Версия 2/1

Кто-то против - и хорошо. Crazy, crazy - можно ещё! Это норма, когда любя: Ты меня, потом я тебя! Винтаж, Религия©

Том пришёл в гостиную, где Шулейман сидел с ноутбуком и планшетом, сел на диван, подогнув под себя ноги, положил согнутую руку на спинку и опустил на неё голову, с пытливым интересом в широко открытых глазах наблюдая за парнем. Оскар не повернул к нему головы и в этот раз не закрыл ноутбук, не погасил экран планшета – боковым зрением видел, что Том смотрит только на него, а до гаджетов ему нет дела. Просидев так несколько минут и не получив ни крупицы внимания, Том поднял голову и повернул её к экрану ноутбука, но прочесть ничего не успел. Всё так же не смотря на него, Оскар отвернул его голову обратно с сухим повелением: - Не лезь. Том отпихнул его руку и недовольно наморщил нос, но не возмутился, а спросил: - Почему не лезть? - Потому что любопытство кого только не сгубило. - Раньше ты от меня ничего не скрывал, - обиженно надув губы и сложив руки на груди, проговорил Том. - Извини, дорогая, - иронично отозвался Шулейман, наконец-то взглянув на него, - но я уже не тот, что раньше. - Какая я тебе дорогая? – оскорбился Том. - Как ведёшь себя, так я тебя и называю. А ведёшь ты себя сейчас, как жёнушка, которая приревновала мужа к работе, потому что ей скучно и не хватает внимания. - Так у тебя там работа? – Том бегло взглянул в сторону компьютера и снова посмотрел на Оскара. – Но ты же не работаешь? - Просто не лезь, ладно? - Почему? – Том выдержал паузу, подумал и выдвинул неприятное, страшное предположение: - У тебя там что-то незаконное? - Ты меня раскрыл. Понимаешь, почему я говорил тебе не лезть? Теперь ты свидетель, и мы с тобой повязаны. Ты же понимаешь, что должен молчать, если хочешь жить? – Шулейман выразительно посмотрел на Тома. Том догадался, что это прикол (наверное, потому что не хотел верить, что это может быть правдой), и с самым серьёзным видом спросил: - Возьмёшь меня в дело? - Без проблем. Будешь отвечать за устранение конкурентов и неугодных: при помощи невинной внешности будешь втираться в доверие, а потом… - Оскар провёл большим пальцем по горлу. - Нет, резать я не буду, буду стрелять. Сложно было не засмеяться со своей нарочитой серьёзности и абсурдности слов, и где-то далёким фоном сидел ужас от того, что говорит. Но Том держался и сохранял лицо «новоявленного киллера». Оскар беззвучно усмехнулся, не сводя с него взгляда, с улыбкой в глазах и потрепал по волосам. И сказал: - Всё, теперь отвали и дай мне закончить. - А я думал, мы партнёры… - артистично отыгрывая разочарование, проговорил Том. – Может быть, мне стоит работать одному, а тебя убрать? Оскар проигнорировал его. Том отбросил игру и снова обратился к нему: - Оскар, серьёзно, что у тебя там такое? - Серьёзно – тебе не надо этого знать. Том вроде бы успокоился, снова уселся удобно и положил голову на руку. Но не сиделось: он уже выполнил весь план по своим делам до обеда, и ему было скучно, хотелось внимания и играть. Что подразумевалось под «играть», Том сам не знал, просто зудело где-то в солнечном сплетении, толкая лезть, как малое дитё, провоцировать, выбивать внимание. Но получить внимание от Оскара, когда тот не намерен его давать, проблематично, да и нарываться не хотел. Том вновь переключился на ноутбук, стоящий на столике, скосил к нему глаза, но так ничего прочитать не удавалось. Не так уж его и интересовало, что там у Оскара за тайны, забыл бы уже, если бы было, на что отвлечься, но отвлечься было не на что. Он поднял голову, достал из кармана мобильник, включил камеру и направил её на экран. Шулейман выхватил телефон из его рук и положил на подлокотник со своей стороны. А Том в отместку схватил ноутбук, не закрывая его, и подорвался с дивана, отбегая на расстояние. Игривое настроение победило разум. Оскар тоже подскочил с дивана, но, сделав пару быстрых шагов в сторону Тома, остановился, не пытался отнять у него компьютер, только крайне внимательно следил за его действиями. Том настороженно глянул на него и, поняв, что прямо сейчас его убивать за дурное поведение не будут, опустил взгляд в экран компьютера, который удерживал перед собой. В открытом документе речь шла о какой-то компании, общего смысла текста не понял, бегло, перескакивая слова, прочитал-проглядел только три абзаца и поднял вопросительный взгляд к Шулейману. - Не урони только, - сказал тот. Том заговорщически улыбнулся, не обнажая зубов, не сводя взгляда с парня. Аккуратно закрыл крышку ноутбука и невысоко подбросил его, поймал. Оскар молча наблюдал за ним, не двигаясь с места. Игривый настрой требовал спровоцировать его, добиться реакции. Том снова послал компьютер в воздух, выше, и едва не уронил. С трудом схватил, удержал и прижал к груди. - Придурок, - заключил Оскар и вернулся на диван. Том и сам понимал, что перегнул палку – мог же и разбить, за своё поведение стало стыдно, тем более что Шулейман не накричал на него, а только спокойным тоном озвучил факт. Он подошёл и положил ноутбук на стол перед ним, и сел рядом, положив сцепленные в замок руки на колени. Шулейман не предпринимал попыток вернуться к работе и не открывал компьютер, обвёл Тома неторопливым, нечитаемым взглядом и задал риторический вопрос: - Вот что мне с тобой делать? Том не ответил, хотя его ответная реплика