Версия 2/1

Непривычный, загадочно странный, Неподсудный мирской суете, То ли монстр, то ли сказочный ангел, Что по глупости к нам залетел. Олелия Лис©

Тому понадобились не десять дней, на которые они договаривались с Вивой, а ровно две недели, чтобы придумать ещё сорок позиций её коллекции и перерисовать первые десять набросков в виде приличных цветных эскизов. Всё рисовалось достаточно легко, головных украшений мог придумать ещё штук пятьдесят, у него особенно хорошо работала фантазия на обручи и некоторыми из них действительно гордился. Но застопорили процесс кольца: первые три ещё куда ни шло придумались, а дальше – полный творческий тупик без единой идеи. Том в прямом смысле этого слова бился головой об стол в кабинете, куда перебрался рисовать, потому что от сидения в согнутой позе на кровати уже нереально болела спина. Когда в ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое февраля далеко за полночь Том, наконец, закончил последний эскиз, у него было такое чувство, будто он его родил, так выстрадал вид этого кольца. Контракт заключили удалённо. Том прочитал документ от и до и поставил электронную подпись. Как и условились, двадцать процентов с выручки за всё время реализации коллекции полагались Тому и уходили на указанный счёт. Счёт он не без помощи Оскара открыл новый; по возвращению из Швеции положил плату за сессию к предыдущей выручке и посчитал, что складировать пачки денег в комнате как-то не очень, и хотел личный счёт, отдельный от того, что досталось от Джерри, чтобы видеть, сколько сам заработал. После того, как выполнил свои обязанности по созданию эскизов, Том решил, что больше не будет связывать себя обязательствами по работе не по своему профилю. Сначала ему было интересно и относительно легко, но потом творческий процесс превратился в рутину и питался не вдохновением, а его подгоняло понимание «должен». За прошедшие дни он настрадался, очень устал, и у него не оставалось ни времени, ни сил на занятие любимой фотографией. Конечно, себя надо пробовать в разных направлениях, мало ли, что ещё может увлечь и получиться, но всё же первенство он отдавал фотографированию, в нём не перегорал интерес к этому делу, как и в первый раз, когда включил камеру на мобильном телефоне, Тому страстно нравилось и фиксировать впечатления, и создавать их. Ещё в первой половине января из клиники вышла мама, но Том так и не поговорил с ней – не мог как-то, не знал, что ей сказать. Только передал через отца, что рад, что она поправилась, и надеется, что такого больше никогда не повториться. Это было правдой. Один раз Том поговорил с Оили, не по своей воле. Сестрёнка зашла в родительскую спальню, когда Кристиан разговаривал с Томом, заглянула в экран, очень быстро отжала у отца ноутбук и выставила его за дверь. Тому Оили устроила разнос за их прошлую встречу, и ей было абсолютно без разницы, что тогда был не он, а Джерри, о чём ей рассказал Кристиан и что, защищаясь, подтвердил Том. Но сказала, что, раз то был Джерри, бить его при встрече не будет, а хотела, собиралась – врезать разок, чтобы запомнил, понял, как лапать её и гадости говорить. Тому пришлось переспросить: «Что он сделал?», и Оили в красках поведала о том, как прошла та встреча. Он помнил, как Джерри говорил, что ему пришлось постараться, чтобы отвадить Оили от себя, но такого он никак не ожидал. Том уже забыл, как это, но в те минуты пребывал в ужасе от поведения Джерри, и неловко стало, потому что это всё-таки его руки. Вечером первого марта Том разговаривал с отцом. Ещё в клинике в начале ноября Том заметил один странный момент – папа много рассказывал о себе и обо всех, но ни единого слова не говорил о Кими, за всё