то делать со своим возбуждением. На самом деле, вовсе не подумал о том, что он тоже возбудился от их действий. Лёг на бок спиной к Оскару, натянув одеяло до ушей, и сразу задремал.