предполагалась, это чувствовалось, несмотря на то, что вопрос был риторическим. Он, избегая смотреть на Оскара, лёг на бок, положив голову ему на колени, подогнул ноги, чтобы уместиться на свободной части сиденья, свернулся почти в клубок. Ласковостью подмазывался, отвлекал. Успел уже смекнуть, что когда он ведёт себя вот так, ему могут простить всё, пусть и пользовался этой уловкой пока не до конца осознанно. Шулейман некоторое время смотрел на него, винящегося котёнка, на которого злиться было просто невозможно, и, тихо усмехнувшись, спросил: - Ты не дашь мне закончить? Том молчал в ответ и с беззвучным вздохом прикрыл глаза. Оскар вновь усмехнулся себе под нос и убрал волосы с его лица, говоря: - Я начинаю понимать, почему не тороплюсь с покупкой нового домашнего питомца. Зачем мне кто-то, если у меня есть такой кот? – он запустил пальцы Тому в волосы, слегка массируя кожу у корней. Том не возмутился, как обычно, ни на приравнивание к животному, ни на то, что тот назвал его котом. Изогнул шею, поворачивая голову, подставляясь под приятную ласку. Как настоящий кот, разве что не мурчал. Шулейман то массажировал ему голову, то чесал, перебирал спутывающиеся, всё время подающие на лицо пряди, наблюдал за его податливыми движениями навстречу и выражением лица. Молчал. Том тоже молчал, приязненно жмурил глаза и понемногу вертел головой, всякий раз притираясь к его бедру. - Ты решил отращивать волосы? – спросил Оскар, перебирая тёмные кудри, доросшие уже до середины шеи. - Нет, - с тихим вздохом ответил Том, поскольку ласка почти прекратилась. – Но я не знаю, какую стрижку хочу. Потом как-нибудь… Они мне не мешают. Оскар кивнул, хотя Том того и не мог видеть, он так и не открыл глаз, ещё раз запустил пальцы ему в волосы, провёл подушечками пальцев по щеке к губам, провёл большим по нижней, надавил в середину, размыкая уста, ощущая кожей жар рта. Том коснулся кончиком языка кончика его пальца, ещё раз провёл языком, основательнее, а затем обхватил на треть губами. Однажды Оскар сделал так во время особенно страстного секса, засунул ему в рот два пальца. Том в запале принял их, да так глубоко, с таким вкусом обсасывал, грыз, что, казалось, заглотил бы, если бы хватило длины. От его самоотдачи, самозабвения в тот момент у Оскара рвало крышу. До того момента, пока Том, кончая, с силой не сомкнул зубы. Но сейчас об этой болезненной неприятности не вспоминалось. Взгляд сконцентрировался на пухлых губах, обхватывающих его палец, на красивом, белом лице с закрытыми глазами и чуть подрагивающими длинными ресницами. Все иные мысли отключились за ненадобностью. Хотелось бы попробовать этот рот… Но Шулейман принял то, что этого не случится, и не зацикливался, ему и обычного секса хватало. Он гулко сглотнул. Том открыл глаза, сталкиваясь с Оскаром взглядом, подумал, как смотрится с пальцем во рту, и прикусил его боковыми зубами, разбавляя двусмысленность момента игрой. А после спрятал вспыхнувшее смущением лицо у него на бёдрах, потёрся щекой о джинсовую ткань и запоздало понял, что утыкается лицом Оскару в ширинку, в ширинку, под которой ощущалась твердеющая плоть. На секунду щёки совсем опалило стыдом, но в следующий миг прошло. И пришла мысль – скорее осознание, что вот сейчас можно попробовать, пришло время, хочет сделать это. Том приподнялся, опираясь на одну руку, посмотрел в глаза Оскару, безмолвно спрашивая разрешения, и опустил взгляд к его ширинке, конкретизируя, о чём просит. Не увидев в его глазах несогласия, Том перевернулся, садясь на пятки, провёл ладонями по его бёдрам и подрагивающими пальцами взялся за ремень. Расстегнув ремень, пуговицу и молнию ширинки, Том поднял взгляд к лицу Оскара и, сомневаясь, всё же уточнил словами: - Я попробую? - Я уже понял. Шулейман поднял бёдра и помог приспустить с себя джинсы, трусы не трогал, оставил это Тому. Трикотаж прорисовывал эрекцию. Сглотнув, Том взялся за резинку его белья и оттянул его, выпуская наружу налитый кровью член. Никогда ещё он не видел его так близко, да вообще старался не смотреть, потому что каламбурно боялся испугаться, подумать, как это в него войдёт, каким образом поместится, и испугаться, хотя по опыту знал, что умещается прекрасно и доставляет удовольствие. От этого алогичного страха никак не мог избавиться. И никогда прежде не дотрагивался. Том аккуратно, кончиками пальцев коснулся ствола, бархатной, обжигающе горячей кожи. Не страшно, только волнительно до одурения, сердце трепыхается. А взгляд такой сосредоточенный, серьёзный, словно не минет собирается сделать, а готовится совершить научное открытие. Оскар прикусил губу, чтобы не засмеяться с его выражения лица, не прокомментировать. Том несмело обхватил ствол ладонью ближе к основанию, наклонился и коснулся губами верхушки, и сразу разомкнул губы, обхватил головку, погрузив её в рот до половины. Горячо, терпко, немного солоно, но ничего неприятного или мерзкого. Вот в подвале было мерзко: и вкус, и запах, и сам факт, и удары в заднюю стенку горла. Шулейман стиснул зубы, чтобы не зашипеть от ощущений. Пальцы правой руки дёрнулись, желая зарыться в волосы, надавить на затылок, но он сдержал порыв, оставил руки опущенными. Том погнал мысли-воспоминания прочь, двинулся обратно, скользя губами по головке, выпустил её изо рта. Не представлял, что и как надо делать, весь