Версия 2/1

Что-то не творилось, потому Том ограничился чтением теории, частично обработал сделанную на днях фотографию и, выключив ноутбук, пошёл на кухню попить сока, посмотрел, что можно приготовить на ужин – обед на двоих должна была готовить Жазель, а ужин Том планировал отвоевать у неё, хотя бы для себя. Изучив содержимое холодильника, подумал, что надо сходить в магазин за вином – вчера вычитал один рецепт, который хотел попробовать и для которого оно требовалось. На тумбочке лежала открытая пачка сигарет. Том взял её в руку, покрутил, поднёс к лицу и понюхал – в незажженном виде они пахли даже приятно, сладковато, с древесными нотами. Том вытащил одну, тоже понюхал, рассмотрел и засунул обратно в пачку, и пачку положил на место. Хотелось себя чем-то занять, а чем – непонятно. Вроде и энергия была, но в русло какой-то определённой деятельности она не шла; в голове была смутная идея фотографии, но её не получалось схватить за хвост и развернуть перед внутренним взором, а значит, ей нужно время вызреть. Такое муторное состояние – силы есть, а ничего не хочется. Точнее хочется, но неясно чего. Том снова заглянул в холодильник, думая, не перекусить ли ему – обычно еда всегда помогала скрасить время. Но голода не было от слова «совсем» и ничего не возбуждало аппетит. На кухню зашла Жазель, вернувшаяся из магазина, куда ходила за бытовой химией. - Добрый день, Том, - поздоровалась она с мягкой улыбкой, поскольку ещё не видела его сегодня. - Привет, - ответил Том и через недолгую паузу сказал: - Жазель, я сегодня сам буду готовить ужин, Оскар согласен. Приврал, Оскара он о своём намерении не уведомил и уведомлять не собирался, для него это должно было стать сюрпризом, но был уверен, что тот не разозлится от его своевольного вмешательства в устоявшийся порядок. Слов «Оскар согласен» для Жазель было достаточно, чтобы послушаться, пойти и спросить у него ей в голову не пришло, не сомневалась в том, что Том знает, что говорит. - Хорошо, - ответила она. – Что-нибудь нужно к ужину? - Ты не могла бы купить вина? - Какого? - Сейчас… Том помнил, что нужен какой-то особенный сорт, но не помнил названия. Сбегал за телефоном, нашёл рецепт и, увеличив текст, повернул экран к Жазель. - Этого. Жазель быстро переписала название в заметки на телефоне, и Том обратился к ней: - Можешь ещё одну бутылку вина купить? Я не разбираюсь в нём, выбери сама какое-нибудь, красное. Тебе будет не тяжело нести две? – спросил обеспокоенно. Девушка удивилась такой необоснованной заботе и ответила: - Нет, не будет. Две бутылки – это всего лишь полтора килограмма. Что-нибудь ещё? Том подумал и спросил: - У нас есть говядина? - Есть. Всё остальное по рецепту Том помнил, что дома есть, потому уточнять не имело смысла. - Тогда всё, - сказал он. – Только вино. И ты можешь уйти сегодня раньше, я сам потом уберу на кухне. - Хорошо. Спасибо. Жазель снова не подумала перепроверить слова Тома, который никак не был её нанимателем и, соответственно, начальником, спросив Шулеймана – разрешает ли он ей уйти раньше. Хоть никогда ничего такого не видела между ними, и Оскар не давал никаких распоряжений насчёт положения Тома в его доме, полагала, что они состоят в неких особых отношениях (а как иначе объяснить то, что второй раз на её памяти Том живёт здесь?), потому считала, что должна прислушиваться и к Тому тоже. - Ты будешь на кухне? – спросила она. – Я хотела помыть здесь полы. - Нет, я просто зашёл попить. Не буду тебе мешать, - ответил Том и отошёл к двери, чтобы не топтаться под ногами, но не ушёл. Хотел предложить помочь с уборкой, но, подумав, не предложил. Потому что готовить любил, не имел ничего против мытья посуды, а заниматься основательной уборкой ему не нравилось, на неё уходит слишком много сил и потом что-нибудь обязательно болит. Том прислонился к дверному косяку и, закусив губы, наблюдал за домработницей. Хотел поболтать, но с Жазель это было проблематично, она отличалась исключительной немногословностью, когда дело не касалось рабочих