Версия 2/1

И всё так же как прежде, словами играя, Я свет и надежду на мир проливаю. А между строк, повинуясь рефлексам, Смеха глоток и две капельки секса. Слот, Аве Мария©

Найти человека, имея достаточно его данных – плёвое дело. Но с Финляндией Пальтиэль имел дела лишь вскользь и соответственно там не были налажены свои каналы, потому поиски Кими заняли не пару часов, а три дня. Эдвин получил информацию поздно вечером четвёртого марта, но решил подождать с её передачей до утра. Получив телефон и адрес, Том сначала хотел позвонить Кими и поговорить. Потом передумал, думал сообщить данные отцу или Оили, и пусть они сами разбираются, они же хотят, чтобы он вернулся (если папа не солгал). А после дня раздумий, промедления и бездействия, ближе к ночи, решил, что сам поедет к брату, встретится с ним и поговорит, а дальше – дальше как будет. Должен поговорить с ним наедине, первым, хотел этого, потому что ситуация, из-за которой впоследствии Кими ушёл, разворачивалась между ними двумя, между собой им и следует её обсудить, прежде чем двигаться дальше. Том зашёл к Оскару, чтобы сообщить: - Я поеду в Финляндию, чтобы встретиться с Кими. - Окей, завтра полетим, - не отрывая взгляда от экрана планшета, ответил Шулейман. – Сегодня я не настроен срываться. - Ты поедешь со мной? – с удивлением спросил Том и подошёл ближе к кровати, на которой тот лежал. - Дай-ка подумать… - проговорил Оскар и посмотрел на него. – Ты собираешься встретиться с человеком, который тебя ненавидит и уже доказал, насколько сильно… - Он меня не ненавидит, - прервал его Том. - Ага. А выжить тебя из дома любой ценой он пытался от большой любви. А сейчас он наверняка ненавидит тебя ещё больше, потому что ему пришлось признаться и ответить за свои поступки, а такие вот трусливые гадёныши этого очень не любят. Я еду с тобой, и точка. И не пытайся спорить со мной. Том стоял в растерянности чувств, молчал. Он сразу был отнюдь не против компании Оскара и рад ей, но ему не понравилось, что тот помыкает им и разговаривает с ним, как с маленьким и глупым. - Охранять меня будешь? – несколько угрюмо спросил Том. - Ага. От твоего и его идиотизма. - Я могу за себя постоять. - В таком случае мне тем более лучше тебя сопровождать. Не хочу потом помогать тебе избавляться от тела. - Тебе самому ещё не надоело? - У тебя есть оружие, и я знаю, что ты знаешь, как им пользоваться. А ещё я знаю, что ты весьма отчаянный человек. Так что нет, не надоело. - А за себя не боишься, если я потенциальный убийца? - Побаиваюсь. Но я тоже отчаянный, - ответил Шулейман, не сводя с Тома ответного прямого, чуть сощуренного взгляда, и похлопал по постели: - Иди сюда. Том сконфузился, выпав из боевого настроя, и смущённо проговорил: - Оскар, я сейчас не хочу… - Спать ложись, - снисходительно сказал Оскар, всё так же сверля его взглядом. – Я тоже сейчас буду ложиться. Завтра надо проснуться не очень поздно. Том кивнул, избавился от одежды и забрался в постель. Потом вспомнил, что не почистил зубы, как был, в трусах сбегал до ванной, вернулся и снова юркнул под одеяло, завернулся в него, как в кокон. Оскар тоже сходил в ванную и в скором времени присоединился к нему. Назавтра с личным экипажем вылетели в Хельсинки. Багаж отправился в снятые Оскаром апартаменты – отели он принципиально не терпел, а парни на машине, которая прилетела с ними в грузовом отсеке, отправились в город Лохья, что в шестидесяти километрах от столицы. Стремительный итальянский спорткар выделялся на улицах северной страны, устланных по обочинам ещё не растаявшим снегом, несмотря на то, что в Финляндии, а тем более в Хельсинки, такие автомобили не были диковинкой, и то, что Шулейман не убирал крышу, что сделало бы их вид уж точно гротескным. В особенности выделялся он скоростью, поскольку финны вели себя на дороге осмотрительно, а Оскар, хотя и не гнал так, как привык дома, но всё равно порядочно отличался по стилю вождения от остальных водителей и не вписывался в скучный скоростной режим. Термометр показывал минус три градуса за окном. Прогноз обещал минус двенадцать в ночь. Календарная зима по факту оставалась зимой. Остановившись у шестиэтажного здания на четыре подъезда, Оскар, перебирая пальцами правой руки по рулю, посмотрел на окна четвёртого этажа, где по сообщению Эдвина ныне проживает Кими. - Ты пойдёшь со мной? – спросил Том, потянувшись к защёлке своего ремня безопасности, но помедлил, не отстегнулся. - Я так вчера и сказал, - ответил Оскар, отстегнув ремень, и потянулся к дверце, но прежде чем он успел её открыть, Том попросил: - Может, не надо? Оскар, это личный разговор, семейный. Обещаю, что со мной всё будет в порядке. Передумав прямо сейчас выходить, Шулейман вернул руки на руль и развернулся корпусом к Тому. - Прикажешь мне сидеть и ждать? – спросил он, прямо смотря в глаза. - Ты можешь куда-нибудь съездить, а я потом позвоню, - предложил Том, заробев от его излишне пристального взгляда и тона. - Куда мне идти в этой глуши? – презрительно произнёс Оскар, разведя руками. - Это не глушь, в Лохья проживает почти пятьдесят тысяч человек, - в свою очередь вступился за город Том. - Периферийные города – это всегда глушь, и этот не исключение. - Ты ужасно несправедливый человек. Не все живут так, как ты, - проговорил Том и скрестил руки на груди. Его расстраивали и обижали категоричные суждения Оскара. А Шулейман со свойственным ему наплевательским спокойствием пожал в ответ плечами: - Кто ж спорит, что не все. Так мы идём, или едем обратно? – спросил он. Том открыл рот и закрыл. Не хотел, чтобы Оскар шёл с ним, потому что будет стесняться говорить при нём, потому