Версия 2/1

Может я ку-ку, в Мерседесике без крыши, Еду к мужику, а вас чё это колышет? Еду и рулю, в Питере температура Близится к нулю, но я протестная натура! Ленинград, Кабриолет©

Поутру Шулейман обратил внимание Тома на красноречивые пятна на постельном белье. Послушав его совет, Том скомкал извазганую простынь и, прижимая её к животу, понёс в стирку, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь, чтобы никто его с ношей не остановил и не спросил, почему вдруг её нужно постирать. Он сунул простынь в машинку и, подумав, сразу запустил её, от греха подальше. Всё, можно выдохнуть, вода смоет следы преступления. И принять душ нужно, смыть засохшую сперму, от которой неприятно липла и стягивалась кожа на ягодицах и между ног. Удивительно, но когда все вместе собрались за завтраком, Том не обмер от смущения за то, что было ночью. Вместо этого он был спокоен и испытывал не поддающуюся объяснению эйфорию. В голову лезли кадры прошедшей ночи, и Том кусал губы, чтобы скрыть лезшую на лицо загадочную полуулыбку, которую не удавалось согнать. Он не жалел и думал об одной вещи – теперь, если вновь приедет в этот дом и останется на ночь в той спальне, будет вспоминать не то, как мучился в ней, как было тяжёло и непонятно, а жаркий секс на этой кровати, то, как извивался, подставлялся и едва не задохнулся, чтобы не выдать своего пронзительного удовольствия. Просто чувствовал, что будет так, так уже есть. Одна ночь перебила все тяжёлые и тёмные ассоциации прошлого. Но казалось, что родные догадываются о том, чем они занимались, и от этого Том активнее кусал губы, и взгляд воровато бегал, украдкой искал в лицах признаки того, что об их тайной шалости известно. Догадался только Кими, он в то время поднялся в туалет и расслышал характерные звуки, доносящиеся из его бывшей комнаты. Но он благоразумно не подавал вида о том, что в курсе – не за семейным столом поднимать такие темы, да и вообще не стоит это обсуждать. И Оскар, и Том – взрослые люди, имеют право заниматься чем хотят, а ориентация у него и самого такая. Думал только, что не удержится и потом обсудит это с Оили. Ещё перед сном Минтту заметила чёрную машину, стоявшую напротив их дома, утром обратила внимание на то, что она всё ещё там, а после завтрака, посмотрев, что и сейчас она никуда не делась, надела пуховик, высокие ботинки и вышла на улицу. Постучав в наглухо тонированное водительское стекло, девочка, соблюдая осторожность, отошла на расстояние и, когда стекло опустилось, спросила на международном английском: - У вас всё в порядке? Вы стоите здесь со вчерашнего вечера, я подумала, может быть, вам стало плохо. Мужчины пересмотрелись. Чего только их работа не предполагала, но отбиваться от любопытно-назойливых детей им раньше не приходилось и как вести себя в этой ситуации они не знали – ребёнок всё-таки, причём сестра Тома, а Том не чужой человек Оскару, а Оскар не промолчит, если ему что-то в их поведении не понравится… А Минтту тем временем не собиралась уходить, ждала ответа и пытливо разглядывала незнакомцев. - С нами всё в порядке. Ступай, девочка, - максимально нейтрально и по возможности дружелюбно, чтобы не обидеть ребёнка, ответил водитель. - У вас сломалась машина? – выдвинула новое предположение Минтту. - Нет. - Вы приехали к кому-то из соседей, а их нет дома? «Какой приставучий ребёнок…». От необходимости что-то отвечать охранника спас вышедший из дома Шулейман. - Это мои люди, - сказал он. - Как люди могут быть чьи-то? – удивилась девочка, обернулась к нему. - Так бывает, когда у тебя много денег. Это моя охрана. - А много – это сколько? – задала очередной новый вопрос Минтту, переключившись на новую, тоже заинтересовавшую её тему, и, подумав, предположила: - Миллион? - В сорок две тысячи раз больше. Минтту быстро умножила в уме и не без шока озвучила полученную сумму: - Сорок два миллиарда? - Скоро будет сорок три, - буднично сказал Оскар и