его опыт ограничивался подвалом, но следовал интуиции. Не торопясь облизал член со всех сторон и снова обхватил у основания, чтобы взять в рот. - Аккуратнее с зубами, - наставил Шулейман. - Я знаю. Оскар мысленно обругал себя за совет. Конечно Том знает, наверняка ему грозились зубы повыбивать, если заденет. - Не отвлекай меня, - добавил Том. Шулейман не удержался от смешка: - Может быть, мне вообще выйти, чтобы не мешать? Том посмотрел на него со всей серьёзностью, не разделяя веселья, и произнёс: - А как я буду продолжать, если ты выйдешь? - Куплю тебе фаллоимитатор и соси на здоровье без лишних глаз, раз разжился таким желанием. - Знаешь что… - проговорил Том, подняв к нему потемневшие глаза, в которых читалось явное недовольство его поведением. У Оскара сработал инстинкт самосохранения: не следует злить человека, который держит в руке столь уязвимую часть твоего тела, тем более если этот человек столь не предсказуем как Том. - Молчу, - сказал он, подняв руки, и откинул голову на спинку дивана, закрыл глаза. – Продолжай. Раздражение Тома схлынуло, как и не было его. Он снова наклонился, но на полпути остановился и проговорил: - Я не знаю, как это делать. Скажешь, если будет совсем неприятно, хорошо? - Договорились. Том снова наклонился и, разомкнув губы, взял в рот сразу до половины, а затем скользнул дальше, ниже. Абсолютно не знал, как это делать правильно – чтобы приятно, но в подвале кое-что всё же усвоил – надо брать как можно глубже, и стремился воплотить это единственное знание об оральном сексе. Взять в горло, конечно, не получалось, но до него, до упора – без проблем, не давился и не возникало рвотных позывов. Он никогда не думал об этом, но и тогда, когда его таким образом насиловали, грубо насаживая головой, его не тянуло вырвать, не считая того, что ему было гадко, физически не тянуло. У него был крайне не выражен рвотный рефлекс, что спасло от ещё большей муки в прошлом, а сейчас помогало. Но нахватался воздуха, и он вырвался обратно. Том закрыл ладонью рот, чувствуя себя ужасно неловко от того, что случайно рыгнул. - Извини… - Так бывает, если берёшь глубоко, - Шулейман отреагировал на этот неприятный момент совершенно спокойно и адекватно. – Тут сноровка нужна. - Я думал, что чем глубже, тем лучше, - проговорил Том и стёр с губ слюну. - Это, конечно, да. Но не надо стремиться в первый раз взять в горло. - Мне не трудно, - Том чуть качнул головой. Он помедлил пару секунд, посмотрел на Оскара, спрашивая взглядом: «Я продолжу?», и вновь склонился над его бёдрами. С самого начала, как подумал о том, что как-нибудь хочет попробовать сделать минет, проверить, сумеет ли переступить этот свой особенно сильный страх, Том знал, что на коленях точно не сможет. Не сможет, и всё. Но так, как сейчас, было неудобно. Том выпустил член изо рта и, не глядя на парня, сполз на пол, вставая на колени меж его ног. Обхватил ствол пальцами у основания, намереваясь немедленно продолжить, и, чувствуя сердцебиение от волнения, поднял глаза к лицу Оскара и уточнил: - Если понадобится направить меня, можешь делать это за плечо, но только не хватай меня за волосы и за затылок. Хорошо? Шулейман согласно кивнул. И сам понимал, не дурак, что надо держать себя в руках и рукам воли не давать. Сейчас, в первый раз, так точно нельзя, а дальше время покажет. Том тоже едва заметно кивнул, закрыл глаза и, опуская голову, открыл рот. Старался контролировать свои мысли, не сравнивать тогда и сейчас, не вспоминать о том, каково тогда, когда его насиловали, ему было, какие ощущения испытывал. Но ассоциации особо и не лезли в голову, их вполне получалось держать в узде и не давать им ведущее место в сознании. Том с удивлением отмечал, что это не гадко, совсем нет, ни капли, и униженным или грязным он себя не чувствует от того, что делает. Может быть, было бы мерзко, если бы это был кто-то другой. Но Оскару Том доверял так же, как себе. Физически ничего приятного в данном действии не было, но и неприятного тоже. А приятное всё-таки было: эти повторяющиеся действия вводили в подобие транса, и хотелось стараться ещё, все мысли уплыли. Оскар заложил руки за голову и сцепил на затылке, чтобы не забыться и не схватить Тома за голову, не сжать в кулаке тёмные кудри, задавая ритм, двигаясь навстречу. Том как издевался (не намеренно, конечно), делал всё неспешно, но в конце концов ускорился, сконцентрировался на ритмичных качаниях головой вверх-вниз. Вот теперь точно – транс. Чувствуя, что вот-вот кончит, Шулейман попытался отстранить Тома от себя, посчитав, что в первый раз этот момент для него точно лишний. Но Том упёр ладони в его бёдра, тем самым требуя не мешать. Не понял, по какой причине Оскар его останавливает, но упёрся, желая довести начатое до конца. Через минуту причина раскрылась сама собой, с первым толчком вязкой жидкости. Том ещё трижды, медленно, опустился-поднялся и отстранился. Секунд пять держал тёплое семя во рту и сглотнул, не поморщившись, вытер согнутым большим пальцем мокрые, припухшие, раскрасневшиеся губы. После чего поднялся с колен и сел на диван, смущённый от того, что сделал, и растерянный от непонимания, как вести себя сейчас, и того, что у самого наступила эрекция, упирается в изнанку ширинки и оттопыривает её. За один этот вид в него можно было влюбиться. Ещё больше. Оскар