вопросов, которые ей нужно было решить. Таков был главный критерий Шулеймана для хорошей прислуги «чтобы я тебя не видел и был доволен». Жазель, нагнувшись, расставляла кухонную бытовую химию в шкафчике справа от мойки. Через минуту Том словил себя на том, что завис и смотрит на её аккуратную попу, обтянутую блеклыми джинсами. Как неловко. Но, с другой стороны, он же не потрогал без спроса, а всего лишь посмотрел, безо всяких мыслей. Но Том всё же предпочёл уйти, всё равно было понятно, что разговор не получится. Пройдясь по квартире, он завернул в спальню Оскара, как всегда без объяснений забрался к нему в постель и устроился под боком. Заглянул в экран ноутбука, стоявшего у Шулеймана на животе, но там был открыт какой-то текстовый документ, ничего интересного. Не прочитав ни одного слова, Том отвёл глаза от экрана и устроился щекой на плече парня, ожидая, когда он уделит ему внимание – а этого ждать можно было долго. Очень часто они подолгу просто молчали, находясь рядом. Но это обоюдное молчание не напрягало, Том чувствовал себя в нём спокойно и комфортно, как будто оно тоже является разновидностью взаимодействия. Чувствовал аромат парфюма, жаркое тепло тела рядом и упругую мягкость кровати, и помимо воли в голову пришла мысль, от которой охватило внутреннее смятение и волнение. Удивительным образом после всего одного раза кровать Оскара начала прочно ассоциироваться с сексом, в хорошем и приятном, волнующем смысле. И понял, чего же такого ему хочется – того, чего ещё нет в списке привычных занятий, потому не мог догадаться без «подсказок». Но как сказать о своём желании? Намекнуть? Точно ли именно этого хочет? Том посмотрел на серьёзное лицо Оскара, который сосредоточенно читал важный документ. Затем обернулся через плечо, огладывая свободную часть постели, невольно вспоминая, что здесь происходило два дня тому назад. От яркого воспоминания о том, как двигался сверху, да просто скакал ближе к концу, где-то потеряв всякий стыд, щёки опалило стыдливым жаром, но оно и подстегнуло желание, породило волнительную дрожь предвкушения. Повернувшись обратно, поёрзал, ненамеренно притираясь боком, и намеренно прижимаясь ближе. Снова устроил голову на плече Шулеймана и выгнул шею, внимательно смотря на него снизу. Ждал внимания к себе, безмолвно требовал его и не думал, как будет начинать, надеялся, что всё как-то само собой получится. Через несколько минут Оскар наконец-то обратил на Тома внимание, взглянул на него и спросил: - Чего ты на меня так томно смотришь? Том прикусил нижнюю губу и облизал губы, взгляда не отвёл, но глаза забегали. Не ответил. Шулейман пожал плечами и вернулся к тексту на экране. Вздохнув от того, что снова остался без внимания, Том прижался к нему ещё ощутимее, теснее, всем телом, обнял одной рукой поперёк живота выше ноутбука, положил на его ногу свою полусогнутую и уткнулся носом в изгиб шеи. Не ожидал от себя такого, но так хотелось ласки. Оскар решил поиздеваться и сказал: - Я буду не понимать тебя до тех пор, пока не скажешь словами, чего ты от меня хочешь. Том поднял голову и с недоумением посмотрел на него. Сказать было страшно, и внутренние барьеры перехватывали горло, не позволяя даже думать об этом. Но в то же время в этом было что-то такое – революционное для себя, и этот прыжок выше своей головы привлекал азартом, его хотелось совершить вопреки страху и смущению, а скорее благодаря им, подстёгивающим сердцебиение. Как прыжок с высоты в бурлящую воду. Том решился повернуться спиной к своим запретам и поступить «не как Том»: - Займёшься со мной сексом? – спросил он, не дрогнув голосом, смотря в глаза. - Вот это другой разговор, - с широкой улыбкой-усмешкой ответил Оскар, захлопывая ноутбук. Небрежно отбросив компьютер в изножье, он впился в рот Тома поцелуем, обхватив его лицо ладонями и подминая его под себя. Том ответил с радостным энтузиазмом и не меньшим пылом, послушно укладываясь на спину под его напором. В этот раз в долгой прелюдии не было необходимости. Возбуждение охватило