жестом показал охране закрыть стекло и отвалить в сторонку, не подслушивать и не мозолить тут глаза. Они послушались и сдали назад. В отличие от Тома в своё время Минтту мыслила столь большими числами, и новость о состоянии Шулеймана произвела на неё впечатление. Но она посчитала, что говорить о деньгах некорректно и не стала ничего спрашивать в этой теме, перевела взгляд к припаркованному у обочины суперкару и указала на него: - Можно посмотреть твою машину? Оскар снял сигнализацию: - Смотри. Минтту подошла к автомобилю, открыла водительскую дверцу и по возможности осторожно забралась в удобнейшее, покоряющее с первой секунды кресло. Оглядела салон и с трепетом провела ладонями по рулю. - Это Ferrari Roma? – спросила она, повернув голову к владельцу шикарного транспортного средства. - А ты разбираешься, - с усмешкой отозвался Шулейман, подошёл ближе. - Немного, - кивнула девочка. – Мне нравятся машины. Я жду не дождусь, когда смогу получить права и водить машину. Не такую, конечно… Оили увидела их из окна и тоже вышла на улицу в расстегнутой куртке, сложила руки под грудью и обратилась к сестре: - Что, пиявка мелкая, к новому телу присосалась? - Сама ты пиявка, только не сосёшь, - не оставшись в долгу, отозвалась Минтту и вылезла из машины, аккуратно притворила за собой дверцу. - Какие ты слова знаешь. А может, уже практикуешь, переросток? - Оили, мне десять, - произнесла Минтту с таким видом и интонацией, что дурой осталась старшая. - Какое счастье иметь младшую сестру, да? – посмеялся Оскар, обращаясь к Оили, и подошёл ближе к ней. - Необъяснимое, - язвительно ответила девушка и другим тоном спросила: - Не хочешь тоже попробовать? - Ты мне её предлагаешь или себя? По отношению ко мне вы обе младшие. - Её. Себя я предпочитаю оставить себе. - В таком случае я откажусь. Я не знаю, чем развлекать детей, а с тобой такой проблемы не возникло бы. Снова намёк, толстый, конкретный вкупе с наглым взглядом слегка сощуренных зелёных глаз. - Тебе не стыдно? – спросила в ответ Оили, ровно смотря на Шулеймана холодным, презрительным взглядом. - А почему должно быть? - Потому что ты спишь с моим братом и при этом делаешь мне грязные намёки. - Деточка, у тебя мания величия, - усмехнулся Оскар. – Ты, конечно, хороша собой, но это не значит, что каждый встречный не может устоять. Я и краше выдел. К тому же у меня принцип – не связываться с девственницами. Оили хотела возмутиться, спросить, исходя из чего он сделал такой (правильный) вывод о её невинности, но, подумав, ответила иначе: - В таком случае я, пожалуй, сохраню себя до смерти. На всякий случай. - Здорово, что ты не споришь. А то я думал, сейчас начнётся. - Зачем мне спорить, если в моих интересах согласиться? Шулейман беззвучно усмехнулся, обнажив зубы, беззастенчиво изучая взглядом девушку перед собой. Оили была очень похожа лицом с Томом (тоже в папу пошла), но обрамляли его прямые светлые волосы длиной до поясницы; высокая была, такая же тонко-изящная по телосложению, но не тощая, а взгляд тоже больших карих глаз – сталь, вызов. Эта женская, радикально другая по характеру версия Тома не могла не заинтересовать. - Знаешь, на кого ты похожа? – вновь с усмешкой на губах, глядя в глаза девушке, проговорил Оскар. – На Джерри. У тебя в точности его стиль поведения, по крайней мере в общении со мной. Но ему перепалки удовольствие доставляли, самолюбие в них тешил, а в чём твои мотивы, защищаешься? - А ты психолог? - Психиатр. - Смешно. - Серьёзно. По образованию я психиатр и по специальности недолго, но работал. Так мы с Томом и познакомились. - Раз ты специалист, скажи, как называется расстройство, при котором человек зациклен на сексе и не может контролировать своё либидо? - В официальном списке психических расстройств такого расстройства нет. Обломался красивый выпад? Оили проигнорировала насмешливый вопрос и спросила: - А как же сексомания? - Сексомания – это когда занимаешься