время их общения он ни разу не упомянул его имени, как будто его не существует вовсе и никогда не существовало. Тогда, в ноябре, Том не спросил, почему папа молчит о нём, не нашёл, как спросить, и слишком много всего в голове было, что было весомее этого вопроса, и темы постоянно перескакивали. Том предполагал, что отец молчит о Кими, чтобы не напоминать о болезненном, ведь стараниями Джерри вскрылось, как тот поступал. Отчасти Том понимал папу, но не испытывал злости на брата и хотел спросить про него. И сегодня решился. - Пап, а как там Кими? – спросил Том. – Ты ничего не рассказываешь о нём. Кристиан опустил взгляд, закусил на секунду губы и ответил: - Я не знаю, как он. - Как это? – искренне удивился, не понял Том. - Я давно его не видел, никто из семьи не видел, и мы не поддерживаем никакой связи. У Тома в груди похолодело и сжалось от жуткого допущения, допущения, которое ударит и по нему, потому что он не сможет смотреть на семью, а в первую очередь на отца прежними глазами, если оно окажется правдой. - Вы выгнали его из-за меня, из-за того, что было? – озвучил Том вопрос, чувствуя, как перехватывает в горле от того, что это может быть правдой. Может быть, что семья его подобна стае, из которой изгоняют неправильных, неугодных. Когда-то он сам был таким, а теперь… - Нет, его никто не выгонял, - ответил Кристиан. – Он сам ушёл в тот вечер, когда рассказал всё. - И вы его не остановили? - Нам не до того было, чтобы его останавливать, мы были шокированы тем, что он сделал. И, честно говоря, в тот момент мне не хотелось с ним разговаривать. А потом… Кими не отвечал на звонки и переехал из своей съёмной квартиры неизвестно куда. С того вечера, это было Рождество, мы его больше не видели и никаких вестей от него не получали. Но ты в этом не виноват, - уточнил Кристиан. Он уже успел понять, что у Тома остро развита совесть, и он склонен винить себя во всём плохом, что может хоть как-то привязать к себе. Но Том не считал себя виноватым, он думал о том, как так могло получиться, что Кими ушёл и не вернулся, оборвал все связи с семьёй, которая была ему родной, невзирая на отсутствие общей крови, которую он любил и в которой любили его. До того случая точно любили. Не могли же от него отвернуться из-за того, что он оступился? - Почему он ушёл? – спросил Том. - Я не знаю. Вывалив на нас всё, он несколько минут стоял и молча смотрел на нас, потом взял куртку и вышел за дверь. У Тома было два объяснения столь странному поведению брата, но, хоть одно, первичное, и позволило родиться второму, прямо противоположному, оно задавило его с первой секунды, размазало, подгоняя сердце и толкая на действия. - Вы искали его? – обратился Том к отцу. - Пытались. Поводов обращаться в полицию у нас нет, он совершеннолетний, ушёл сам и уже не жил с нами долгое время, нам бы не стали помогать, а своими силами найти человека в большом городе практически невозможно, только если не столкнуться случайно. Кристиан говорил и окунался в память о тех неделях, когда он сначала сам пытался связаться с Кими, хотел, чтобы тот ему всё объяснил, хотел услышать от него, какие мотивы толкнули его на столь гнусные, отвратительные поступки по отношению к Тому. Потом, когда в их головах и сердцах улёгся шок, тоже искал его, пытался найти, потому что того хотела Хенриикка, для которой он всё равно оставался любимым сыном, и она боялась потерять ещё и его. Потому что девочки тосковали без него, особенно Оили, пусть она не говорила того вслух и старалась не показывать им, родителям. В то смутное время охватило чувство, что всё рушится, что распадается их счастливая семья и больше ничего не будет хорошо, будет иллюзия да и только. Сначала