взял его ладонью за затылок и притянул к себе, чтобы поцеловать. Но Том отвернул лицо и испуганно запротестовал: - Оскар, я же только что тебе… - И что? Если бы я тебе минет сделал, ты бы меня целовать побрезговал? Тому жаром окатило щёки. Он даже подумать не мог о том, что ему кто-то подарит такую ласку, и тем более не мог подумать об этом от Оскара. Он зажмурился и замотал головой. Шулейман принял решение за долю секунды. Дёрнул Тома за ноги, опрокидывая на спину, и вытряхнул его из штанов и трусов. - Что ты делаешь?! – задохнувшись и распахнув глаза, подскочив, изумлённо и испуганно воскликнул Том, почувствовав жар и влагу рта у себя там. - То, чего никогда раньше не делал, - с фирменной ухмылкой отозвался Шулейман. – Так что не обессудь за качество, - и он, не ожидая ответа, снова взял в рот. - Я… А… Том так и не смог вымолвить ничего связного и, зажмурив глаза, откинул голову на жёстко-упругий подлокотник, сдаваясь. Вцепился тонкими пальцами в плечо Оскара. Ни Шулейман, ни Том не заметили этого, но, когда ещё Том стоял на коленях, в комнату по незнанию заглянула Жазель, чтобы и в этой гостиной пропылесосить. Наконец-то стало понятно наверняка, какие между ними отношения. После этого домработница отправилась убирать в других комнатах и предусмотрительно вдела в уши наушники и включила музыку. Как это часто у него бывало, в преддверии оргазма Том начал вырываться, это происходило неосознанно, не мог вынести слишком интенсивные ощущения и пытался сбежать от них. Но сейчас краем сознания понимал, почему нужно остановиться. - Оскар, я сейчас… Я… - Том упёрся дрожащей рукой в плечо парня. Оскар на предупреждение не отреагировал и руку его отпихнул, крепче обхватил за бёдра, удерживая, чтобы не вырвался, задвигал головой усерднее, плотнее сжав губы. И Том почувствовал взрыв, прошедший волной жара по телу. Он кончил с беззвучным криком и впервые с открытыми глазами. Шулейман тоже проглотил, не сочтя это чем-то недостойным для себя. Сел и наконец-то подтянул и застегнул штаны, похлопал себя по карманам в поисках сигарет. Закурил. Придя в себя, Том поднял голову, глядя на Оскара замутнённым после разрядки взглядом. - Зачем ты это сделал? Мне теперь будет стыдно смотреть тебе в глаза… - А что в этом такого? – произнёс в ответ Шулейман, пожав плечами и разведя рукой с сигаретой. – Ты мне, я тебе. Хотя я давно хотел сделать, да всё никак руки не доходили. Если можно так сказать. - Ты же мужчина. - Ты тоже. - Я – это другое. - Ты не поверишь, но я и снизу быть согласен. Не на постоянной основе, разумеется. Но в качестве экспериментов – почему бы и нет? Том округлил глаза, с предельным изумлением смотря на Оскара. Он не мог представить себя в активной роли, именно не мог представить. Когда-то вскользь фантазировал, как это могло бы быть с женщиной, но это было так давно, что не в счёт. А в настоящем ни одной подобной мысли не проскальзывало, не было той, о которой захотелось бы помечтать. О сексе с другим мужчиной не думал. А Оскар для него был воплощением исключительно активной роли, и Том никогда даже подумать не мог о нём в роли другой, не смог бы нарисовать себе это в воображении, как ни старайся. - Кстати, - добавил Шулейман, ткнув в Тома сигаретой, - странно, что ты ни разу не попросил меня поменяться ролями. Если захочешь – говори, обсудим. Том только заторможено кивнул в ответ. Слишком много на него свалилось за короткое время: собственных действий, ощущений, информации. Вот и поиграл… *** - Оскар, расскажи мне о себе, - попросил Том, придвинувшись на постели ближе к Шулейману. Тот оторвал взгляд от экрана мобильника и посмотрел на него: - Зачем? Том пожал плечами, но объяснил: - Ты обо мне знаешь всё, а я о тебе почти ничего не знаю. Расскажи, пожалуйста. - И что тебе рассказать? – спросил в ответ Оскар, не скрывая того, что не горит интересом к данному разговору. - Расскажи о своём детстве. Наверное, оно у тебя было очень интересным? – проговорил Том и подобрался ещё ближе к парню. - Да нет, не особо. - У меня не было нормального детства, для меня всё интересно. - У меня тоже не было нормального в среднестатистическом понимании этого слова. - Расскажи. - Какой ты приставучий… - цокнув языком, закатил глаза Шулейман. . - Расскажи, - повторил Том. Он положил голову Оскару на грудь, перевернулся лицом вверх, поёрзал немного, укладываясь удобнее, ненамеренно притираясь плечами к его рёбрам. Шулейман усмехнулся и запустил пальцы ему в волосы, говоря: - Надо будет тебе хвост купить, котёнок. И кляп, - добавил он жёстче, на мгновение, не больно, но ощутимо сжав волосы Тома у корней. – А то раньше из тебя слова было не вытянуть, а теперь иногда невозможно заткнуть. - Какой ещё хвост? – Том скосил к нему глаза. - Это сюрприз. - Я не люблю сюрпризы, - сказал неправду Том, каким-то шестым чувством чувствуя, что сюрприз ему не понравится. Оскар поискал в интернете, открыл изображение и повернул мобильник экраном к Тому: - Вот такой хвост. Том взял телефон, разглядывая накладной чёрный хвост с какой-то странной каплевидной металлической штукой на одном из концов. - Это крепление? – спросил он, имея в виду непонятную штуку. - Да. - А как оно крепится? - В задний проход вставляется. Том с вытянувшимся лицом посмотрел на Оскара, пытаясь понять, шутит тот или нет, перевёл взгляд обратно