сексом во сне, разновидность сомнамбулизма. «Сука», - подумала Оили. Да, красивый выпад обломался. Ещё и наглец умным получился, а она ошиблась и загнала себя в тупик. Зря замахнулась на использование психиатрической темы в бою с психиатром. Но она нашла выход: - То есть вылечить тебя невозможно, раз такого расстройства наука не признаёт? Оскар усмехнулся, подошёл к ней близко, попирая личные границы, сверху смотря в лицо, которое девушке пришлось задрать, и произнёс: - Заметь, из нас двоих ты гораздо больше говоришь о сексе, никак не успокоишься. Соответственно, ты о нём и думаешь. Что, так сильно хочется, да колется? Оили задохнулась от такого нахальства, не находя сразу, что ответить, схлестнулась своим негодующим, потемневшим взглядом со спокойным, насмешливым взглядом Шулеймана, который так и стоял близко-близко, смотрел сверху. Из дома вышел Том, с любопытным недоумением посмотрел на сестру и Оскара. Оили заметила его первой и поспешила взять в оборот, затягивая на свою сторону: - Том, твой бой-френд ко мне подкатывает. Оставь-ка его на месяц-другой без секса, чтобы и другие развлечения в жизни нашёл. - Оили, ты же взрослый человек, должна знать, что сексом шантажировать и наказывать нельзя, - неожиданно вмешалась в накаляющийся разговор Минтту, про которую все взрослые забыли, но она никуда не ушла, всё слышала и видела. - Минтту, лизни капот, - обманчиво невинно сказала сестре Оили. Но младшая не купилась на елейный тон, спросила в ответ: - Зачем? - Лизни-лизни, потом кое-что расскажу. Минтту посмотрела на автомобиль, снова на сестру и сказала: - Она грязная. - Она чистая, - вставил слово Оскар. - Визуально да, - согласилась девочка, - но на ней есть невидимые глазу микроскопические частицы пыли и бактерии, она не стерильна. Шулейман тихо и коротко посмеялся себе под нос и обратился к Тому: - Учись у сестры, как нужно уделывать в споре. - Если я научусь, ты выгонишь меня из дома, - буркнул в ответ Том. - А вы правда живёте вместе? – оживилась Минтту. - Да, - подтвердил Оскар. Девочка подумала какое-то время, глядя в сторону и вверх, и выдала гениальную мысль: - Надо будет стать лесбиянкой, когда вырасту. Кажется, это у нас семейное – гомосексуализм, два брата у меня – и оба геи. - Эта роль уже занята, поищи себе другую, - ответила ей Оили. - Так ты лесбиянка? – осведомился у неё Шулейман. - Пока нет. Но чем больше я общаюсь с мужчинами, тем больше склоняюсь к тому, что этой лучший вариант. - Видимо, в твоей жизни не было нормальных мужчин. - Видимо, их в принципе нет, закончились на поколении родителей. - Судя по твоим рассуждениям, тебе стоит обратить внимание на мужчин постарше. - Некоторые мужчины постарше ещё хуже моих ровесников, - проговорила Оили, снова схлестнувшись взглядом с Шулейманом, в этот раз таким же спокойным и непробиваемым, как у него, смотрела прямо в глаза. Том переводил взгляд с сестры на Оскара, между которыми, чёрт побери, искрило! Он улавливал это неким органом чувств, которого нет ни на одном анатомическом атласе. Хотелось крикнуть: «Хватит!», но не крикнул, ни словом не вмешивался в их диалог и только наблюдал. В конце концов вся молодая разновозрастная компания вернулась в дом – когда из него выглянули Кристиан и Хенриикка и поинтересовались, чего они стоят на улице. Том и Оскар поднялись в комнату, которая на ночь стала их спальней; Оскар зашёл вторым и закрыл за ними дверь, выжидающе смотрел на Тома. Том стоял к нему спиной и молчал, рассматривал стол, на котором был спартанский порядок и почти ничего не находилось – не тот стол, за которым учил финский, а новый, более подходящий для Минтту. Как будто на нём было что-то такое интересное. Наконец, Том развернулся к Оскару и обратился к нему: - Оскар, ты правда флиртовал с Оили, она тебе понравилась? - А ты что, ревнуешь? – Шулейман шагнул к нему и привлёк за руку к себе, но Том вывернулся из его объятий и отошёл на прежнее