Том, потом Кими, проблемы с алкоголем у Хенриикки… - Вы хотите, чтобы он вернулся? – задал Том новый вопрос, вновь чувствуя, как сжимается в груди, от страха услышать отрицательный ответ. Кристиан вздохнул, прикрыв на мгновение глаза, потому что не знал, как ответить. Отчасти боялся сказать «да, хотим» и этим задеть Тома. И не мог однозначно сказать за себя, что хочет возвращения Кими. Кристиан любил его ради Хенриикки, любил по-своему, он никогда не ущемлял его, давал всё то, что должен давать отец, не только в материальном плане, но тех чувств, какие испытывал к Тому, Оили и Минтту никогда не ощущал. Дело ли в том, что он не родной ему, или в том, что он появился в их жизни уже достаточно большим ребёнком, или ещё в чём угодно, он не знал, это просто было так. С самого начала было, когда он согласился на усыновление, поскольку после страшного опыта Хенриикка боялась рожать, и когда принял выбор жены, которая с первого взгляда покорилась Кими, хотя сам хотел взять младенца. Но он и не мог сказать, что твёрдо не хочет больше никогда видеть Кими. Это было не так. Всё же нет такого поступка, который может в одночасье всё перечеркнуть и отвернуть от того, кто, пусть не так, как другие, но тоже родной. - Хенриикка и Оили очень хотят, - наконец, ответил Кристиан, - Минтту тоже. А я… Я тоже хотел бы, чтобы он нашёлся. Это было самым честным ответом. Кристиан не хотел, чтобы Кими вернулся и жизнь пошла как прежде, как будто ничего не было, пока он был не готов забыть всё. Но он точно не хотел, чтобы всё оставалось так, как есть, чтобы они больше никогда и ничего не услышали о нём. Кими может не возвращаться, это его право, но он должен, во-первых, объясниться, во-вторых, давать знать, что с ним всё в порядке. И Кристиана поражало то, что Том расспрашивает о брате, как он это делает - с искренним участием и – соболезнующей жалостью. Однажды он сказал Тому: «То, что сделал Феликс, ужасно, и я никогда не прощу его за это, но я ему благодарен за то, что он вырастил тебя таким чудесным человеком, каким я не смог бы воспитать», и сейчас вновь убеждался в этом. Кими превратил жизнь Тома в семье в кошмар, а в конце сделал то, что и тот, кто не переживал того, что пережил Том, никогда бы не простил. А Том простил. Конечно, заглянуть ему в голову Кристиан не мог, но глаза не умеют лгать, а в глазах Тома отражалось сострадание и волнение – душевное волнение за того, кто причинил ему боль. На такое способны только самые чистые, лучшие люди. Так любила говорить его мама, переняв это у своей мамы: «Если человек сердцем простил причинённую ему обиду, держись его, потому что он ангел на земле». У этого высказывания была и вторая часть, которую озвучивали куда реже: «Но никогда не обижай его повторно, потому что ангелы лучше всех прочих умеют карать». Том хотел сказать: «Я найду его!», но решил промолчать, не разбрасываться громкими заявлениями загодя, а сначала сделать. Они ещё немного поговорили с отцом, и, попрощавшись с ним, Том побежал к Оскару. Шулейман сидел в тёмной гостиной, как её ещё во время первого сожительства окрестил Том, перед ним на столике стоял открытый ноутбук, слева лежал включённый планшет, и он периодически заглядывал в его экран. - Оскар, мне нужна твоя помощь, - сообщил Том, приземлившись рядом с ним и не взглянув в сторону экранов техники, на которых снова были открыты документы, на этот раз с таблицами с множеством цифр. - Что на этот раз? – поинтересовался в ответ Оскар, прикрыв крышку ноутбука и незамеченным Томом движением заблокировав планшет. – Снова надо кого-то найти? - Как ты угадал? – нахмурился Том. А Шулейман вопросительно выгнул брови, смотря на него, и через коротенькую