что это в принципе будет как-то не очень, что они придут вдвоём. Ответа Шулейман не дождался. Из второго подъезда вышел Кими, одетый в спортивные штаны цвета латуни и похожего, более светлого оттенка тёплую парку, в руке он держал переполненный мусорный пакет. Выглядел он заметно повзрослевшим, а скорее – потрепанным, на лице выделялась десятидневная щетина. Прежде чем Оскар успел что-то предпринять, Том молниеносно отстегнул ремень и выскочил из машины наперерез брату. Кими остановился и, узнав того, кто к нему кинулся, оторопел. В первые секунды он смотрел на Тома так, словно видит перед собой призрака, а затем его взгляд посмурнел, потух и лицо приобрело напряжённое выражение. - Привет, Кими, - поздоровался Том по-французски и, тут же опомнившись, продублировал приветствие на английском. - Привет, - безо всякой радости, но и без злости ответил Кими. – Пропусти меня, - добавил он после паузы и хотел обойти Тома. Но Том шагнул в сторону, вновь преграждая ему путь, говоря: - Подожди, Кими, я хочу с тобой поговорить. - Том, пропусти меня, - безэмоциональным напряжённым тоном повторил тот. - Предпочитаешь проехаться в багажнике, а потом уже разговаривать? – как ни в чём не бывало поинтересовался Шулейман, вклинившись в их разговор. Он тоже вышел из машины и наблюдал и слушал их, облокотившись на крышу. Своими руками Оскар не стал бы трогать Кими, но дальше по улице стояла машина «теней», охраны, которая всегда держалась на расстоянии и по задумке должна была оставаться незаметной, но он о них прекрасно знал. Обоснованная паранойя Шулеймана-старшего не знала границ, и Эдвин поддерживал его и тщательно следил за обеспечением безопасности Оскара. И пусть вот так сразу приказывать затолкать Кими в багажник это перебор, но охрана, которая прибежит по первому знаку, всяко припугнёт знатно. А большего для слизняка и не требуется. Том обернулся к Оскару, посмотрев на него и с удивлением, и со злостью за то, что он такое сказал. Кими не думал, что в городе средь бела дня человека можно затолкнуть в багажник и увезти в неизвестном направлении, но слова Шулеймана всё равно произвели на него определённое впечатление – неприятное, поскольку это угроза, ещё и изъявлённая с таким высокомерным видом. - Он шутит, - поспешил сказать Том брату. – Это Оскар, мой… друг. - Поздравляю, - сухо ответил Кими. – А теперь дай мне пройти. Нам не о чем говорить. Он снова хотел обойти Тома, но Том вновь шустро переместился, не давая ему пройти, решительно намереваясь добиться от него расположения. - Кими, не уходи. Нам нужно поговорить. - Нам не о чем говорить. - Есть о чём. Кими, я приехал не для того, чтобы ругаться или издеваться над тобой. Я только хочу поговорить. Поднимемся в квартиру? Или поговорим здесь? Я бы предложил пойти в машину, но там Оскар и только два места… Кими подумал некоторое время, посмотрел на пакет в своей руке и, вздохнув, сказал: - Мне нужно выкинуть мусор. Правильно поняв, что Кими сдался, Том покивал и последовал за ним к бакам – на всякий случай, чтобы не сбежал. Стоял рядом и с затаенным недоумением наблюдал, как брат сортирует мусор: извлекает из большого пакета пакеты поменьше разных цветов, выгружает их содержимое в правильные баки, выкидывает грязные пакеты в соответствующий контейнер, а пакет для переноски складывает и убирает в карман. Том задумчиво и растерянно почесал висок. Он сам никогда не сортировал отходы, не задумывался о надобности этого и не обращал внимания на рекламные призывы к осознанности и надписи-рисунки на баках. А Кими и в том невесёлом состоянии, в котором пребывал сейчас, так заморачивался. Они вернулись к подъезду, и Кими показал на дверь: - Проходи. Перед порогом Том обернулся к Оскару и, сложив руки в молебном жесте, одними губами прошептал невнятную просьбу не ходить с ними. Шулейман не пошёл и вернулся в машину. Отперев дверь квартиры, Кими зашёл первым и отошёл в сторону, пропуская внутрь и Тома. В двух шагах от порога Том споткнулся о бутылку тёмного стекла из-под пива, поднял её и поставил к стене. Кими не оглянулся на звон и ничего не сказал. Глубоко внутри Том опасался того, что Кими захочет сделать ему что-нибудь отнюдь не доброе – не забыл опыт. Не боялся, а был настороже. Пройдя вслед за братом в гостиную и по совместительству спальню с раскладным, сейчас собранным диваном в центре, единственную комнату квартирки-студии, Том оглядел скромное пространство. Тут тоже было немало пустых бутылок из-под пива, водки и вина – от них Кими собирался избавиться позже. Взгляд Тома упал на нож около на столе тарелки, не убранной после вчерашнего ужина. Конечно, он не собирался делать того, в чём его очень неприятно обвинил накануне Шулейман, но чуть что лучше добраться до ножа первым. - Кими, ты пьёшь? – обратился Том к брату, нарушая царившее молчание. - Выпиваю. - Как мама? Кими повернулся к Тому, наконец-то посмотрел на него и произнёс: - Так ты возобновил связь с семьёй? А Оили говорила, что ты нас знать не хочешь. - Я не встречался с Оили, это был Джерри. На лице Кими отразилось муторно-напряжённое удивление, и он спросил: - Джерри? Но он же… - Он не такой плохой, как можно подумать, - сказал Том, не дожидаясь предугадываемого окончания фразы брата. – Если захочешь, я тебе потом о нём расскажу и объясню. - Я верю тебе на слово, твоя же альтер-личность, - равнодушно ответил Кими и, подвинув в сторону постельное бельё, сел на диван. Тому сесть было некуда. На единственном кресле было навалено, и оно стояло далеко. Том помедлил, снова ничего не говоря, и, собравшись и облизнув губы, подошёл и сел рядом с Кими. Кими скосил к нему глаза, скользнул по