мгновенно, пульс подскочил до состояния вибрации в груди и гула в ушах. Том обвивал Оскара руками за шею и хаотично хватался за плечи, скользил ладонями по лопаткам, не лежал неподвижно – елозил, тянулся навстречу, задевал его губы зубами, но не до крови. Оскар содрал с Тома майку и отшвырнул её на пол, туда же отправил свою рубашку, вытряхнул его из штанов. Том задыхался, в прямом смысле этого слова – задыхался, дышал часто и без помех, но воздуха не хватало, голова кружилась, и взгляд сделался пьяным. Шулейман на мгновение задержал взгляд на глядящих на него глазах Тома. Бесспорно, тёмные глаза – самые чарующие, отметил он, потому что во время возбуждения они становятся совсем чёрными, и эта непроглядная глубина завораживает. Оскар сразу избавил себя и от джинсов, и от белья и, не желая тянуть время, потянул трусы с Тома, но тот вдруг упёрся ладонью ему в грудь и испуганно проговорил: - Оскар, подожди. Так быстро мне будет больно. Его умозаключение на первый взгляд казалось странным, но в целом было не лишено смысла. Шулейман как раз собирался пренебречь основательной подготовкой, поскольку Том сам открыто хотел и не должен был зажиматься. Но – не тут-то было. С ним никогда нельзя быть уверенным в том, что не придётся остановиться. - Извини, - со вздохом произнёс Том, откинув голову на постель, и закрыл глаза. - За что? – поинтересовался в ответ Оскар. - За то, что со мной так сложно. Я сам попросил, а всё равно не могу по-нормальному. - Быстрый секс не синоним нормального, а его разновидность. Это тебе к сведению, - отвечал Оскар, сев справа от ног Тома. – А двум мужчинам вообще сложно по-быстрому в силу физиологии, если загодя не готовится. Том приподнялся на локтях, внимательным, непонятным взглядом смотря на него, осмысливая его слова, особенно про заблаговременную подготовку. - Я хочу продолжить, - сказал он через паузу и в доказательство своих слов сам снял трусы, отложил их в сторону. – Но будь аккуратен, хорошо? – попросил серьёзно, отодвигаясь обратно к подушкам, от которых Оскар оттащил его, когда раздевал. - Быть с тобой нежным? – ухмыльнулся Шулейман. Тому не понравилась его интонация: не то чтобы его высказывание задело, но подспудно смутило. Решив не отвечать, он опустился на подушку, держась, чтобы не начать прикрываться. Грудь высоко вздымалась и опускалась, давление ещё больше подскочило от того, что лежит полностью обнажённый и ждёт под внимательным взглядом Оскара, который не двигается с места. В свою очередь Том тоже смотрел на него. - Если ты сейчас ещё и ноги сам раздвинешь, я брошу пить, - с усмешкой на губах прокомментировал Оскар наблюдаемую нереально возбуждающую картину, скользя взглядом по телу Тома. Том раздвинул – не для чего-то, а потому что всё равно надо будет это сделать. Снова держался, на этот раз, чтобы не свести ноги, что было проще, нежели заставлять себя не прикрываться, потому что не задрал колени к груди, а только немного согнул ноги, такая поза не была слишком раскрытой. Наконец, Оскар достал из верхнего ящика тумбочки упаковку презервативов и смазку. Том слышит щелчок крышки, видит прозрачный флакон в его руке с таким же прозрачным содержимым, которое он выдавливает на вторую ладонь. От вида смазки становится муторно и холодно глубоко внутри, почему-то не чужой член, не мысль, что он совсем скоро окажется у него внутри, а именно этот флакончик в любом его оформлении всегда действует так. Том гулко сглатывает и прикрывает глаза, и несильно выгибается, упёршись затылком в подушку, когда чувствует проникающий в него скользкий палец. - Ты чего зажался? – спрашивает Шулейман, не вводя палец дальше второй фаланги и положив ладонь ему на правую тазовую косточку, острую и очень заметную. – Сам же говорил «хочу». - Да, хочу, - ответил Том, открыв глаза и посмотрев на него, и мотнул головой: - Просто мне не нравится смазка. - Без неё нельзя. - Понимаю. Наверное, это из-за того, что… - Тихо, - Шулейман закрыл Тому рот ладонью – той рукой, которой только что начинал его растягивать, оставляя