расстояние. Тома как волной окатило от его вопроса – жаркой, удушливой, а внутри – похолодело. Он никогда не задумывался о том, как ощущается ревность, но то, что испытывал, наблюдая за их обменом репликами, и что сейчас, от слов Оскара, испытал снова, подходило под характеристику этого термина. Том не испытывал к Оскару никаких романтических чувств, не думал даже о нём в этом ключе, но испытал укол жгучей ревности, когда увидел, что тот уделяет всё внимание другому человеку – его родной сестре, и это может вылиться в нечто большее. Представил, как они влюбятся друг в друга и начнут встречаться, и ему не останется места в доме и в жизни Шулеймана. А Том не хотел лишаться той устроенной, счастливой жизни, которая у него есть, от одной мысли об этом начало сосать под ложечкой и накатило топкое, холодящее уныние и отчаяние. И потому там, на улице, хотел рвать и метать, отбить своё. Но ответил Том совсем другое: - С чего мне тебя ревновать? – убедительно удивился он. – Мы не пара. Убедительно врал – и почти верил себе, что это правда. Но не настолько убедительно, чтобы Шулейман не заметил нервозной тени сомнения. - Мало ли… - проговорил Оскар, подперев спиной стену, сложил руки на груди. Он ещё на улице заметил проявление ревности у Тома [если не показалось] и желал развести его на большее откровение. – Так значит, мне можно с ней? Выражение лица Тома осталось ровным, сохранил его, но глаза вспыхнули чёрным, смертоносным штормом, что разбушевался внутри. - Нельзя, - односложно ответил он. - Всё-таки ревнуешь… - Нет. - Тогда почему мне с ней нельзя? Мы с тобой свободные люди, так ведь? Ничего друг другу не должны. Она тоже свободна. - Она ещё маленькая. Том нагло врал, прикрываясь заботой о сестре, и не краснел. Нет, конечно, о её благополучии он тоже пёкся, но не конкретно сейчас. - Забавно: за жизнь ты почти не общался с ней, а старший брат в тебе всё равно говорит, - подметил Шулейман. – Но ей восемнадцать, она взрослая, и тебе придётся смириться с тем, что равно или поздно в её жизни появится секс. - Я знаю, и я ничего не имею против. Но не с тобой. - А чем я плох? - Ты… - Том помедлил, обвёл Оскара взглядом, - гулящий. У тебя никогда не было серьёзных отношений, мне это рассказала Вива, и я сам видел, как ты меняешь женщин и как относишься к ним. Я не хочу, чтобы ты переспал с Оили и бросил её, а она потом страдала. - Почему сразу брошу? Она мне понравилась, и я уже морально дозрел до чего-то серьёзного. У Тома на лице дрогнули желваки, чёрный, немигающий взгляд впился в оппонента. Вид злящегося Тома доставлял Оскару большое эстетическое наслаждение. Обнаружил это ещё в прошлом июне, когда пришёл к нему, а Том встретил его объятиями и радостным визгом, а потом прогонял, кричал, клял, швырялся вещами и даже полез драться. Он тогда залюбовался им. Это была чистая экспрессия, фонтанирующая жизнь после идеально-воскового Джерри, непривычная ярость – чистая, истовая, преобразившая лицо. Тихий, мягкий, забитый мальчик, каким он узнал Тома и к какому привык, может быть весьма темпераментным, это и постель показала. И пусть сейчас Том не взрывался, и руки не были сжаты в кулаки, но десяток неуловимых невербальных признаков выдавали запертую внутри бурю, в том числе глаза. Таким взглядом можно пробить насквозь, навылет в голову, такие глаза могут покорить. Но не только глаза будоражат. Шулейман опустил взгляд от лица Тома к напряжённой линии плеч, плоской груди под вчерашним тёмным свитером, опущенным вдоль тела рукам, худым бёдрам. Том молчал, достаточно долго, чтобы понять, что ответную реплику он не скажет. Снова заговорил Оскар: - Так что, назовёшь причину, почему я должен держаться от твоей сестры подальше, помимо моего «недостойного поведения»? – он оттолкнулся от стены и неспешно двинулся к Тому. – Может быть, ты не хочешь этого? Из-за двери раздался вкрадчивый голос Хенриикки: - Том? Том воспользовался благовидным