нему взглядом. - Я больше не боюсь, - пояснил Том. «Но если ты меня тронешь, я не буду терпеть». - Рад за тебя, - сказал в ответ Кими. Голос его звучал всё так же ровно, но в нём послышалась толика тепла, искренность. - Спасибо. Снова повисло молчание, ненадолго, его прервал Том, спросил о главном: - Кими, почему ты оборвал все контакты с семьёй? Кими нервно дёрнул плечом и ответил: - Потому что мне в ней больше нет места, - слова жгли в груди и горло, жгли болью, одиночеством, тоской, бессильной злостью. - Почему? Папа сказал, что тебя никто не прогонял. - Меня бы никто и не прогнал, но как бы я смотрел им в глаза после этого, как бы они смотрели на меня? Тихо ненавидели? – Кими резко развернулся к Тому. – Я не хотел видеть это, не хотел, чтобы они меня терпели, и дожидаться, когда мне прямо скажут, как я им отвратителен. Думаешь, я сам не понимаю, как ужасно я поступил с тобой? Понимаю. Теперь в его голосе появились эмоции, он не кричал, но говорил с нарастающим надрывом, дурея от того, что не мог ни с кем обсудить, что отравляло и превратило жизнь в существование. - Но я не мог поступить иначе. Никого не интересуют мои причины, они мне не оправдание, но они у меня были. Я жалею о том, что делал, мне было трудно с этим жить, особенно трудно тогда, когда все думали, что ты где-то там замёрз насмерть или ещё как-то умер. А больше всего я жалею о том, что ничего не могу исправить. Но кому это сейчас важно, да? – Кими порывисто поднялся на ноги, резко развёл руками. – Давай, злорадствуй! Потому что ты на коне, у тебя всё хорошо, а я получил по заслугам. - Я не собираюсь злорадствовать. - А зачем ты тогда приехал? По душам поговорить? - Позвать тебя домой. Кими опешил, молчал несколько секунд, хлопая ресницами и в недоумении смотря на Тома, и переспросил: - Что? - Я приехал, чтобы позвать тебя домой, если ты того хочешь. Я вижу, что хочешь, тебе плохо одному, вдали от семьи, и это понятно, потому что они тебе родные, они твоя семья гораздо больше, чем моя. Кими снова только хлопал глазами, смотрел на Тома, как на инопланетянина. - Ты хочешь позвать меня домой? – вновь переспросил Кими. Ни умом, ни душою он не мог поверить, что так может быть, что Том, его брат, которого он изводил, избил и едва не изнасиловал (и сделал бы это, ослеплённый злостью, если бы Том не ранил его), хочет вернуть его в семью, помочь ему. - Да, - ответил Том и тоже встал, чтобы быть вровень с ним, ближе. – По тебе все скучают. Мама без тебя совсем спилась, и ей пришлось лечиться, она только в январе вышла, пока держится молодцом. Оили очень скучает по тебе и Минтту тоже. И папа тоже хочет, чтобы ты вернулся. Никто на тебя не злиться и никто не отвернулся. - О Господи… - Кими закрыл ладонью лицо, потёр вдруг беспощадно заслезившиеся глаза. Он сел – и стыдился своих слёз, и не пытался с ними бороться – и, отняв руку от лица, с искренним непониманием спросил: - Но тебе-то это зачем? Почему пришёл ты? - Потому что никто не знает, что я здесь, и что ты здесь живёшь, - Том тоже сел. - Я нашёл тебя… - он запнулся и решил, что лучше не говорить про помощь Оскара. – Нашёл тебя сам и пока никому ничего не сказал, поскольку хотел сначала поговорить с тобой, чтобы всё выяснить и знать, почему ты ушёл и хочешь ли вернуться. Кими всё так же пялился на него, ещё больше не зная, что думать. Поступок Тома был для него даже не благородством, а чем-то за гранью. Это кем надо быть, чтобы простить и протянуть руку, после того, что сделал он? Прочистив горло, выбивая себе дополнительные секунды перед ответом и пытаясь разобраться в том, что чувствует, Кими взял со стола открытую, ополовиненную ещё вчера бутылку и глотнул пива, и скривился. Напиток за столько часов выдохся и приобрёл кисло-прогорклый привкус. Он поставил бутылку обратно и мельком взглянул на Тома – Том смотрел на него внимательно, ожидающе и терпеливо. Слишком внимательно и открыто, от этого взгляда Кими почувствовал себя ещё большим дерьмом. - Почему ты это делаешь? – спросил Кими. – После того, что сделал я? Том взял паузу, опустив глаза и закусив губы, заправил за ухо прядь и произнёс: - Потому что я не злюсь на тебя и не держу обиды, и я считаю, что то, что из-за меня ты лишился семьи, несправедливо. Раскаянье – это хорошо, но не надо наказывать себя, если тебя не наказывают другие, у меня не очень получается так жить, но так правильно. Знаешь, я только недавно это понял, но в глобальном смысле ты ничего не изменил, не навредил мне. Я бы всё равно не жил в семье нормально, тогда я не был к этому готов. Рано или поздно я бы или сбежал, или попал в больницу, или произошло бы переключение, потому что я жил в постоянном напряжении и страхе. Но благодаря тому, что сделал ты, всё произошло так, как произошло, и я пришёл к тому, что сейчас представляет собой моя жизнь – она наконец-то стала жизнью, а не всей той несуразицей, которой была раньше. Поэтому – спасибо. Мне было тяжело и больно, но испытания того стоят, если приводят к чему-то хорошему. А я не хочу знать, какой могла бы быть моя жизнь, если бы она повернулась иначе. У Кими отвисла челюсть. На секунду он подумал, что, должно быть, спит, а это всё игра воображения после вчерашних возлияний. В другую секунду посчитал, что Том бредит. Но в третий миг снова заработал разум, побеждая страх поверить; всё было реальным, а взгляд Тома был совершенно осознанным. - Ты… Прости меня, - изменившимся голосом сказал Кими. - Ты вернёшься домой? – вместо ответа спросил Том. Ответ был лишним, он уже и так сказал, что не держит зла, а «прощаю» звучало бы слишком театрально. Кими снова прочистил горло, но не потянулся к