на коже густые влажные следы, и Том, забыв про всё, что тяготило, впился в него истово негодующим взглядом. – Потом я не против тебя выслушать, но сейчас я настроился на секс и не хочу, чтобы вместо него ты рыдал у меня на плече. Том отпихнул его руку и сел, частично растёр смазку по лицу и, морщась, посмотрел на свои растопыренные, влажно поблёскивающие пальцы, не зная, что с этим делать. - Придурок, - с тем же негодованием буркнул он, прошив Оскара гневным взглядом исподлобья. - Так-то лучше, - весело отозвался тот и дёрнул Тома за щиколотки, опрокидывая обратно на спину. Стремительно оказался рядом и обхватил скользкой ладонью его член, сдвигая вверх и вниз, отчего Том воскликнул: - Что ты делаешь?! - Хочу, чтобы ты мог думать только о том, что хочешь кончить, - ответил Шулейман, в беззвучной усмешке обнажив клыки, и поцеловал его в шею, продолжая свои манипуляции. Том вздрогнул от его слов, от их неприкрытой прямоты, и, зажмурив глаза, вжался затылком в подушку от ощущений. Вопреки тому, что отвлёкся на стороннее, тяжкое, возбуждение не спало, затаилось просто, и сейчас снова стремительно захлестывало тем состоянием, в котором не хватает воздуха и не думает мозг. Особенно сводили с ума круговые прикосновения по верхушке, от них из горла рвались низкие стоны и бёдра самовольно, следуя инстинкту, подавались навстречу ласке. Такая ласка вкупе с поцелуями эффективно отвлекла и расслабила, Том даже пропустил тот момент, когда Оскар возобновил растяжку, почувствовал только, когда в нём был уже весь палец, и разочарованно застонал, когда Оскар перестал его стимулировать рукой. И прикусил губу, спрятав глаза за ресницами, устыдившись своей реакции. Шулейман гладил свободной рукой его бёдра, живот – всё в одуряющей близости от паха, но теперь избегал касаться эпицентра возбуждения. Готовил его уже двумя пальцами. Позабыв себя, Том схватился за его руку, когда он проводил пальцами близко-близко к члену, не давая её убрать. - Вижу, ты уже изменил своё отношение к стимуляции рукой, - усмехнулся ему в губы Оскар. Том открыл глаза, посмотрев на него мутным взглядом. - Нет, - ответил он хрипло, твёрдо и отпихнул руку Шулеймана. Когда Оскар достал из него пальцы и потянулся за презервативом, Том снова замялся, снова начал думать. Сел, опираясь на широко расставленные руки, не зная, как ему устроиться. В каждой позе для него было что-то не то. Шулейман взял дело в свои руки. Целуя в губы, уложил Тома на спину и удобнее развёл ему ноги. Отвлекал. А дальше – дело техники. Том то ли ойкнул, то ли всхлипнул от неожиданности, когда в него, расширяя плоть, проникла головка. И застонал, запрокинув голову, выгнув горло, приняв в себя уже половину длины. Это не было больно, нет, это было противоестественно, очень остро приятно. Перевозбуждённому телу было без разницы, каким образом получать удовольствие. Новый гулкий, протяжный стон сорвался с губ, когда Оскар вошёл до конца. С одной стороны, Том смущался своей несдержанности, тем более что он не знал, нормально ли это, а с другой - было плевать. От ускоряющихся, достающих куда-то в самую глубину толчков Том впился в плечи Оскара ногтями, сдирая кожу. - Эй, полегче, мартовский котёнок, - остановившись, с усмешкой сказал тот, убирая его руки от себя. Том ударил его по щеке. Как-то совсем не подумал, что делает… Крайне опрометчиво бить того, кто много тебя сильнее, тем более когда лежишь под ним и насажен на его член. - Готовься просить пощады, - сказал Шулейман и поднялся, садясь на пятки меж бёдер Тома и укладывая его ягодицами себе на колени. Том вскрикнул от резкой смены положения тела, когда таз оказался выше головы, а затем от мощного толчка вглубь себя, напугавшего немного своей напористостью и пробравшего удовольствием. Изогнувшись, попытался отпихнуть Оскара, но толчок ладонью в грудь подействовал на него так же, как подействовал бы на стену – никак. Сдавшись наслаждению, от которого не мог сбежать, Том откинулся на постель и вытянул руки над головой, зажмурившись и