предлогом уйти от неудобного разговора и поспешил к позвавшей его матери. Шулейман остался стоять на месте, так и не расплетя сложенных на груди рук, обернулся ему вслед, когда тихо притворилась дверь. После обеда и долгих прощаний Оскар и Том всё-таки уехали в снятые апартаменты. К прерванному разговору больше не возвращались, словно его – важного, острого - и не было вовсе. Вдвоём вышли на просторный открытый балкон-полукруг, выступающий вперёд, над городом, точно нос корабля. С него открывался шикарный обзор. - Почему бы нам не заскочить к соседям, раз уж мы здесь? – предложил Оскар. - Ты здесь кого-то знаешь? – Том удивлённо посмотрел на него. - К соседям в смысле – в соседнюю страну, - пояснил Шулейман, - а конкретнее в Санкт-Петербург. Я там был в детстве, красивый город, - он перевёл взгляд вдаль, облокачиваясь на перила, как и Том. - Раз красивый, то можно, - согласно кивнул, также не смотря на него – смотря вниз. Было принято решение – единолично Шулейманом – добираться к соседям не самолётом, а морем, на пароме. Тома поразили его размеры – вблизи паром выглядел такой громадиной, что по сравнению с ним меркли все ранее виденные крупные объекты! И очень волнительно делалось от того, что предстоят целых тринадцать с половиной часов пути по водам Балтики. Сюит также поразил, роскошью. А вид из окон завораживал и волновал – подумать только, за окнами море, не через десять метров, не через два, а прямо за ними. И где-то там под ногами тоже море, холодное, цвета свинца. Четверо охранников разместились в соседней каюте. Когда отплыли, парни поднялись на верхнюю палубу, укутанную в набирающие силу сумерки. Небо, море, береговая линия, всё слилось единым серым цветом и играло всеми его оттенками, только огни удаляющейся земли разбивали монохром яркостью. Перистая, слоистая высь переходила в спокойную, темно-непроглядную воду. Том задыхался от эмоций, бегал вдоль перил, словно слева море и небо не такие же, как справа, взахлёб выражал свой восторг, вызванный всей этой ширью, этим путешествием. Оскар со снисходительной полуулыбкой наблюдал за его мельтешением и ходил следом, благо, Том бегал не по всей палубе, а облюбовал самый нос судна. - Почему я не взял с собой камеру?! – с досадой воскликнул Том, всплеснув руками, бегая взглядом по простору вокруг с такой жадностью и скоростью, что ещё чуть-чуть, и закружится голова. – И почему здесь так холодно?! – он обнял себя руками, подняв плечи, нахохлившись. Над водой вольно гуляли, подвывали все ветра и пронизывали любую одежду, кусали за кости. - Пойдём, погреемся, - с многозначительной ухмылкой сказал Шулейман и за руку потянул его в сторону шестой палубы, где располагалась их каюта. - Опять? – удивился Том, правильно поняв, каким способом предлагается греться, но послушно шёл за парнем. - Снова. После секса Том чувствовал себя не уставшим, а во всех смыслах затраханным. Но не заснул, не остался лежать, а оделся и подошёл к окну, сел около него, смотря на море, кроме которого ничего не было видно – кроме него и неба, и не будет видно до следующего утра, когда они причалят к неизведанной русской земле. Он взял мобильник и отправил сообщение Марселю: «Ты когда-нибудь плавал по Балтийскому морю?». С ним Том часто начинал не с приветствия, а мог в любую написать о том, что видит/думает/делает, и завязывался диалог, продолжительный или совсем короткий в зависимости от обстоятельств. Ответ пришёл быстро: «Нет. А ты сейчас там?». «Да, на пароме из Хельсинки в Санкт-Петербург. Давай как-нибудь вместе сплаваем?». Марсель не знал, что ответить на такое неожиданное предложение. Нет – грубо и неправда. Да – нельзя, потому что стеснён в финансах и не может себе позволить вдруг сорваться в путешествие. А написать правду не мог, боялся, что Том увидит в этом намёк на то, что за него нужно заплатить. Выбрав самый нейтральный и ни к чему не обязывающий ответ, Марсель напечатал: «Как-нибудь