паузу произнёс: - Очень интересно. Что, вошёл во вкус и хочешь ещё кого-то прикончить? Предупреждаю, я в бессмысленные убийства не впрягусь. - Вообще не смешно. Мне нужно найти брата, он больше года назад оборвал всю связь с семьёй и неизвестно, где он и что с ним. - Того брата, который тебя из дома выживал и изнасиловать пытался? - Другого у меня нет. - В таком случае моя первоначальная версия смотрится весьма правдоподобно, - хмыкнул Оскар и спросил: - Зачем тебе его искать? Ушёл и ушёл, самостоятельный парень: сам накосячил, сам себя в изгнание отправил. - Мне нужно его найти, - повторил Том. – Потому что родители не могут обратиться в полицию, нет оснований, сами они его найти не смогли, а ты можешь, для тебя это просто, ты же нашёл тех. А найти Кими должно быть куда проще, известно его имя, фамилия и место, где искать. Шулейман смотрел на него со скепсисом и молчал. Том добавил: - Я хочу поговорить с ним, узнать, почему он так поступил. - Почему он тебя с ума свести пытался? – уточнил Оскар. - Это тоже. Может быть. Но главное я хочу узнать, почему он ушёл и не выходит на связь. Оскар, ты поможешь мне? Оскар подумал секунду, развернулся к Тому, поставив локоть на спинку дивана и закинув ступню на колено второй ноги, и, почесав большим пальцем нос, с усмешкой спросил: - А ты мне что взамен? Том два раза хлопнул ресницами, в растерянности глядя на него, затем несколько раз очень быстро моргнул и произнёс: - Мне нечего тебе предложить. Тем, что я мог бы, мы уже и так занимаемся. Шулейман от души посмеялся с его слов и сказал: - Даже не знаю, радоваться тому, что ты так раскрепостился, или бояться того, что ты становишься тем человеком, который расплачивается сексом. - Я бы никогда не стал расплачиваться сексом, но тебе мне больше нечего предложить. Ты сам раньше всегда чуть что про него говорил: я провинился – секс, я о чём-то прошу – секс! – Том не кричал, но интонационно выделил последнюю часть, вместе с тем разведя-всплеснув руками. - Я так прикалывался, потому что ты очень забавно пугался. Сдался ты мне тогда, припадочный. - Это было очень жестоко с твоей стороны, - выпрямив спину, с глубоко обиженным видом ответил Том и, помолчав две секунды, добавил куда живее: - Но если ты поможешь мне, я тебя прощу. - Какой ты предприимчивый. Вот только обмен не имеет ценности и смысла, поскольку ты и так не держишь на меня обиды. - Я ещё не забыл, как ты заставил меня с тобой переспать, запугивая тем, что отдашь меня своим друзьям-извращенцам. - А недавно ты говорил, что тебе понравилось. У тебя плавающая точка зрения? - То, что ты позаботился о том, чтобы мне не было больно и плохо, не отменяет того, что это было принуждением. Резануло, сразу, как Том упомянул про тот раз, резануло, потому что он никогда прежде не напоминал про ту ночь. А сейчас напомнил и сделал это как-то так… Оскар не мог сформулировать, что именно ему не понравилось, но что-то подспудно, гаденько коробило. И вызывало диссонанс то, что пять минут назад Том был привычным собой, ангелочком-дурачком, который всё прощает и хочет помочь, и вдруг незаметно для глаз перевоплотился в того, кто куда больше напоминает змею по имени Джерри… Том отвёл до этого направленный в лицо парня взгляд и, вздохнув, сказал: - Я не злюсь на тебя и не виню за тот раз. Но это не значит, что я могу простить всё. Пожалуйста, не испытывай меня больше на прочность. Я не хочу однажды понять, что ошибался в тебе. Ложная тревога. Или нет? Оскара в который раз посетило дежа-вю, на те разы, когда ещё не был уверен, что перед ним Джерри, и говорил ему: «Раньше у тебя было раздвоение личности, а теперь как будто две в одной». Сейчас то же самое происходило