бутылке, закусил губы, в глазах его снова засверкала влага. - Они точно не злятся на меня? – спросил он с неверием, со страхом поверить в счастье и надеждой в глазах, сделавшей его похожим на маленького мальчика, мальчика, которого однажды бросили. Том не был уверен только насчёт отца, обратил внимание на то, что о своём отношении к Кими Кристиан говорил иначе, нежели обо всех остальных. А Кими тоже больше всего беспокоился насчёт папы. Но Том заверил брата: - Точно. Тебе придётся объясниться, но они скучают по тебе и переживают за тебя. И… Кими, ты сказал, что у тебя были причины вести себя со мной так, ты расскажешь их мне? Кими вздохнул и рассказал, как всё было – как всё было от его лица. С самого начала он ничего не имел против Тома, заочно хорошо к нему отнёсся, несмотря на то, что родители о нём сообщили, и радовался, что брат нашёлся живым и вернётся домой – впервые войдёт в него. Но в первый же день всё пошло не так, его ужасно резануло то, что мама выдворила его из его комнаты, пусть он и не жил там на постоянной основе, отдала её Тому и предупредила, чтобы не подходил к нему близко. Тогда Кими почувствовал то, что пробудило зарубцевавшуюся детскую рану и закостенелые страхи – то, что Том его заменит, а ему не останется места в семье, уже заменил, потому что это место принадлежит ему по праву, а он, Кими, усыновили лишь по той причине, что потеряли Тома. Страх и эта уверенность пропускали всё через свою призму и поработили разум, он начал сначала неосознанно, понемногу задевать Тома. Потом, когда родители прямым текстом сказали ему уйти, чтобы не тревожить Тома, он взялся за изведение брата целенаправленно. Потому что слова родителей для него звучали так: «Теперь, когда есть Том, ты, замена, нам больше не нужен, уходи». Кими пытался провоцировать Тома, чтобы родители увидели, насколько он ненормальный, разочаровались, поняли, что он не лучший сын и ему место в больнице. Это виделось верным способом избавиться от Тома, от угрозы своему положению и той угрозы, которую сам Том нёс – опасному психу в доме не место, Кими опасался за родных. А потом, после того, как Том пришёл ночью к Оили, чем напугал её поутру, желание Кими выжить Тома из дома приобрело иной, твёрдо-агрессивный характер. Он защищал не только себя, он защищал самых родных людей, в первую очередь сестёр, у которых точно не было шансов против Тома, если он вознамерится сделать что-то ужасное. Страх, злость и чувство ответственности за близких толкнуло пойти на насилие, чтобы у Тома наверняка съехала крыша, и он покинул их. И пьянило звериное желание причинить боль тому, кто внёс смуту в их счастливую семью, тому, кто причинил боль ему. Бил и заламывал руки, придавливая к крышке стола, он не только по причине необходимости, а от души, пылающей чёрной, застилающей глаза ненавистью. В том, что Том не расскажет, что он с ним сделал (если бы успел завершить начатое), Кими не сомневался, а если откроет рот – кто же поверит психу? Только через время Кими понял, насколько Том был напуган в тот вечер, и сквозь рассеявшуюся в голове пелену разглядел, как он на него смотрел – не с ответной злостью, не с презрением и даже не с затравленностью, а неверующе. Том до последнего не верил, что брат может причинить ему зло, даже после пары ударов не верил. От этого прозрения на душе сделалось паршиво, а поговорить он ни с кем не мог, не мог покаяться, потому что незамедлительно последует расплата. Кими добился желаемого, но не потянул бремя героя, для которого цена и средства не важны, важна только цель. А потом в полиции сказали, что Тома можно считать мёртвым, и стало совсем тошно, страшно от мысли, что, по факту, убил его, каким бы он ни был. Впоследствии отпустило, время лечит, как известно, смазывает даже самое невыносимое, но на самом деле чувства и думы просто затаились, залегли на дно, а в тот момент, когда о содеянном с ним заговорила Оили, прорвало, вырвалось наружу всё то, что затянуло ненадёжной плёнкой времени… Закончив свой рассказ, Кими сцепил руки в замок меж расставленных коленей, на Тома не смотрел. - Не могу сказать, что я на твоём месте поступил бы так же, - произнёс в ответ Том, - но я тебя очень хорошо понимаю, я прекрасно знаю, что такое страх, который парализует мозг. Для тебя я был никем – я для вас всех был чужаком, я понимал это, а ты защищал самых близких, и это правильно. Я считаю, Оили и Минтту повезло, что у них есть такой брат, и ты им действительно нужен. У Кими защипало глаза, он часто заморгал и в полном раздрае чувств спросил: - Да откуда ж ты такой взялся? - Да где я только не был, - шутливо, посмеявшись, ответил Том, тем самым подводя черту под сверхсерьёзной, душещипательной частью их встречи. Кими улыбнулся в ответ, впервые за… долгое время. - Поедем сейчас? – спросил Том. Кими согласился, сразу чувствуя, как затрепыхалось сердце. Он был благодарен Тому за то, что тот сопроводит его, поскольку появляться перед родными в одиночестве всё же было боязно и неловко, не знал, как прийти, что сказать. - Кими, может быть, побреешься? – аккуратно предложил-посоветовал Том. – Так прям похоже, что ты пьёшь. Или так надо? – уточнил он. – Я не разбираюсь… Кими тронул прилично заросшее лицо. Так не надо было, но в унынии и отчаянии руки нечасто доходили до бритья, тем более что работы у него сейчас не было, с месяц как потерял, а в магазин в любом виде пускают. Он не стал спорить и скрылся за дверью ванной, потом там же переоделся в более приличные джинсы и свитер с высоким горлом, и они покинули квартиру. Машина Шулеймана стояла на прежнем месте, а он сам держал в руках телефон и смотрел в