можно». - Ты кому там строчишь? – поинтересовался Оскар, подойдя к Тому. - Папе. Пишу, что мы решили отправиться в Санкт-Петербург, путешествие проходит хорошо и с корабля открывается очень красивый вид, - ответил Том, отключился от вайфая, заблокировал телефон и убрал его в карман. В этот раз Шулейман не уличил его во лжи, не заподозрил. Не было ни намёка на неискренность. Новое утро началось рано, в восемь тридцать, с прибытием парома. В России Оскар изменил своему принципу и не стал снимать жильё, а остановил выбор на апартаментах в отеле, естественно, королевских и в самом лучшим месте. Санкт-Петербург также привёл Тома в восторг, несмотря на дурную, сырую и промозглую погоду. Архитектура города, его атмосферная серость услаждали чувство прекрасного, а ещё Том с большим интересом слушал диковинный русский говор и заглядывал в лица прохожим. Наведались в обязательные для посещения места: разумеется, Эрмитаж, Петергофский дворец, Дворцовую площадь, Кунсткамеру… Из Кунсткамеры Тому хотелось поскорее уйти, поскольку оказался морально не готов к некоторым из увиденных там экспонатов, к тому, что некогда было живыми существами, но было обречено на смерть из-за врождённых уродств. Погоняли по набережным на кабриолете, в который лёгким движением руки превратилась чёрная красавица, приехавшая с ними и сюда - эффектно получилось, на улице-то всего плюс два; свидетели поворачивали вслед головы и пытались снимать. И просто гуляли, начав прогулку без конечной цели от Невского проспекта. К концу дня охранники, как и престало следовавшие за ними тенями на некотором отдалении, уже тихо ненавидели Тома, поскольку со стороны казалось, что именно он инициатор всего. Он бегал без устали и горел энтузиазмом и любопытством ко всему вокруг, фотографировал, периодически вспоминал про оставшийся дома фотоаппарат и вновь и вновь сетовал на то, что не подумал взять его с собой в Хельсинки. На предложение Шулеймана купить новый фотоаппарат Том ответил категорическим отказом и объяснил, что ему нужен только один, а один у него уже есть, дома. Успех насыщенного дня закрепили сексом напротив панорамного окна с видом на золотые купола Исаакиевского собора. После у Тома хватило сил только на то, чтобы упасть и тут же уснуть. Утром второго дня в северной столице Российской Федерации состоялся следующий разговор: - Хочешь посмотреть столицу? Москву? – как ни в чём не бывало спросил Оскар, подперев голову рукой. – У них там есть одна особенная достопримечательность – труп на главной городской площади. - В каком смысле труп? – Том удивлённо посмотрел на него. - А в каком ещё смысле он может быть? В самом обычном – тело некогда живого человека. - Лежит на площади? - Да. - Ты прикалываешься? - Нет. На Красной площади – так называется главная московская площадь – уже почти век как лежит труп, это был очень важный для русских человек, поэтому его не хоронят, - Шулейман говорил серьёзно, убедительно и ничем не показывал, как его распирает от смеха. Том несколько завис, задумался, осмысливая услышанное и пытаясь найти ему объяснение, и произнёс: - То есть человек упал, умер, и его просто оставили там лежать? А как его собаки не растащили, за век же от него должны были остаться одни кости? Или его охраняют? Воображение живо нарисовало Оскару то, как вождя социалистической революции треплют и растаскивают по кусочкам собаки – спасибо, что не медведи – и сдерживать смех стало в разы сложнее. - Да, его охраняют, - ответил он. – И от него не остались одни кости, его мумифицировали. - Но мумии же там… - Том махнул рукой в условном направлении, подразумевающем юг, - в Египте? - Говорю же – это был очень важный для русских человек, ради его сохранения они научились мумифицировать. Тебе о чём-нибудь говорит фамилия Ленин? - Это фамилия того человека? - Да. Владимир Ильич Ленин – вождь социалистической революции в России и важная историческая личность. И это