к экрану и прочитал подпись внизу «анальная пробка “хвост”». - Фу! Какая гадость! – воскликнул он, подскакивая. Повернулся к парню и выставил перед его лицом палец, предупреждая: - Только попробуй это со мной сделать. Шулейман посмеялся с него и обхватил за палец, отводя его руку от своего лица. - Я и не собирался. Мне нет никакого интереса занимать твой зад не своим членом. Том на секунду смутился от такой откровенной-дальше-некуда прямоты, ещё немного посмотрел в лицо Оскара и, убедившись, что он сейчас сказал правду, лёг обратно ему на грудь, поперёк кровати, снова поднял мобильник и взглянул на изображение. Посетила мысль, что такой хвост можно было бы использовать для съёмки, но столкнулась с ещё дееспособными внутренними запретами и погасла. Попросить кого-нибудь вставить в себя эту штуку язык не повернётся, а засовывать её в себя ради искусства пока был морально не готов. - Ты специально заговорил про хвост, чтобы я отвлёкся и отстал? – спросил Том, заблокировав мобильник и положив его на кровать, подальше от Оскара. - И как ты догадался? – оскалился в ответ Шулейман, и добавил обычным тоном: - Нет. Просто к слову пришлось. - Странные вещи у тебя к слову приходятся… - О, поверь мне, это ещё не странная… - Неважно, - мотнул головой Том. – Я не хочу знать о секс-игрушках. Хочу знать о тебе, - он перевернулся, садясь на пятки сбоку от бёдер Оскара, проникновенно посмотрел на него. - Ладно, - нехотя согласился Шулейман. – Я родился двадцать четвёртого июля девяносто второго года, и это была моя первая удача: я родился в срок и здоровым, несмотря на всё, что творила моя мама во время беременности. Вторая удача в том, что я, как говорят, родился с золотой ложкой во рту, поскольку не столько, сколько сейчас, но миллиардами моя семья уже располагала. Том отметил про себя, что наконец-то узнал, когда у Оскара день рождения, и что надо будет запомнить эту дату. - До школы других детей я видел только во время поездок в город и другие города-страны или на всевозможных приёмах, где было уместно появляться с детьми, в основном такие проводились у нас дома, папа не любил вывозить меня куда-то без необходимости, боялся, он тот ещё параноик, впрочем, небезосновательно. Зато постоянно видел всю прислугу и конкретно мою, нянек, которых – всех - я на дух не переносил. Маму тоже видел часто, но толку от этого было мало. Но больше неё я видел своих учителей, которые занимались мной лет с трёх, обучали письму, арифметике, языкам… Ещё у меня был учитель по игре на флейте, с которым я каждый день проводил по три часа. Можешь смеяться, не ударю. Это идиотская традиция нашей семьи – все мужчины в роду играют на флейте, не знаю точно, откуда она берёт начало, но в конце девятнадцатого века уже точно существовала. Но Том и не думал смеяться, спросил удивлённо, с искренним интересом: - Так ты умеешь играть на флейте? – он сел, опёршись на заведённые за спину руки, смотря на Оскара. - Вряд ли я смогу что-то сыграть, даже если захочу. Я всевозможными способами бойкотировал занятия, а в десять лет добился того, чтобы от меня отвалили с ними. - Жаль, я бы послушал, – Том вздохнул и подпёр подбородок кулаком. – Помню, был такой мультфильм «Волшебная флейта», я его любил, там музыка красивая. - И к чему эта информация? - Просто так. Шулейман тихо усмехнулся, не сводя с Тома взгляда, и затем покачал головой. Вот проблемный Том, вредный, но такой забавный и милый. Без него определённо не то, без него было бы скучно, несмотря на то, что жизнь без него объективно веселее и насыщеннее внешними событиями. Кто ещё может быть таким, как он? Никто. Потому что, чтобы быть таким, как Том, нужно быть Томом, или на худой конец Джерри, гениальным актёром. Том в очередной раз переместился, лёг на живот рядом с Оскаром, левую руку вытянул над головой, а правую согнул и упёрся в неё подбородком. И сказал: - Продолжай. Я слушаю. - Ты вообще не можешь сидеть спокойно? – вместо возобновления рассказа спросил Оскар, скользнув по Тому взглядом. - Я ищу удобную позу, - ответил Том, подняв голову, и опустил её обратно на руку, щекой. Шулейман вытянул из пачки на тумбочке сигарету и возобновил повествование о своём детстве: - Папа постоянно работал и никогда не играл со мной, или, может, играл, когда я был совсем маленьким, и я этого не помню. Он только разговаривал со мной, но наше общение было полным отстоем – он говорил со мной не как с ребёнком, а как с наследником, преемником – на темы типа котировок и «подводной» стратегии поглощения. Готовил меня. Или он тупо не знал, как общаться с детьми. Иногда папа рассказывал всё это в юмористической форме или в форме сказки, и тогда было прикольно. Но мне всё равно было интереснее другое. Например, грушевое дерево в саду. Я хотел залезть на него и сидя на ветке съесть плод. – Оскар помолчал секунду и продолжил: - Когда я рассказал об этом папе, он приказал спилить то дерево, а впоследствии распорядился убрать вообще все деревья, на которые я в теории смог бы залезть, чтобы я не сделал этого и не свернул себе шею, и заменить их на те, на которые я забраться не смогу никак. Но я всё равно лазил и ничего себе не свернул, - заметил он, бросив на Тома взгляд, - только один раз упал. Том улыбнулся откровению о грушевом дереве, а после, когда услышал, как отец Оскара поступил с его