сладко, протяжно застонав, выгибался. Такая поза обеспечивала удачный угол и беспрерывную стимуляцию, что доводило стремительно, неумолимо. Том метался по постели, насколько позволял крепкий захват на бёдрах, сжимал в кулаках покрывало, комкая его, стягивая, скользил ладонями по гладкой ткани. Чувствовал точечные искрящие взрывы в теле, набирающие силы, уже безостановочно стонал, громко, не думая о том, как бесстыдно себя ведёт, в какой позе находится. Кусал себя за руки, встал чуть ли не на мостик, упираясь плечами и затылком в кровать. Оскар поднялся на колени, поднимая и Тома, окончательно переворачивая его вниз головой. Том открыл глаза, хватая ртом воздух, который, казалось, сгорает ещё в горле, и снова зажмурился, выгнул шею. Ещё до оргазма суставы выламывает и лёгкие, бронхи, что-то в груди, ответственное за дыхание, сжимается, что не вдохнуть. А когда он наступает, внутри срывается, взрывается, по телу идут волны кипятка – одна, две, десять, и между ног пульсирует. Сознание вылетает, как пробки, не фиксируя ничего, кроме собственного крика, звучащего словно издали – сквозь гул крови в ушах. Слишком долго, мучительно хорошо. Семя не выстреливает – спокойно вытекает, очень обильно, стекает к плечам и шее. На исходе экстаза Том уже не стонет, не кричит – хнычет и не успокаивается, когда Оскар опускает его на постель, всё никак не отпускает ломающее удовольствие. Чуть переведя дыхание, Шулейман лёг рядом с Томом. Через сорок секунд Том приоткрыл глаза и скосил их к нему, и голову повернул. Оскар похлопал его по руке, говоря: - Кажется, я знаю, как ты умрёшь – от оргазма. - Это не худшая смерть, - с расслабленной улыбкой ответил Том, ещё не имея ни способности, ни желания думать. - Лучшая, я бы сказал. Я начинаю пересматривать своё отношение к целомудрию, в нём что-то есть. Вот ты воздерживался столько лет, пусть и не по своему решению, зато теперь голодный и кайфуешь так, что от одного твоего вида и издаваемых тобой звуков можно кончить. Я даже немного завидую тебе – это что надо чувствовать, чтобы так орать? Вот тут Том смутился. Сел, закрывшись коленями и обняв их. - То есть так не должно быть? – спросил он, посмотрев на Оскара, и, отвернув голову обратно, сам ответил на свой вопрос, развивая мысль: - Да, я тоже думаю, что это не нормально. Надо как-то научиться себя контролировать. - Не надо. В постели не место контролю эмоций. Конечно, кого-то могут шокировать столь яркие эмоциональные проявления – в особенности женщины не привычны к такому от мужчин, но если партнёру категорически не нравится что-то в тебе, значит, это просто не твой человек. Том со вздохом вытянул ноги и, увидев отпечатавшиеся на коленях вязкие белёсые разводы, попросил: - Можешь дать салфетки? Шулейман достал упаковку и бросил ему. Вытершись, Том завернулся в верхнее покрывало – непосредственно перед сексом или во время него не испытывал дискомфорта от своей наготы, мозг не работал, но после, когда кровь остывала, хотелось прикрыться. Оскар закурил и через некоторое время, несколько раз заметив, как пристально и любопытно Том смотрит на него, молча протянул ему сигарету. Том взял её правой рукой, на пару мгновений задержал взгляд на фильтре и затянулся – не задумываясь, как делает это и как нужно делать, умело, научено, по памяти, которой не владеет. Выдохнул, не моргнув глазом, не кашлянув, и снова посмотрел на дымящую сигарету. В какой момент сигаретный дым не просто перестал вызывать отвращение, а приобрёл смутно привлекательный запах? - Теперь будешь курить? – поинтересовался Шулейман. - Нет, это невкусно, - качнул головой Том, чуть поморщившись, и вернул ему сигарету. - И правильно. Том перебрался к краю, чтобы одеться, но, потянувшись за упавшими на пол трусами, отвлёкся от своего намерения. Метнулся взглядом по полу, обернулся, оглядывая комнату, и обратился к Оскару: - А где Ананас? Я её ни разу не видел с того момента, как мы приехали из Парижа. - Она отошла в крысиный рай. - Умерла? - Да, в июне прошлого года. Жаль, что тогда, потому