экран, не глядя потянулся за сигаретами и заметил вышедших из подъезда Тома и Кими. - Я схожу за машиной, - сказал Кими Тому и направился в сторону парковки, находящейся на приличном отдалении от дома. Когда он вернулся, Том замялся, поскольку встал перед дилеммой: с кем ехать? В итоге решил, что правильнее будет остаться с Оскаром и обратился к брату: - Я поеду с Оскаром, а ты тогда езжай за нами… Ой, ты же и так знаешь, куда ехать, - Том сконфузился и смущённо заулыбался своей глупости. - Побратались? – поинтересовался Оскар, когда Том занял соседнее сиденье. - Мы всё выяснили, - кивнул Том и попросил: - Поедем ко мне домой? Шулейман не утрудил себя ответом, открыл свою дверцу, высунулся наружу и крикнул Кими, который не успел сесть за руль: - Жаль, что твой агрегат не способен составить мне конкуренцию, можно было бы погоняться, чтобы дорога прошла веселее. Сзади пристраивайся и постарайся не сильно отставать. Первое, довольно неприятное принижающее замечание Кими пропустил мимо ушей, а Оскар и не ждал ответа, вернулся за руль, быстрым, оточенным движением пристегнулся и, заведя двигатель, выехал от обочины на дорогу. Кими последовал за чёрной феррари. Через час остановились у дома и направились к крыльцу, втроём. Том позвонил в дверь, Кими внутренне собрался и невольно задержал дыхание от волнения. Дверь открыла Хенриикка в фартуке и замерла на месте, забыв, что надо дышать, не чувствуя слёз, набегающих на глаза, смотрела с болью и радостью на сыновей, в особенности на старшего. Поскольку она знала, что с Томом всё в порядке, Кристиан регулярно передавал новости о нём, а про Кими она ничего не слышала долгие пятнадцать месяцев и уже думала, что никогда больше не увидит его. Обоих сыновей потеряла, а сейчас оба пришли, стоят перед ней плечом к плечу. - Кими, Том… Обычно сдержанная Хенриикка расчувствовалась, растёрла пролившиеся слёзы и шмыгнула носом. - Можно зайти? – неуверенно спросил Кими дрогнувшим голосом. - Конечно, заходите, - мама поспешила пропустить всех в дом, не обращая внимания на то, что парней трое, и третьего она не знает. Шулейман, не нуждаясь в приглашении, зашёл последним и захлопнул дверь, так как хозяйка вновь всецело отвлеклась на сыновей. Оглядел дом – обычный небольшой дом людей, которые живут на зарплату, в каких он никогда раньше не бывал, все его знакомые жили на порядок иначе. Кими попросил у матери прощения за то, что такой идиот – вдвойне идиот, потому что так отвратительно поступил, и потому что ушёл и не захотел даже поговорить. Хенриикка сказала, что на него никто не держит зла, за первое она простила его уже давно, а за второе в ту же секунду, когда увидела на пороге. Когда мама посмотрела на него, Том сказал, что тоже ничуть не держит обиды на Кими, и поведал историю, которую рассказал ему брат, чтобы родительница точно поняла, что нет причин отворачиваться от Кими, он не подлец, а просто был растерян, напуган и пытался их защитить. А Кими сказал, что Том приехал к нему и убедил вернуться, благодарно поглядывая при этом на Тома, поскольку уже было понятно, что мама точно не прогонит и рада ему. На голоса вышла Оили, которая помогала маме на кухне и осталась присматривать за ужином на плите. Она открыла рот, но не успела ничего вымолвить, остановилась, оторопело глядя на Кими, затем перевела взгляд на Тома, и снова воззрилась на старшего из братьев так, словно он мог быть видением. Отбросив полотенце, которым вытирала руки, Оили подошла к Кими, встав прямо перед ним, близко, и разглядывала с нечитаемым выражением лица. А после бросилась к нему на шею с объятиями и криком: «Кими!», отпрянула через пару секунд и, сменив вид на грозный, ударила его по плечу со словами: «Придурок! Где ты был?!». Так и чередовала: то обнимала, то колотила. - Мы так не договаривались! Ты бросил меня одну с мелкой! – вывалила она на брата, обняв после очередных побоев. Кими не пытался защищаться – он был счастлив! Том с искренней полуулыбкой наблюдал за ними и радовался за них, понимал, что всё сделал правильно, и от этого на душе было хорошо, светло, тепло. Не испытывал ни капли зависти, поскольку эта семья действительно принадлежит Кими гораздо больше, чем ему, тут не на что обижаться и нечего делить. Как-нибудь поделят. Его вполне устраивало и то, что есть сейчас – общение с папой удалённо и знание, что у него есть родные, и Оскар рядом, чтобы не быть одиноким. Может быть, когда-нибудь они все смогут стать по-настоящему близкими, но загадывать Том не хотел. От пары глотков пива, выпитых Кими, запах не может быть сильным, но Оили унюхала, в который раз припав к брату; к пиву прибавлялся не бьющий в нос, но различимый со столь близкого расстояния узнаваемый запах продуктов распада этилового спирта. Оили отстранилась и с напряжённой внимательностью заглянула в его лицо, наметанным благодаря проблемам матери глазом ища специфические признаки злоупотребления. - Ты что, пьёшь? – спросила девушка, со стальной серьёзностью, суровостью глядя в глаза Кими. - Я выпиваю. Выпивал… - невнятно объяснился Кими. Оили не дослушала, угрожающе подняла палец перед его лицом, говоря: - Только попробуй. Слышишь? Только попробуй! Хватит нам одного алкоголика в семье. Заверив сестру, что спиваться он не собирается, Кими подошёл к матери спросить её о здоровье, которое как раз было упомянуто, да просто поговорить, побыть рядом, чего ему так не хватало. Целых пятнадцать месяцев он жил в холоде отчуждённого одиночества и думал, что конца ему не будет. Тем временем Оили повернулась к Тому, смерила его излишне пристальным взглядом, медля с тем, чтобы что-то сказать или сделать. Не знала, обнять