детским желанием, стало грустно. Ведь прекрасно знал, как это, когда твои порывы задавливают и крылья стягивают. Но Оскар молодец, своего всё равно добился. Он тоже однажды не отступился – когда сбежал на хэллоуинскую вечеринку, о чём тысячи раз пожалел. Хотя уже не жалел. - Няньки никогда не могли за мной уследить. Как сказала одна папе – чтобы удержать меня, меня нужно держать силой, - Шулейман усмехнулся, вспоминая всю ту вереницу [несчастных] женщин, которые в разное время отвечали за него. - Но этого, разумеется, им никто не разрешал. Потому я развлекался, как мог. - А с бабушками и дедушками ты часто виделся? – спросил Том, приподнявшись, опёршись на локти и подперев челюсть ладонью. - Да. Папины родители, дедушка Антоин и бабушка Перрайн, довольно часто приезжали в гости, несмотря на то, как ненавидели мою маму, и на то, что так и не простили папе женитьбу на ней, не помирились до конца. Удивительно, что они вообще меня приняли, но меня они любили. Они погибли, когда мне было шесть, через неделю после моего шестого дня рождения. - Прости… - сокрушённо проговорил Том, опустив взгляд. - Расслабься, - небрежно отмахнулся Оскар. – С тех пор прошли почти двадцать четыре года. Я не плакал тогда и уж тем более не стану этого делать сейчас. Том посмотрел на него с непониманием, удивлённый его интонацией, его лёгким, если не пренебрежительным отношением к смерти родных людей. Вопрос напросился сам собой: - Ты не любил их? - Любил, - так же спокойно, как говорил до этого, ответил Шулейман. – Но почему-то не плакал, ни когда мне сообщили, ни на похоронах, ни после и не помню, чтобы я особо страдал по поводу их кончины. Да и смысл страдать и слёзы лить? – он взглянул на Тома, пожал плечами. – Мёртвых это всё равно не воскресит, они останутся мёртвыми, а живые должны и будут жить дальше. Том не мог определиться с отношением к словам Оскара. С одной стороны, его позиция была ему глубоко непонятна и претила, он сам единственную смерть близкого человека на своём веку переживал так тяжело, что для описания его состояния в то время больше подходит несуществующее слово – переумирал, душа умирала, и казалось, что умерла вслед за отцом-Феликсом. С другой стороны, в его словах был глубокий философский смысл, и его позиция, если подумать, отражала то, как и происходит в жизни – какое бы горе ни случилась, какая бы беда, но, если ты жив, то жизнь продолжается. - А бабушка и дедушка по маме, они… живы? – аккуратно спросил Том. - Наверное, - пожал плечами Оскар. - В каком смысле «наверное»? – вновь занедоумевал Том - В том смысле, что я понятия не имею, живы они или нет. - Ты… Ты перестал с ними общаться после ухода мамы? – предположил Том. - Я и не начинал. Я их ни разу в жизни не видел и даже не знаю, как их зовут, как и дядь-тёть. Мама не поддерживала никакой связи со своей семьёй, а они и не стремились. Или стремились, но прорваться к нам было не так-то просто. - Почему ты не нашёл их, когда вырос? - А на хрен надо? Я не испытываю надобности в каких-то сомнительных родственниках, которых никогда не было в моей жизни. За родню я их не считаю. - Я не видел свою семью девятнадцать лет и вообще не знал о них, но я был очень рад, когда они появились в моей жизни. - Мы с тобой разные люди. Ты заметил? Том не стал спорить. Шулейман продолжил рассказ с того момента, на котором ушёл в сторону: - Бабушка с дедушкой разбились первого августа, а через три месяца ушла мама – вроде в конце октября, не помню точно. Эту историю ты уже знаешь, потому не буду останавливаться на ней. После её ухода началась «весёлая» жизнь. Папа не мог спокойно находиться в доме, где мы жили втроём, и мы уехали в Швейцарию. Там в школу я не ходил, занимался с частными учителями, что меня не радовало, поскольку дома я успел пойти в одиннадцатый класс* и проучиться полгода и мне нравился мой класс, там можно было повеселиться. Папу я видел редко, раз в недели три, мельком. За девять месяцев, что мы там жили, мы сказали друг другу от силы по двадцать фраз. Через девять месяцев папа вернулся во Францию, а меня оставил в Швейцарии, жить с нанятым воспитателем, который был жутко скучным, говорил только по делу, не человек – робот! Осенью меня запихнули в одну из лучших частных школ. И знаешь, что я скажу тебе? Нет больших снобов, чем швейцарская элита. И дети у них такие же. В общем, в коллектив я не вписывался, но не сдавался и старался расшевелить это болото. В итоге все родители объединились и с формулировкой: «Этот еврейский мальчик разлагает коллектив» потребовали моего отчисления. На тот момент мне было девять. - Ты еврей? – неподдельно удивился Том. - Вообще, нет, поскольку еврей – это только по маме, а мама у меня датчанка. Испортила чистейшую кровь Шулейманов, - Оскар коротко посмеялся. - Датчанка? – вновь удивился Том. - Да. Прикинь, мы с тобой в чём-то похожи – в нас обоих по половине скандинавской крови. Так вот, о чём я? Повезло им, что папе в то время было совершенно не до меня, поскольку за такую формулировку их можно было обвинить в антисемитизме, и это был бы грандиозный скандал. В общем, из той школы меня выгнали, сильно я их там достал. Перешёл в другую, потом ещё в одну, и ещё… Всего за время проживания в Цюрихе я сменил четыре школы, но из четвёртой меня не выгнали - и, кажется, даже не успели захотеть