что плохо, когда домашнее животное умирает вдали от хозяина. - Да, жаль… - покивал Том и спросил: - Почему ты не привёз её с собой в Париж? - Я привозил весной, и она, кстати, укусила Джерри – не признала в нём сородича. - Да, он рассказывал. Он говорил, что у твоих домашних животных на него особый нюх. Том не подумал о том, как странно и безумно это звучит «он говорил», он – альтер-личность. Для него Джерри был отдельным полноценным человеком, для Оскара тоже. Они идеально понимали друг друга по этой теме, и не нужно было думать о том, что можно говорить, а что не следует, Оскар и так всё знает про его сумасшествие. - Это мои слова, - сказал Шулейман. – Кстати, хорошо, что ты поднял эту тему, надо будет завести кого-нибудь, а то всё никак руки не доходят. - Думаешь, что я у тебя надолго не задержусь? – беззлобно оскалился Том. Припомнил Оскару его же слова, сказанные когда-то: «Я люблю, когда дома есть животное, я же не знал, что ты вернёшься». Но тот удар не принял, а отбил: - А ты собираешься остаться со мной навсегда? - Я первый спросил. - В данном случае это не работает. - Это всегда работает. - Ладно, - согласился Шулейман. - Я не думал об этом, вот мой ответ. Можешь оставаться, ты мне не мешаешь, а захочешь уйти – твоё право, ты свободный человек. Твоя очередь. - Я тоже не думал, - пожал плечами Том. – Но я не хочу уезжать. Пока я не могу представить, что у меня будет свой собственный дом, в котором я буду совсем один, и мне придётся каждый раз идти куда-то, чтобы встретиться с кем-то. Точнее чтобы встретиться с тобой, потому что все остальные мои близкие живут в других странах и к ним надо лететь. - Значит, продолжаем сожительствовать, а что там дальше – время покажет. Постепенно разговор сошёл на нет, переродился в ненапряжённое молчание, в котором они так часто проводили время, будучи рядом, иногда часами. Том так и не оделся. Том сидел не вровень с ним, немного ниже, и Оскар изучал его неторопливым взглядом. Узкую белую спину без единой родинки, куцые крылья острых лопаток, худые плечи. Подумать только, когда они познакомились, Тому было семнадцать лет – без двух месяцев восемнадцать, но всё же, по факту он был ребёнком, подростком, да и потом, после наступления совершеннолетия, тоже. Тогда, в двадцать четыре, семнадцать-восемнадцать лет не казались больно юным возрастом, но сейчас, в без полугода тридцать, всё воспринималось иначе. Том попал к нему в руки практически ребёнком. И Том с тех пор почти не изменился, такой же по-юношески худой остался и не по-мужски хрупкий и изящный, даже в плечах толком не раздался. Только продольные шрамы меж лопатками выбивались из картины ярким изменением. Шулейман протянул руку и коснулся правого рубца. Том обернулся к нему через плечо, и тот произнёс: - Не хочешь свести их? Том вывернул шею, пытаясь увидеть шрамы, и спросил в ответ: - А можно? - Да, шрамы без проблем сводят. Том подумал пару секунд и сказал: - Я бы хотел свести все. - Можно и это устроить, напомни только. Том кивнул и отвернулся обратно. Действительно, интересно – что же будет дальше? Но Оскар никогда не загадывал наперёд. Он подобрался к Тому, сев позади него на пятки, и поцеловал в плечо. Том чуть вздрогнул, оглянулся к нему, но не выказал никакого протеста, когда поцелуи продолжились: по плечам, по спине почти до поясницы, в шею. Это было приятно, щекотало и дразнило и одновременно расслабляло. Оскар развернул лицо Тома к себе и поцеловал в губы, поцеловал сзади в шею и уложил на бок спиной к себе. Том всё понимал, но молчал. Обернулся через плечо, смотря на него из-под прикрытых ресниц. Тому нужна была эта связь с реальностью, нужно видеть его, чтобы понимать, что это Оскар, а не злой призрак из прошлого. Смазка ещё не высохла и мышцы не стянулись, можно было не отвлекаться на подготовку и вот так, по живому, как будто это естественно. Том завёл руку за спину, когда Оскар немного развернул его таз для удобства, и взял за поясницу. Это тоже якорь в реальности – не страшной, а приятной, другой. В