ли и его, хочет ли обнять. В итоге решила повременить с нежностями, которые в принципы не любила, чужды они ей были, и произнесла на английском: - Умеешь ты удивлять. Что будет в следующий раз, когда ты появишься на пороге этого дома? Том растерялся, не находя, что можно ответить на такой вопрос, и через паузу ответил сестре в духе её обращения: - Надеюсь, что больше никто не сбежит, и я сам не потеряюсь, и в следующий раз я просто так приеду в гости. - Было бы хорошо. А то ещё пару таких раз и получишь прозвище киндер-сюрприз. - Почему? – не понял Том. Оили начала перечислять, загибая пальцы: - Ты родился в Германии – отсюда киндер, ты несёшь сюрпризы, и у тебя, как у той сладости, внутри что-то есть. Том разрывался между неловкостью от того, что Оили упомянула его расстройство (понял её иносказательность), и подпёршим к горлу смехом от того, как она завернула свою фразу. А Оскар, тоже всё слышавший, не сдерживался – засмеялся, подошёл и обнял Тома за плечи, говоря: - Хоть у кого-то есть чувство юмора. Но, деточка, прозвище у него уже есть, - обратился он к девушке. - Я не деточка, - чётко произнесла Оили, сложив руки на груди и наградив фамильяра холодным, уничтожающим взглядом. - А я твоего имени не знаю. Меня никто никому не представил, - Шулейман посмотрел на Тома, которому предназначался упрёк. - Оили, - сама представилась девушка, не утрудив себя принять дружелюбный вид. - Неплохо. Но «деточка» тебе больше подходит. Сколько тебе, семнадцать? - Восемнадцать. - Отлично. Буду знать. Оили вопросительно выгнула бровь. В словах Оскара она углядела пошлый намёк, что ей очень не понравилось. Но Шулейман проигнорировал её взгляд и обратился к Тому: - Представишь меня остальным? Или мне самому идти знакомиться? – он устал от отсутствия внимания и решил взять дело в свои руки. Том не обращал внимания на то, что тот до сих пор обнимает его – без намёка на романтизм, но цепко, по-свойски. Он вместе с Оскаром повернулся к беседующим Хенриикке и Кими и позвал: - Мама? Мама, я забыл представить вас – это Оскар, мой друг. Оскар – моя мама, Хенриикка. Кими, мой брат, - Том не был уверен, как поступить с Кими, поскольку с Оскаром они уже виделись и даже чуть-чуть общались, но решил, что правильнее представить и его. - Нормально Хенри? – поинтересовался Шулейман у хозяйки дома. - Лучше Хенриикка. - Я буду называть вас Хенри, - остался при своём Оскар. – У вас очень длинное имя. Хенриикку предпочла не спорить и согласиться с таким сокращением своего имени, и произнесла: - Оскар, Кристиан много рассказывал о тебе. Я рада с тобой познакомиться. - Взаимно. И я тоже наслышан о вас. Хенриикка смутилась, убоявшись того, что Оскар имеет в виду, что наслышан о них и в частности о ней от Тома, а Том мог рассказать только плохое, правду, к сожалению. Ещё немного и запахло бы палёным, поскольку брошенный на плите и всеми забытый ужин продолжал вариться. Но Хенриикка вовремя вспомнила про него и, не желая уходить от сыновей и гостя, сказала дочери: - Оили, иди, догляди ужин. Оили маму услышала, но тоже не хотела уходить из гущи событий к ненавистной плите и крикнула на весь дом: - Минтту! - О таком оре предупреждать надо, чтобы окружающие не оглохли, - прокомментировал Шулейман её голос и поступок. - Может быть, дорогой гость желает помочь на кухне? – огрызнулась девушка, пользуясь тем, что мама отвлечена и стоит в отдалении. - Может быть нет, - ответил ей Оскар. Не оскорбился, а отметил про себя, что девочка-то спесивая, с клыками. Со второго этажа показалась Минтту, чтобы спросить, чего от неё хочет сестра, но не успела задать вопрос – увидела братьев, с топотом слетела по лестнице и с визгом: «Кими!» бросилась обнимать старшего-старшего брата. Подробностей того, почему Кими ушёл, она не знала, в противном случае, вероятно, так не радовалась бы. После Кими Минтту напала с объятиями на Тома. Том чуть не упал, поскольку так же, как брат, наклонился к сестре, чтобы обняться, а девочка, не пушинка, повисла у него на шее. Отпустив Тома, Минтту заметила Шулеймана и проговорила: - Здравствуй. - Привет. Девочка всецело переключила внимание на Оскара, подошла к нему. - Меня зовут Минтту, - произнесла она и с деловито-серьёзным видом протянула ему ладонь, вызвав у Шулеймана усмешку. Но он ответил тем же: - Оскар, - представился и пожал разрисованную девочкину руку. - Тот самый Оскар? Друг Тома? – загорелась любопытством Минтту. - Он самый. Спустился на первый этаж и Кристиан, но он в первую очередь подошёл не к Кими и даже не к Тому, а, как и младшая дочь, направил всё внимание на Оскара, поприветствовал с искренней радостью от встречи и пожал руку – хотел ещё обнять приветственно, но придержал себя. Затем он обнял Тома и наконец дошёл до Кими, но уже с другими эмоциями, серьёзным стал. Кристиан долгие несколько секунд только смотрел на старшего сына и молчал, чем пытал, но пошёл на контакт первым: - Привет, Кими. - Привет, пап. Я с Томом приехал… Кристиан изумлённо выгнул брови, обернулся к Тому. Том подошёл к ним, и на пару с Кими – он периодически вставлял фразы – снова пересказали сегодняшнюю встречу. По мере рассказа Кристиан окончательно уверился в том, что Феликс сотворил чудо, а к его концу решил, что тоже должен оставить прошлое в прошлом и простить Кими, почувствовал, что прощает, нет больше напряжения первых секунд, потому что – если простил Том, почему он должен держать зло? Нужно ровняться на свет, сверкающий рядом. Минтту до кухни так и не дошла, Оили благополучно не вспоминала о надобности туда пойти, пока не напомнят, но Хенриикка успела спасти ужин. Вскоре она позвала всех к столу и