выгнать – меня забрали. - Папа часто приезжал к тебе? - Два раза за четыре года. Воспитатель – как его звали? Эдуард – говорил, что папа приезжал ещё, стабильно в пару месяцев. Когда меня не было дома. Разговаривал с ним обо мне, спрашивал, что надо, и уезжал обратно - Твой отец специально приезжал, когда тебя не было? – севшим от шока голосом проговорил Том. - Да. И не надо так глаза таращить. Папа для того и оставил меня там, чтобы не видеть. Я похож на маму, и он не мог меня спокойно воспринимать после того, как она сбежала. Папа никогда не говорил этого прямым текстом, но по другим его словам легко было всё понять, и я прекрасно видел, как он меняется в лице, когда смотрит на меня. У Тома вытянулось лицо, и стало и больно за Оскара, и злость взяла. Да как так можно?! Бросить ребёнка, которому тоже тяжело, ребёнка, которого хотел, из-за своей слабости. Как собаку, о которой мечтал, а потом она что-то разонравилась. Тем временем Шулейман, которого собственный рассказ не трогал, пошёл дальше: - В десять лет, ближе к одиннадцати, меня перекинули в Англию, в Лондон. В Лондоне мне нравилось значительно больше. Там я познакомился с Изабеллой – она училась на два класса младше, но была нормальной девчонкой, какой, собственно, и осталась. С Эванесом – ты должен его помнить – я тоже познакомился в Лондоне, но не в школе, и ещё с парой людей, которые до сих пор в списке моих друзей. А в двенадцать папа решил, что уже готов меня терпеть рядом, и вернул меня домой. Возвращению во Францию я был рад, а вот ему не очень, у меня уже были совершенно другие интересы, что папу очень раздражало. У нас было своеобразное развлечение – когда я делал что-то, что особенно выводило его из себя, он шёл делать генетическую экспертизу по установлению нашего родства – не верил, что я могу быть его сыном, хотя я точно знаю, что на самом деле он в этом ни разу не сомневался. Как раз через три месяца после возвращения домой я его достал, и он показательно потащил меня на экспертизу – до этого он делал их без моего участия – и потом так же показательно усадил рядом с собой в кабинете во время оглашения результатов. Всего он сделал их семь, если я не ошибаюсь, в разных клиниках и странах: первую – когда мне было семь, последнюю – когда мне было пятнадцать. Но в целом, несмотря на такие вот «наказания», папа давал мне полную свободу, искупал вину и старался наладить отношения, но это у него не получалось, поскольку от общения со мной он постоянно срывался – как и сейчас. Дальше – друзья, вечеринки, клубы – весёлая жизнь. В пятнадцать я начал водить – угонял машины у охраны, тогда же решил, что у меня всё это уже в печёнках сидит и мне надо валить из дома. В шестнадцать я получил права и стребовал личную машину. А в семнадцать свалил из дома, сюда, в Ниццу. Папа меня возвращал домой, а я снова уезжал. Когда мне исполнилось восемнадцать, я съехал окончательно, и он наконец-то от меня отстал. Детство закончилось, конец рассказа. Оскар взял сигарету и щёлкнул зажигалкой. Том осмысливал всё услышанное и сказал через некоторое время: - Теперь я понимаю, почему ты такой… - Какой такой? Том посмотрел на парня и качнул головой: - Я не знаю, как тебя назвать, чтобы не оскорбить, а оскорблять тебя я не хочу. Я хочу сказать совсем другое, - он вновь качнул головой. - Мило, - заключил Шулейман, мазнув по нему взглядом. – И правильно, не надо мне устраивать психоаналитический разбор. Потому что я всегда был такой, как есть. Дело не в том, что меня бросила мама и «отказался» папа. Том снова не стал спорить, хотя был не согласен с Оскаром – не может такое не отразиться, просто не может. И думал о том, что ему, оказывается, повезло. Да, Феликс, отец, который был у него в детстве, был ненормальным, совершил преступление. Но – Феликс его всегда любил, он бы никогда его не оставил, он умер из-за того, что его, Тома, не было рядом. Папа-Кристиан тоже не бросил бы его, о нём Том не мог судить с таким размахом, поскольку не так давно они были семьёй, отцом и сыном, но Том видел, как отец обходится с остальными, теми, кто всегда были его детьми, и это о многом говорило. Он может быть строгим и даже жёстким, но только когда того требует ситуация, но главное – он справедливый и в любом случае на стороне самых родных. Мама, конечно, проигрывала отцу, но и она хорошая. А Оскару не повезло (какая ирония!). У него с рождения есть всё, но не было самого главного. Мама не обращала на него внимания и бросила, а папа зашвырнул подальше, с глаз долой, на годы, а потом ещё чего-то хотел и продолжает хотеть, и ещё называет разочарованием. Том подумал, что, будь в его жизни так, спился бы. Потом вспомнил про то, как Оскар пьёт, посмотрел на него внимательно исподволь. Правильнее сказать – пил. Потому что в последнее время Том всё реже видел его с бутылкой или бокалом и помаленьку начал отвыкать от запаха коньяка. Даже в утренний кофе Оскар перестал добавлять любимый напиток на постоянной основе и пил его чистую безалкогольную версию, которая по его словам почти шестилетней давности не имеет никакого смысла. Царило молчание. Шулейман докурил, затушил окурок и, помолчав ещё немного, заговорил, глядя перед собой: - Был один случай. Мне тогда было четыре, мы с мамой отправились на очередной отдых на каком-то острове, не помню, что это было за