с Томом: он то был стопроцентно прежним, то демонстрировал изменения, которые иногда обескураживали, но были позитивными, то… Новая модель. Версия 2.0. И Шулейман предполагал, что в Томе может проявиться что-то от Джерри, но почему-то этот момент всё равно напряг. От раздумий отвлёк Том, который встал с дивана и собрался уйти. Оскар ухватил его за пояс штанов, останавливая, и произнёс: - Ты куда? Разве мы уже договорили? - Ты дал понять, что не хочешь помогать, - ответил Том, чуть прикрыв глаза ресницами и пожав плечами. Безо всякой обиды, но с толикой грусти констатировал факт. - Сядь, - сказал Оскар и потянул его, но не за штаны, а за руку, усаживая обратно. Том послушно сел, посмотрел на него ожидающе, слегка выгнув брови в немом нетребовательном вопросе. - Помогу, куда ж я денусь? – сразу продолжил Шулейман. – Но ты мне всё-таки что-нибудь должен за это. Как насчёт минета? В первую секунду Том, округлив глаза, воззрился на него со смесью негодования и шока, затем густо покраснел, опустил глаза и закусил губы, и, перейдя в третье состояние, ответил: - Я согласен. Я… Я сам хотел предложить тебе, хочу попробовать сделать это. Но я сам скажу, когда буду готов, хорошо? – не поднимая головы, он исподлобья посмотрел на Оскара. Шулейман всего лишь вспомнил былое, любимое и пошутил, но решил не говорить об этом и просто не напоминать о «долге», когда Том про него забудет, а если напоминать, то тоже потехи ради. - В этой жизни ты вряд ли дозреешь, надеюсь, что мы встретимся в следующей, расплатишься, - сказал он и закрыл тему. Оскар достал из кармана мобильник, второй рукой поднял крышку ноутбука, открыл текстовый редактор и велел Тому: - Пиши имя, фамилию и все известные сведения. Том покивал и быстро напечатал всё, что знал о Кими, трижды перечитал фамилию, чтобы удостовериться, что все согласные стоят на правильном месте. Когда Оскар приложил телефон к уху, Том одними губами шепнул ему: «Спасибо». - Пока ещё не за что, - ответил ему Шулейман и заговорил с ответившим после четвёртого гудка абонентом: - Привет, Эдвин, у меня для тебя дело, надо найти одного человека… А какая разница?.. Для себя, мне мало одного горячего финского парня, хочу ещё одного, чистокровного… Да, шучу, этот парень мне заочно не нравится. Достаточно вступлений, или ты сделался любителем телефонных бесед?.. Вот и славно, записывай данные: Кими Роттронрейверрик, одна тысяча девятьсот девяносто шестого года рождения… Продиктовав всё, что написал Том, Оскар сказал, что требуется только установить его местоположение – адрес проживания. Том снова шепнул одними губами: «Номер», Шулейман расслышал, бросил на него взгляд и добавил для Эдвина, что ещё нужно раздобыть телефонный номер. Том благодарно и радостно заулыбался, когда услышал, что Оскар его услышал и послушал. Закончив разговор, Эдвин сжал телефон в руке и, склонившись вперёд, потёр лоб костяшкой большого пальца. Вся эта ситуация с неясными («неясными ли?») отношениями Оскара с Томом нравилась ему всё меньше. В отличие от Шулеймана-старшего, Эдвина не смущало ни то, что Том тоже мужчина, ни то, что он психически болен и проходил лечение в месте, пациентов которого благоразумнее обходить стороной. Его волновало то, что Оскар может повторить путь отца, его ошибку. Он всегда считал, что с Оскаром ничего подобного не может случиться, потому что он благоразумнее Пальтиэля, а правильнее сказать – непробиваемый. Но сейчас Эдвин уже не был уверен в благоразумии Оскара, но был почти уверен в обратном – то, что происходит между Оскаром и Томом, больше, чем увлечение, больше чем то, что можно вписать в рамки здоровых отношений двух людей, а потому потенциально небезопасное. Эдвин