спросила Оскара, поужинает ли он с ними. Недолго подумав, Шулейман согласился. На кухне выяснилось, что на него не хватает стула – невиданное прежде Оскаром обстоятельство. Из положения вышла Минтту: свой кухонный стул уступила гостю, а себе притащила стул из своей комнаты. Курить Оскару Хенриикка разрешила в доме, хотя в нём отродясь не курили, и не хотелось, чтобы начинали. Посчитала, что негоже выгонять гостя на улицу, в темноту и холод, тем более что этот гость так много сделал для одного их сына и с ним вместе пришёл второй. Только попросила курить в вытяжку. После ужина все вернулись в гостиную и на этот раз расселись – кто куда. Стараниями Кристиана, которого хватала и на детей, и на жену, и на гостя, вниманием Оскара больше не обделяли, что его устраивало. В начале одиннадцатого Шулейман встал и на родном французском, которого больше никто, кроме Кристиана, не понимал, обратился к Тому: - Ты на ночь здесь останешься или поедешь со мной? - А ты хочешь уйти? – растерянно спросил в ответ Том. Он не думал о том, что будет здесь спать, но уходить не хотел. - Собираюсь. Так что, остаёшься? Я завтра вернусь домой, имей в виду, если хочешь лететь со мной. Том тоже поднялся на ноги и за руку отвёл Оскара в сторону, произнёс: - Оскар, я хочу остаться, они моя семья, но… Но ты тоже очень важный для меня человек. Останься со мной. - А спать я где буду? – задал Шулейман резонный вопрос. – Насколько я помню, тут и для тебя места не нашлось. А я не согласен спать не на кровати. Об этом Том не подумал, закусил губу. Все притихли, наблюдая за ними, и Кристиан спросил: - Что такое? Том изложил проблему. Все стали переглядываться, поскольку решения ей действительно не было, не было у них ни гостевой спальни, ни даже достаточно спальных мест, чтобы разместить всех своих детей. Быстрее всех сообразила Минтту и озвучила решение: - Я могу поспать с Оили в нашей бывшей общей спальне, Том и Оскар лягут в моей теперешней комнате, бывшей комнате Кими… - А я лягу на диване, - с готовностью внёс свою лепту в план Кими. Из всех такой расклад не устраивал только Оили, но она промолчала. - В таком случае я остаюсь, - подвёл черту Шулейман. Почему бы и нет? Такого в его жизни никогда ещё не было. Оставалось одно – с собой у него, как и у Тома, не было никаких необходимых вещей. Накинув куртку, Оскар вышел из дома и направился к машине охраны, махнул, чтобы они опустили стекло. - Съездите в квартиру и привезите мне зубную щётку, пасту – все гигиенические принадлежности, трусы и джинсы и свитер. Мужчины пересмотрелись и тот, который сидел за рулём, ближе к Оскару, аккуратно проговорил: - Мы не можем покинуть пост… Шулейман не стал дослушивать, поднял руку, призывая этим жестом замолчать, и сказал: - Знаю – вы подчиняетесь Эдвину. Но не забывайте о том, что он слушает меня. Надо ли мне тратить время на звонок ему, или вы выключите режим глухих роботов и сделаете то, что я сказал? Советую второй вариант. Охранники, скрепя сердце, согласились. - Подождите, - сказал им Оскар, вспомнив про Тома. Набрал его. – Тебе нужны какие-нибудь вещи из чемодана? - Точно, у меня же нет ни щётки, ни белья… - Чётко отвечай: надо, нет? - Надо. - Что? - Щётку, пасту, трусы… - Том подумал и добавил: - И спортивные штаны и футболку, они там должны быть, в чемодане. А ты поедешь за вещами? – спросил он, запоздало сообразив, что сами собой вещи не придут. – Давай я с тобой съезжу. - Я никуда не еду, всё привезут. Нажав отбой, Шулейман перечислил, что надо привезти для Тома, велел им не задерживаться и позвонить в дверь, когда приедут, и направился к дому. Поручение охранники исполнили настолько быстро, насколько смогли, и, передав все вещи, снова заняли свою позицию. Уже без двадцати полночь погас свет в последнем окне дома. Том и Оскар тоже легли. Спать хотелось, но не морило, не тянуло немедленно закрыть глаза и уплыть. Том чувствовал за спиной тепло тела Шулеймана и смотрел в кромешную темноту. Думал о том, насколько всё изменилось с того времени, когда он в прошлый раз был в этом доме – отчем доме, который никогда не был таковым и никогда не станет, потому что они могут стать настоящей семьёй, но жить здесь он никогда не будет. Прошло то время, когда мог бы жить, а сейчас у него своя жизнь, есть определённость, какое место ему милее – это точно не Финляндия, и нет ни необходимости, ни желания жить с семьёй под этой крышей. Так много всего поменялось. А главное – изменился он сам. Тогда, четыре года тому назад, Том надеялся и не жил – существовал, барахтался в болоте себя. А теперь живёт и не надеется. Вероятно, потому что всё и так хорошо, а может, потому что что-то в нём действительно изменилось безвозвратно. Изживал себя наивный романтизм со склонностью к прокрастинации, который был всей сутью, и на его месте развивался, креп прагматизм, пусть с погрешностями пока функционировал, с осечками. Том усвоил, пожалуй, главное из учений Джерри – только от тебя зависит то, как ты будешь жить, и оно незаметно, в неясный миг превратилось из чужой мысли в часть собственной натуры, которую уже не отделить от себя. Он не видел изменений в себе, но чувствовал их, чувствовал себя другим, обновлённым[освобождённым] и одновременно собой, как никогда. Раздумья прервал вопрос Шулеймана: - Ты же ещё не спишь? - Нет, не сплю. - Прекрасно. А то разбудить тебя – это непростое дело… Оскар обнял Тома со спины и поцеловал в изгиб шеи. Том вздрогнул в его руках, обернулся через плечо, всё равно ничего не видя в поразительно густой тьме, и шёпотом спросил: - Оскар, что ты делаешь? - А так непонятно? Хочу как следует устать, чтобы лучше спалось. Шулейман