место. Папа был занят и не мог позволить себе кататься по курортам так часто, как хотела она, а она это дело очень любила. Потому мы с ней ездили вдвоём, это была папина «великая идея», от которой он упрямо не отступался: он надеялся, что совместное времяпрепровождение пробудит в маме материнские чувства ко мне, потому отправлял её на отдых только со мной в придачу. Глупая идея… Том молчал и внимательно, с немым вопросом в глазах слушал. Не понимал, почему вдруг Оскар начал рассказывать ему это – он же уже договорил, сам сказал – и к чему он ведёт. - Мне было скучно и я как всегда доставал маму, как она это называла. В конце концов она выдала своё любимое: «У меня от тебя мигрень» и сказала мне пойти поплавать, а она пока отдохнёт. Был шторм, - Оскар говорил ровно, глядя в себя. Выдержал паузу. У Тома внутри всё похолодело от страшного предположения, о чём эта история. - Несильный шторм. Но много ли надо четырёхлетнему ребёнку? – Шулейман взглянул на Тома и, отвернувшись обратно, продолжил: - Мама не знать об этом не могла, поскольку сидела прямо около окна, за которым был океан. А я обрадовался и побежал купаться, потому что в четыре года мало не только сил, но и мозгов. Какое-то время я успел поплескаться, а потом, понятное дело, волны меня притопили, и меня начало утягивать от берега. Не помню, чтобы я конкретно тонул, я уже тогда хорошо плавал, но под воду уходил и нахлебался вдоволь. Мне повезло, что нас всегда сопровождала охрана, они увидели меня и вытащили. Мама тоже вышла, стояла на пороге и наблюдала, как мне помогают отплеваться и так далее. Равнодушно наблюдала и, по-моему, немножко с разочарованием, а потом, ничего не сказав, ушла обратно в дом. Холод, которой Том ощутил в груди, перерос в истовый ужас. А Оскар подвёл свой рассказ к концу: - Сомневаюсь, что мама осознанно хотела, чтобы я утонул, но, думаю, она бы не плакала, если бы это произошло. - Твоя мама – монстр! – в сердцах воскликнул Том, поражённый его словами до глубины души. – Она… Он запнулся, не зная, можно ли говорить то, что хотел сказать, потому что, как бы там ни было, речь идёт о матери Оскара. Но озвучил: - Сука она, - сказал Том уже обычным тоном, внутри испытывая глубокое презрение к этой женщине. - У тебя есть все шансы подружиться с Эдвином, - усмехнувшись, проговорил Шулейман, посмотрел на Тома. – Он тоже называет мою маму исключительно сукой. Конечно, в разговоре со мной он себе этого никогда не позволял, но я слышал, как он это делает с другими. - А твой отец, как он отреагировал на этот случай? - Сначала он был в гневе. Но потом мама ему всё объяснила, и он простил ей её неосмотрительность. А вот Эдвин хотел пристрелить её на месте и ни единому её слову не поверил. Том покачал головой, не зная уже, что сказать. Не мог понять, как так может быть, что за семья такая у Оскара – конченая; а ведь Пальтиэль казался хорошим и разумным человеком, Том помнил, как трепетал в его присутствии, боясь сделать что-нибудь не то. И не мог понять Оскара, который говорил обо всём этом спокойно, со свойственным ему наплевательством, а местами смеялся. Том взял Оскара за руку и сжал его ладонь в своей. Не мог подобрать правильные слова, да и не нужно слов, тактильно, этим нехитрым жестом причастности и поддержки говорил: «Я с тобой». Шулейман, вопросительно выгнув брови, повернул к нему голову и произнёс: - И жалеть меня тоже не надо. Неуместно. - Я тебя не жалею. - А что ты делаешь? - Утешаю. - Это то же самое, - фыркнул Оскар. - Нет, это другое. - Я тебе уже говорил когда-то: хочешь утешить – нужно что-то весомее. Том помнил, что в качестве утешения устраивало Оскара, и, хотя когда-то это и было очередной смешной только ему шуткой, кивнул: - Я не против сделать. Но потом. - Договорились. И будешь сверху – верхом. Шулейман стряхнул руку Тома со своей и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся с полным бокалом коньяка, сел на кровать. Том взял бокал из его руки и в один присест, по глотку, не поморщившись, осушил его. Оскар молча наблюдал сиё действо, вопросительно выгнул брови к концу и, получив обратно пустой бокал, сказал: - Если ты хочешь добиться того, чтобы я не выпил, напомню: бар у меня большой, а организм у тебя слабый. А алкогольная кома – тяжёлое состояние, нередко приводящее к непоправимым последствиям. - Я ничего не добиваюсь, - ответил Том, качнув головой, чуть нахмурился. Он сам не понял, почему забрал у Оскара бокал. Просто очень захотелось выпить – не алкоголя, жидкости, а под руку попался только принесённый им коньяк. Том и вкуса-то не почувствовал, от которого обычно воротило. - В таком случае – неси новый бокал, - рассудил Шулейман. – Ты же помнишь правило: кто нагадил, тот и исправляет? – добавил он, сощурившись, ухмыльнувшись. Том хотел бы заупрямиться, возмутиться, но не стал, потому что это честно – он выпил то, что Оскар принёс для себя, он должен возместить. Поднялся с кровати и пошёл за коньяком. Второй бокал Шулейману тоже не удалось выпить самостоятельно, Том отпивал у него по глотку и вылакал половину. Во второй заход к бару Том поступил умнее и принёс в спальню сразу бутылку. А второй бокал не подумал взять, он так и остался один на двоих. *Отсчёт классов в школах Франции идёт наоборот, то есть первоклассник идёт в одиннадцатый класс, а выпускник оканчивает первый.