полный аут, что ты о нём ни разу в жизни не слышал. Иногда я удивляюсь, что ты вообще умеешь читать. - Зачем мне знать русскую историю, если я француз? – вопросил Том с искренним недоумением и некоторым раздражением от того, что Оскар выставляет его недалёким. - Для общего развития. Том не ответил, Оскар продолжил: - А французскую историю знаешь? Давай самое простое – когда произошла Великая Французская Революция? Том молчал. - Как звали третью жену Наполеона? – задал Шулейман новый вопрос. - Откуда мне знать, как её звали?! – всплеснул руками Том. - Никак. У него было всего две жены. Том насупился, сверля парня взглядом исподлобья, обиженно засопел, а затем выдохнул и признал: - Да, я не знаю историю. Феликс меня ей не учил. Только про Германию рассказывал. - Например? - Например, про Бранденбургские ворота, - произнёс Том, опустив взгляд и подперев кулаком щёку. – Их построили в тысяча семьсот девяносто первом году, архитектор Карл… Карл Готтгард Лангганс. Или про Рейхстаг… Точно! – воскликнул он, вспомнил, вскинул взгляд к Оскару. – В детстве я мечтал увидеть здание Рейхстага! - Так себе мечта, - скептически ответил Шулейман. - Но ладно, съездим. После обеда, дождавшись вернувшегося из Хельсинки в Ниццу самолёта, улетели из северной столицы в официальную. На месте вскрылась «тайна трупа на площади». Том потащил Оскара в Мавзолей – в отместку за очередной прикол (и действительно было интересно посмотреть, что там). Насколько вдохновил Тома Петербург, настолько же не впечатлила его Москва – шумно, грязно, как-то непонятно и люди злые. Не понравилось пребывание в российской столице и Шулейману, поскольку они на три часа застряли в одной из знаменитых московских пробок. За это время у Тома чуть не лопнул мочевой пузырь, и он наслушался от Оскара шуток про то, что здесь в таких случаях используют бутылку. Как раз бутылка имелась, из-под воды, которая Тома и подвела. Во время вечерней прогулки по Красной Площади Шулейман притянул Тома к себе за руку и поцеловал, ничуть не стесняясь толпы вокруг – а скорее из-за того, что вокруг полно народа. Сбоку послышался недружелюбный смех и улюлюканье: компания парней не могла спокойно реагировать на пидоров. Охрана тут же оказалась рядом с Томом и Оскаром, в упор смотря на агрессоров и всем своим видом показывая, что один шаг – и они в лучшем случае уедут в больницу. Некультурная компания благоразумно позакрывала рты, сделала вид, что они вообще смотрят в другую сторону, и ретировалась. - Что случилось? – спросил Том, растерянно повертев головой, и посмотрел на Оскара. - Полагаю, им не понравилось, что двое мужчин целуются. У русских проблемы с толерантностью и гомофобия вроде национального развлечения. Впечатлённый объяснением, Том отступил от Оскара, не желая провоцировать агрессивных местных. Но тот притянул его обратно с усмешкой и словами: - Вот в таких случаях как раз хороша охрана. Пойдём. Том не догадался посмотреть карту, поразиться тому, какая Россия огромная и загореться идеей поехать в какую-нибудь её отдалённую точку, потому, проведя день в Москве, они покинули Россию и отправились в Германию, в Берлин, посмотреть здание Рейхстага. К концу дня гуляния по улицам Берлина охранникам хотелось уронить Тома в первый попавшийся водоём и помочь ему утонуть, но вместе с тем они смирились с мыслью, что, вероятно, так теперь будет всегда. А Эдвин, которому подчинённые обо всём рапортовали, окончательно уверился в том, что Оскар попал. Или пропал. Хотя одно не исключает другого. Потому что Оскар добровольно поехал в Россию, которую не любил с детства, и провёл там несколько дней. Он, ненавидящий передвигаться пешком, гулял с Томом. Он посещал культурные места, а не ночные увеселительные заведения… Оставалось только гадать, что же будет дальше, и надеяться, что под шкурой овечки скрывается – овечка. На Берлине Том и Оскар завершили незапланированное путешествие и вернулись в Ниццу.