показательно прижался бёдрами к попе Тома и продолжил терзать губами шею. Том вновь вздрогнул, кожа мгновенно покрылась мурашками. - Оскар, не надо… Только не здесь. Я не могу и не буду заниматься этим в доме родителей. - Вчера ты не хотел, а сегодня я ничего не желаю слышать. - Оскар, прекрати!.. – всё так же шёпотом потребовал Том, елозя в его объятиях. Но требование прозвучало не твёрдо, а скорее ужимисто, поскольку, что бы ни было в голове, ему было приятно, очень приятно, и внизу живота помимо воли теплело от притока крови. - Оскар, перестань. Не надо. Я не хочу… - уже взмолился Том, силясь достучаться до него, пока окончательно не потерял контроль над собой. А контроль над телом ускользал с каждой секундой, оно предательски откликалось, поддавалось и извивалось, и разумное мышление вязло, сознание затягивало пеленой возбуждения, под которой всегда трудно дышать. Дыхание сбилось, сердце скоро скакало в груди. - Хочешь, - с довольной усмешкой на губах протянул Оскар. - Да, хочу, - сдался, признался Том, повернул к нему голову. – Но так нельзя. - Можно. - Через коридор спят мои родители и сёстры, одной из которых десять лет, - проговорил Том, вновь и вновь чуть вздрагивая от волн дрожи, посылаемых по телу возобновившимися ласками, горячими, умелыми губами по голой коже, ладонями на животе. - Не беспокойся за ту, которой десять, уверен, она знает о сексе побольше твоего. Шулейман положил ладонь на член Тома, сжал его через мягкие спортивные штаны, издевательски медленно сдвигая вниз, вверх, всего один раз. Том зажмурил глаза и стиснул зубы, задержал дыхание. Оскар опустил руку ниже, захватывая мошонку и промежность. Том проглотил стон и откинул голову ему на плечо. - А если услышат? – проговорил Том сбито. - Постарайся контролировать себя. Оскар не стал раздевать Тома, а только приспустил с него спальные штаны и бельё. Смазки и презервативов не было, о чём Шулейман вспомнил только сейчас, но это его не остановило – должно и так получиться нормально, не в первый раз уже, и он хорошо знает, что и как делать. Но он честно предупредил: - Смазки и резинок у меня нет. Том ничего не ответил и не стал возражать против секса на сухую и без защиты, только покивал, чего в темноте не было видно, но Оскар почувствовал его движение. С самого первого раза использование смазки не казалось Тому принципиально важным, даже наоборот из-за прошлого, а наличие/отсутствие презерватива перекликалось только с разницей: будет/не будет из меня течь? Шулейман сплюнул на пальцы и растёр слюну Тому между ягодиц, концентрируясь на колечке мышц. Том прикусил нижнюю губу, вдавливая зубы в плоть, когда Оскар не резко, но и не медленно ввёл в него средний палец, повернул кисть вправо, влево. Покончив с быстрой подготовкой, Оскар, всё же немного переживая, что Тому будет больно, приставил головку к его входу и подался бёдрами вперёд, внутрь. Том извернулся, потянувшись к его губам, слепо ткнулся носом и губами в щёку парня и получил поцелуй, полностью принял его в себя. Без обилия скользящей смазки проникновение ощущалось особенно тесным, плотным, и всё внутри Тома казалось таким тонким, уязвимым. Оскар неосознанно двигался осторожнее, чем обычно, чтобы не повредить мягкие, хрупкие внутренности. Это сумасшествие, бесстыдное сумасшествие – заниматься сексом в доме родителей, под покровом ночи, когда все мирно спят через какие-то метры. Эта мысль не уходила у Тома из головы и фоном подспудно жил страх, что их застукают. Но во всей этой ситуации: в кромешной темноте, в сексе в одежде и под одеялом, в необходимости сдерживаться, вести себя максимально тихо было нечто невероятно возбуждающее, будоражащее запретностью, неправильностью, непривычностью. Ещё недавно был в ужасе и без меры стеснялся любого упоминания секса, а сейчас… Том подавался навстречу Оскару. Дышал только носом, чтобы точно не издать ни звука, не выпустить из горла шумно-хриплые судорожные вдохи, отчего не хватало кислорода, и голова кружилась одуряюще, как у пьяного в стельку, почти до дурноты. Когда Оскар, ускорившись, обхватил ладонью его член, Том почувствовал, как по коже и под ней льётся кипяток, льётся и льётся, варя заживо, сжигая крупицы дефицитного кислорода. Том по-прежнему никогда не помогал себе рукой, не прикасался к себе и часто не нуждался в дополнительной стимуляции, но больше не противился тому, его стимулировал Оскар, это было безусловно приятно. Том задыхался, задыхался, но рта открыть не мог, изредка всё же хватал воздух и тут же затыкал себе рот ртом Оскара, целовал его с остервенением, с мольбой удержать, сталкиваясь зубами, задевая ими, не замечая потёкшей по подбородку слюны. В момент оргазма Том вовсе перестал дышать на долгие секунды, отчего давление подскочило ещё выше, до максимальной отметки, за которой голову попросту разорвёт. Шулейман упал на подушку, переводя напрочь сбитое дыхание, удовлетворённый и счастливый. Такого секса – в таких условиях у него не было никогда и быть не могло, если бы так не сложились обстоятельства. Секс в общественном месте с кем-то там это не то. Он выкурил сигарету, стряхивая пепел в окно. Выбросил её, не докурив, поскольку не оделся и замёрз, и вернулся под одеяло к тёплому, не подтянувшему штаны с трусами, сладко спящему в той же позе на боку Тому. Эдвин был в ужасе от выходки Оскара – остаться на ночь в непроверенном, небезопасном доме, ещё и машину, как маяк-указатель, оставил на улице! «Теням» пришлось дежурить у дома всю ночь. В три ночи к ним прилетела смена, поскольку ситуация требовала постоянной бдительности, а без отдыха её уровень всяко снижается, тем более без кофе.