был свидетелем истории Пальтиэля и Хелл от начала и до конца и не хотел увидеть её повторение. Повторение слепой любви, помешательства, которое неизбежно приведёт к страданиям. Оскар был ему как сын, и Эдвин хотел его защитить, остановить, пока не поздно. Но что он может сделать? Поговорить с Пальтиэлем, чтобы тот принял меры? Бесполезно, Оскар никогда не слушает отца, и если лет пять назад его ещё можно было шантажировать деньгами и таким образом направлять, то теперь этот ход не работает, он повзрослел и изменился. Оскар скорее оставит всё, что у него есть и может быть, чем отступится от того, что для него принципиально. Он уже не раз доказал это и показал, что от Тома его ничего не удержит. К нему он в прошлом году сбежал через океан. Когда Пальтиэль пытался убедить его отказаться от отношений с Томом, Оскар сказал: «Можешь оставить меня без денег, мне всё равно, нам и без них будет хорошо». И тем более бесполезно пытаться шантажировать Оскара сейчас, когда он почти готов перенять управление делами, о чём Пальтиэль не догадывается – Оскар решил однажды сделать родителю такой сюрприз, а пока, заручившись его, Эдвина, помощью, понемногу практикуется, вливается в процесс. А может, Оскар и за ум взялся, решил работать из-за Тома, ради него? В своё время у Пальтиэля было именно так. Разгильдяем и бездельником Шулейман-старший не был никогда, но не только благодаря своей амбициозности он добился всего, чего добился – он делал это для того, чтобы быть лучше в глазах любимой, чтобы быть достойным для неё и дать ей не просто всё, а абсолютно всё, чего только может пожелать человек. За одиннадцать лет отношений с Хелл он заработал основную часть своего состояния, увеличил его со ста миллионов начального капитала, выделенных ему родителями, до тридцати миллиардов. Хелл любила роскошную жизнь и все её красивые атрибуты, которые стоят больших денег, а Пальтиэль любил её и ради неё был готов на всё. Только ничего не помогло, не удержали Хелл ни деньги, ни статус, который ей так нравился. Она даже не забрала свои вещи, когда уходила, только один чемодан взяла, хотя побрякушки, шубы и прочее стоило целое состояние. Есть меркантильные суки, на них можно найти управу, а Хелл – откровенная дрянь. Эдвина до сих пор внутренне перетряхивало от мыслей о ней, от воспоминаний. Особенно от того, как она едва не убила Оскара. Он бы тогда своей рукой пустил ей пулю между глаз, и сука наверняка это понимала по его взгляду, но сохранила лицо и как всегда переиграла ситуацию. Пальтиэль и этот случай спустил ей с рук и простил, поверил. Идиот. Глубоко разумный человек, но такой идиот, когда дело касалось этой дряни, которую язык не поворачивался назвать женщиной. Правильно Перрайн, покойная мать Пальтиэля, окрестила её беспородной сукой и испытывала к ней глубокое отвращение. Но у собаки и той больше чувств и благородства. Мысли путались, вернулись к настоящему, к Оскару и Тому. Может, вообще все происходящие и произошедшие с Оскаром изменения связаны с Томом? Что-то начало меняться в нём шесть лет назад, после возвращения из Парижа, где он работал в Центре принудительного лечения и где как раз познакомился с Томом. Он начал вести более спокойную жизнь, не устраивал эпатажных выходок. Правда, потом вернулся к привычному разгульному образу жизни, но через год вновь успокоился – через год в его жизнь и квартиру вернулся Том. В то время Оскар даже дома не устроил ни одной вечеринки, всего один раз выбрался в клуб и один на отдых – вместе с Томом и начал меньше пить. Можно было бы заключить, что это совпадение, что Оскар просто повзрослел. Но Эдвин не мог так думать после того, как Оскар устроил для Тома казнь его