этот раз до определённого момента всё было медленно. Это было не простое занятие сексом, а какое-то другое слово, имя которому Шулейман знал. После второго раза Том всё же заснул на полчаса. Потом украл у Оскара ещё одну затяжку – захотелось чего-то, ради прикола, наконец-то оделся и отдохнувший и воодушевлённый убежал искать что-нибудь, что вдохновит. Бродя по квартире в поисках чего-нибудь интересного, Том заглядывал в разные комнаты, шкафы и комоды. Залез в шкаф, где со времён вечеринок хранилась всякая забытая атрибутика. Среди прочего нашлись даже свечи – новые, но без упаковки. Внимание привлекла гирлянда. Достав её, Том воткнул штепсель в ближайшую розетку, проверяя, как она выглядит зажжённой. Горела она не разными огнями, а бело-жёлтым ровным цветом, достаточно ярким, но не режущим глаза. Вещи сложились в голове и породили захватившую идею. После того, как начал заниматься фотографией, Том раскрыл в себе влечение показывать больше, чем привычно видеть, делать лучше, чем могло бы быть, и оно вновь сработало. Он собрал свечи и гирлянду в коробку и побежал на кухню, где затолкнул её в один из нижних шкафчиков до востребования, чтобы никто не нашёл. В пять Том вернулся на кухню и занялся ужином; рецепт обещал, что на приготовление требуется полтора часа, потому не стоило затягивать с началом. Выложив весь необходимый набор продуктов на тумбочку, он откупорил вино, едва не уронив бутылку, и сделал маленький глоток из горла, снимая пробу. После чего протёр горлышко и поставил бутылку на соседнюю тумбочку. Шулейман пришёл на кухню в половине восьмого, когда за окнами давно уже была темень, и застыл на пороге, ошарашено смотря на представшее взору зрелище. Свет был выключен, горела красиво разложенная на тумбочках гирлянда, превращающая темноту в приятный сумрак, на столе стояли зажженные свечи, бутылка вина и два бокала, а вместо Жазель у плиты, чуть ли не пританцовывая, хлопотал Том. Оскар на всякий случай моргнул и сам себе проговорил: - Ущипните меня… Том обернулся и, улыбаясь ему, сказал: - Ты как раз вовремя, у меня всё готово. Ты не против вина? – спросил он, взяв в руку бутылку для распития. - Ущипните меня, - повторил Шулейман. На этот раз Том его услышал и, непонимающе нахмурившись, спросил: - Зачем тебя щипать? - Чтобы я проснулся. То ли у меня белая горячка, то ли я попал в параллельный мир. Но я всё же надеюсь, что это всего лишь сон. Ты что, романтический ужин решил мне устроить? - Почему романтический? – искренне удивился Том. - Свечи, вино, ужин, приготовленный своими руками – всё по классике. Гирлянды там нет, но смотрится атмосферно. - Я люблю готовить, я говорил это, и мне захотелось сегодня приготовить ужин самому, я думал, ты не будешь против. А это всё я нашёл в одном из шкафов и решил использовать. По-моему, получилось красиво, - к концу своей речи Том снова заулыбался, с теплом глядя на творение своих рук. – Садись, - снова захлопотал он, указав на стол. Оскар сел, молча наблюдая за ним. Том накрыл на стол, откупорил вино – в этот раз ловко, и, разлив красное по бокалам, сел напротив. Хоть и получил вполне прозаичное объяснение такому вечеру, Шулейман продолжал охреневать про себя от происходящего. Он на автомате поднял бокал, когда Том взял в руку свой. - Я не разбираюсь в вине, это выбрала Жазель, надеюсь, оно хорошее, - проговорил Том. - Фуф, - Оскар откинулся на спинку стула и поставил бокал на стол. – Если бы ты ещё сказал, что сам выбрал хорошее вино, я бы завтра утром поехал сдаваться лечить голову. - Безумие не заразно. - Ты ошибаешься. - В таком случае ты давно уже должен был заразиться, - ответил Том, водя пальцем по кромке бокала, который тоже поставил. - Видимо, у меня иммунитет. Но всякий иммунитет может дать сбой. Давай выпьем за психическое здоровье, - произнёс Шулейман и поднял свой бокал, чтобы чокнуться. - Давай, - поддержал Том и протянул бокал навстречу. Звякнуло стекло, и они сделали по глотку. За весь вечер Том выпил всего два бокала, не хотел, чтобы стало плохо.