обидчиков и сказал, что сам сделает всё, если он, Эдвин, откажется помочь. А сколько ещё примеров в пользу того, что Том исключителен для него? Оскар поселил его у себя дома (в настоящее время в третий раз). Послал за ним самолёт после года молчания. Брал его с собой на отдых – а Оскар даже с лучшими друзьями никогда не делил свой отпуск, потому что всегда предпочитал отдыхать в одиночестве. Ездил за ним и с ним по всей Европе прошлой зимой, весной и осенью. Переехал в ненавидимый Париж и снимал маленькую по его меркам квартиру – напротив квартиры Тома. Купил дом в Париже, на той же улице, где купил дом Том. «Интересно, почему Оскар оборвал отношения с Эванесом? – вдруг вспомнил Эдвин о нежелательной дружбе Оскара с сыном конкурента Пальтиэля и просто плохого человека. Они были лучшими друзьями, но дружба, длившаяся годами, кончилась в один момент без скандалов и видимых причин. - Может, Том и к этому причастен?». Впечатляющий список. Конечно, если взять за истину, что всё не совпадения, то Том влияет но Оскара исключительно благотворно. Но какова будет цена? Можно сказать, что Хелл тоже была музой для Пальтиэля, придавала ему сил, давала стимул. Но платой за её услуги стало разбитое сердце, подорванное здоровье и невозможность быть счастливым. А на сдачу она испортила жизнь Оскару, потому что у Пальтиэля не хватало сил, чтобы справиться со своими чувствами после её ухода и понять, что сын не виноват в том, что похож на мать. Если бы он знал, что Том хороший человек, благородный, верный и так далее – достойный компаньон, а главное, что у них с Оскаром всё взаимно и равносильно, он бы ничего не имел против. Но пока он видел только до боли знакомое одностороннее движение… Эдвин хотел понять, что в Томе такого особенного? Да, он красив, но одной красоты мало для того, чтобы удержать, и тем более её мало для того, чтобы крепко зацепить такого человека, как Оскар. Должно быть что-то ещё… Вот это «ещё» и не давало покоя и настораживало. У Тома типаж невинной бедной овечки. Но это может быть всего лишь образ – очень ходовой и выгодный, и неизвестно, что за ним скрывается. Жаль, нельзя снять с овечки шкуру и посмотреть, что под ней… Эдвин не мог сказать, какие эмоции у него вызывает Том – именно он сам, как человек. В первую встречу вживую, когда Том приехал к нему в прошедшем сентябре, Эдвин ощущал смутную подозрительность на уровне чутья. Том был подобен скромному, немного пугливому, чистому ребёнку, а так не бывает. И в то же время складывалось ощущение, что Том лишь наполовину здесь, он бросал куда-то взгляды – которые Эдвин не должен был видеть, и как будто слушал кого-то – третьего участника разговора, которого не было. И хоть второе вполне объясняется тем, что Том болен, но всё же было в этом что-то не то. От второй встречи, на поле казни, тоже остались весьма неоднозначные впечатления. В памяти намертво отпечатался вдруг изменившийся до неузнаваемости взгляд Тома, и лицо будто бы стало другим, оставаясь тем же. Это был взгляд не человека, обезумевшего от причинённых страданий и желающего отомстить, а хладнокровного убийцы, который точно знает, что делает. А вдруг те четверо вообще не те, кем их назвал Том? Во что он может втянуть Оскара, что может сделать с его возможностями? Оскар умный парень, но насквозь шальной, осмотрительность ему чужда. Содрать бы с овечки шкуру… Но Эдвин не мог себе этого позволить, пока Тома было не в чем обосновано обвинить. «Если он представит угрозу, я сам от него избавлюсь. Люди каждый день исчезают». Эдвин снова потёр лоб и напомнил себе про поручение Шулеймана-младшего. Принёс в гостиную рабочий, защищённый, ноутбук и набрал одного из замов, чтобы дать задание.